Виноваты звёзды

      Уанс так соскучился по этому: когда они с братом были подростками, то создали свою микрогруппу, купили самые дешёвые гитары, сделали барабаны из картона и изоленты, приклеили к стенам упаковки из под яиц для акустики и записывали свои позорные хиты в гараже дяди Уэбба. Уанслер вспоминает это время с теплотой. Гридлер тогда заканчивал старшую школу экономики, а он сам тусовался в средней, не понимая, откуда подростку в пятнадцать лет знать, кем он хочет быть в будущем. Это Гриду повезло — тот каким-то образом понял, что хочет открыть свой бизнес и наёбывать людей на деньги, а Уанслер знал только то, что ему не хочется сдавать экзамены и лишь бы летние каникулы длились вечно, чтобы с пацанами на великах гонять. Ну и играть в гараже с братом — в этом было особенное удовольствие, записываться с дерьмовым вокалом, под глухие барабаны и потом сводить несколько часов подряд, потому что его вокал, в отличие от Гридлера, звучит просто отвратительно. Грид в принципе во многом его превосходил, лучше него Уанслер умел только устраивать драки в школе и приседать учителям на уши, лишь бы те поставили ему высокую оценку.       И вот опять: гитара, кажется, коллекционная — Уанслер даже не спрашивает, откуда Грид ее достал и держит как драгоценность, наверняка стоит херову тучу денег; барабаны — уже не из изоленты и дешевого картона, дорогущий микрофон, богатая акустика, басс. Он проводит по металлическим струнам уже и забыв это клевое ощущение, когда подушечки стираются до крови и откровенно балдеет. Да, Гридлеру стоило стать самым богатым человеком в этой проклятой стране хотя бы ради того, чтобы они могли записывать свои дерьмовые хиты теперь на богатой аппаратуре.       Он с чувством делает запил, почти роняя крошку на колено — она вибрирует в его руках, звенит сочными звуками, что ласкают слух. Гридлер наблюдает за ним с ласковой улыбкой.       — Совсем как в детстве, да?       — Шутишь? Да я такой гитары в жизни не держал, — он с нежностью проводит по корпусу, задевая струны и едва не закатывает глаза — как же она мурчит. — На такой только до-ми-соль грех играть.       — Именно поэтому ты и не басист.       — У меня был потенциал, — Уанслер падает на диван, качая головой. — Так, глядишь, нормальными музыкантами станем. Бросишь свой бизнес и уедем гастролировать по миру.       — Лапать девчонок, бухать и колоться? У рокеров зачастую печальная судьба.       — Зато их не преследуют экономические кризисы, — Гридлер от его слов только морщится и садится рядом, закидывая руку на плечо. — Чё твои аналитики говорят? Когда новый пузырь?       — Когда экономика перегреется.       Уанслер сделал вид, что понял, хотя с трудом представлял, что должен значить перегрев экономики. Очередная заумная хрень, которой его старший брат обожал сыпать, он этого дерьма наслушался еще со старшей школы — Гридлер тогда только поступил в престижный университет на экономический, а разбрасывался своей терминологией так, будто уже диплом пишет. Он вспоминает о том времени с тоской: тогда они почти не виделись, редко общались и их драгоценная группа под названием «Радио смерти» объявила о своем распаде, вместе с изолентными барабанами и приклеенными к стенам картонками из под яиц. Зато через год мать запихнула его в тот же университет и они жили под одной крышей общаги, лабая на гитаре и действуя старостам общаги на нервы. Спасало, наверное, их только то, что Гридлер и был одним из старост, за что многие их шалости сходили им с рук.       Он с болью проводит по жестким струнам, чувствуя, как стираются подушечки пальцев и широко улыбается, откидываясь на брата.       — Нам надо записать хит.       — Такой же дерьмовый, как и в детстве?       — Нет, — Уанслер фыркает. — Нормальный. С нормальной музыкой, сведением, вокалом. Ты за микрофоном, я с гитарой, — он видел, как Гридлер с сомнением скривился, явно взвешивая все причины для отказа. Он надавил. — Давай, Грид. Кто знает, может станем рок-звездами и твой бизнес станет менее прибыльным, чем наши гонорары за выступление.       — Назови мне хоть одного музыканта, который богаче всех этих придурков с Уолл-стрит.       — Ты один из этих придурков, не забывай.       — Я не банкир.       — Сути не меняет. Ну давай, — он вскакивает, делая внезапный запил и, скользя в носках по полу, подлетает к усилителю. — Щас как запишем трек, выложим на все площадки под старым никнеймом и станем знаменитостями.       — Я давно не пел, — он своими глазами видит, как Гриндлер неуверенно потирает шею, отводя взгляд. Чтобы его брат в чем-то сомневался? Такое он видел впервые. — Не думаю, что это удачная затея, Уанс.       — А ты не думай, хватай микро и ори, как в детстве.       — Уанс...       — Давай-давай, я может и не твой бизнес-партнёр, но мое слово тоже много что значит.       — Например?       — Например, Гридлер Уокер, поднимай свою задницу и тащи к микрофону.       Он стащил со стеклянной полки медиатор и уже менее боязно царапнул им по струнам, зажимая аккорды. Набросать небольшой луп много ума не надо, но вот сделать его рвущим... у него в голове заедает простенькая мелодия: бой шестерка, баррэ, ре-соль. Мелодия льется из под пальцев, бьет по струнам — раньше они шутили, что после всего, что сделали со своими гитарами, они обязаны были на них жениться. Нельзя делать с ней такие вещи, а потом отставлять в позорный угол — говорил ему Гридлер, любовно задевая струны не только гитары, но и сердца Уанслера. Говорил, что это не просто инструмент, видел в этих кусках металла и пластика нечто большее, чем просто железо и звуки. Сначала Уанслер не понимал, в свои пятнадцать он с трудом мог осознать, как у гитары может быть душа или нечто подобное, но когда он начал с ней едва не спать со счастливой улыбкой, тогда и понял, о чем была речь. Инструмент становится родной душой.       Ему было восемнадцать, когда он признался Гриду в своих чувствах — написал музыку, излил все свои чувства на бумагу и спел, словно посвятил все это своей однокурснице.        Держать тебя за руку в темноте Ты снег в моей комнате Слова окурками растают по весне Я, кажется, влюбился в тебя За руку в темноте Ты снег в моей комнате              Гридлер был достаточно умным для того, чтобы понять, что никакой однокурсницы не существует и в помине. А потом случилось то, о чем Уанслеру потом снилось в ночных кошмарах: они отдалились, Гридлер словно только и пытался разорвать все существующие связи, переехал в другую комнату к своему однокурснику, избегал в кампусе и делал все, чтобы их больше ничего не связывало. Это было больно, это было как молотком по зубам, но именно на подобное он в конце концов и рассчитывал. Потом долгие полгода, когда в его жизнь ворвались мигрени, таблетки и все прочие шалости студенческой жизни. Он таскал с собой подаренную Гридлером гитару, дрочил струны на тусовках, мешал порошок с алкоголем и надеялся, что его вышвырнут из универа как можно скорее. Кажется, в один из таких дней он почувствовал себя особенно дерьмово, он не знал, что в голову ударило раньше: сидр или дешевый порошок, купленный у знакомого-знакомой, но тошнило кошмарно, голову крутило как волчок, он еле мог стоять на ногах. Тогда-то давние братские узы и дали о себе знать.       Он не помнит, как оказался над унитазом и какого черта его держал Гридлер, но слезы сами покатились по щекам. Он ревел, блевал, цеплялся за родные руки и шептал хриплым голосом извинения, готов был сделать со своими чувствами что угодно, даже исчезнуть из этого мира, только бы все наладилось, только бы этот игнор прекратился. Его рвало дрожащими фразами и просьбами не уходить, когда родные руки прижали его к себе — это было совсем как в детстве, когда он падал и разбивал колено. Старший брат всегда был рядом чтобы успокоить, сказать, что это мелкая царапинка и всунуть ему в пальцы мороженое, широко улыбаясь.       — Ладно, черт с тобой, — он улыбается, а Грид снимает свой зеленый пиджак, бросая его на диван. Закатывает рукава рубашки и вслушивается в приятный мотив. — Хорошо звучит.       — Давно в голове крутится, после «Виноваты звезды» вообще отпускать не хочет.       — Не знал, что ты любишь мелодрамы.       — Вся моя жизнь мелодрама, — он со смехом закатывает глаза. — Виноваты звезды, виновато лето в студенческие годы.       — Виноваты звезды, виновато лето, — Гридлер смакует строчку, выравнивая стойку микрофона. — Виноваты сигареты.       Его голос настолько плавно изгибает звуки, Уанслер откровенно балдеет, заслушиваясь и испытывает яркий порыв вдохновения. Потом записать барабаны, возможно пианино наложить...       — Меня рвет на части, — он проводит неясные параллели с собой и с тем временем, улыбается еще шире и ностальгия топит его.