Rendez-vous

      Петр Антонович Голубцов, человек в высшей степени приличный, при хорошей должности и отец семейства, только что возвратился вместе с супругой со званого обеда в честь именин сослуживца и, снимая свое летнее габардиновое пальто, сунул руку в карман, где как будто что-то зашелестело, и вытащил оттуда сложенный вчетверо листок писчей бумаги.       «А, это список покупок, что жена третьего дня мне вручила, а я забыл, куда его засунул. То-то она сердилась, то-то губы дула да нос морщила, а он вон где. И как я его проворонил? — пронеслось в голове Петра Антоновича, и он крикнул уж было:       — Маша, я его нашел!.. — да так, поперхнувшись, и застыл на месте, потому что развернул листок и прочитал:       «Я Вас люблю.       Я Вас люблю так, что далее молчать не имею сил…»       «Батюшки-светы, что такое?» — весь подобрался Петр Антонович, оглядываясь на дверь в гостиную, откуда слышались голоса жены и детей.       — Что, Петя? — откликнулась жена. — Что ты там нашел?       — Так, ничего. Пустое, — поспешил заверить Петр Антонович и, бросившись в кабинет, зажег масляную лампу и стал читать дальше:       »…Вы должны знать, как безмерно Вы любимы, какая страсть кипит в груди моей.       Я отбрасываю прочь соображения разницы в возрасте, которая для меня не имеет никакого значения, и все иные соображения, которые остановили бы многих, но не меня. Тот, кто осудит любовь — жалкое ничтожество, не знавшее ее.       Более я не смею доверить бумаге.       Молю Вас выслушать меня и решить мою участь. Будьте завтра в восемь часов в беседке, что в конце кленовой аллеи городского парка. Мое счастье будет беспредельно, если я услышу Ваше «да». И, уверяю Вас, Вы не раскаетесь в этом, ибо познаете со мной истинное блаженство.       В случае Вашего отказа я знаю, как мне поступить.       Навеки Ваш М.»       Сердце Петра Антоновича затрепыхалось как рыба на крючке. В боку закололо. Голова закружилась.       «Что за дьявол? Как есть любовная цидулка. Да ведь от кого? «Навеки Ваш…» От мужчины?! »       Петр Антонович достал большую круглую лупу в бронзовой оправе и тщательно изучил почерк.       «Несомненно, почерк мужской. Твердый, крупный, четкий. И сам тон письма вовсе не женский. М-да… Ошибкой ко мне попало, а истинный адресат — какая-нибудь дама? Но мое пальто с дамским никак не спутаешь даже с пьяных глаз, а письмо несомненно на обеде у Карасевичей мне в карман и подложили».       Петр Антонович достал из шкапчика графин, налил рюмку коньяку, выпил, пожевал забытую на блюдце усыхающую дольку лимона.       Любовное письмо он получал лишь однажды, в университетской юности, от одной романтически настроенной и экзальтированной особы… Ах, да что там! Давным-давно быльем поросло. А за восемь лет примерного…ну да, примерного, не считать же мимолетные грёзы об актрисках и балеринах чем-то предосудительным?.. примерного супружества он ни разу с женой не расставался на такое время, чтобы писать письма, а не хозяйственные записки. Жена была на десять лет моложе, ей только минуло тридцать два года, миловидной прелести она еще не утратила, и Петр Антонович был вполне всем доволен — монотонным течением дней, вереницей обедов, ужинов, покоем и отрадной скукой.       Петр Антонович подкрепился еще одной рюмкой коньяку, сел в кресло, перечитал письмо очень внимательно.       «Фу-ты ну-ты… «Вы должны знать, как безмерно Вы любимы, какая страсть кипит в груди моей… познаете со мной истинное блаженство». Нет-с, дамам не пишут с такой прямотой. Слишком, слишком уж без всяких вуалей, без флера, без околичностей — сразу к делу…»       Он приложил ладонь к лицу — отчего-то оно пылало.       «Подкинуть этакое послание уважаемому человеку, отцу семейства — с какой целью? Что за роль он разыгрывает? Пошутить? А, может, того хуже: ruiner sa réputation? Так это же подлость! За это можно вызов схлопотать!»       Взгляд Петра Антоновича вновь упал на первые строки письма.       «Я Вас люблю так, что далее молчать не имею сил…» — прочитал он, прислушиваясь к глухим ударам сердца. — Да нет, тут не игра, тут истинное чувство… От души письмо написано. Едва ли это шутка…»       Петр Антонович выпил третью рюмку, но в кресло не вернулся, а сел за письменный стол к лампе и разглядел письмо на свет: нет ли там каких знаков. Но ничего не было, кроме бумаги, чернил и слов любви.       «Чувство несомненное. Но почему к мужчине? Случается, конечно, но чтоб вот так, с бухты-барахты, во весь опор налетать!.. Это, батенька, деморализация, — мысленно обратился он к своему таинственному и, видимо, совершенно потерявшему голову адресанту. — Порядочные люди так не делают. Как человек опытный, скажу: не отведав броду, не суйся в воду. Что с того, что даже венценосные особы бывают замешаны в подобных связях? Это же не значит, что можно к любому… эхм…понравившемуся мужчине, да еще женатому, подъезжать на этакой козе».       Дверь приоткрылась, в кабинет заглянула жена:        — Петя, уж поздно. Дети уложены, и я иду спать…       — Иди, душенька, я сейчас… — ласково сказал Петр Антонович, но рука его сама собой суетливо дернулась.       — А что за письмо у тебя?       — Из присутствия передали.       — А, вечно этот фон Функ тебе покоя не дает даже в гостях!.. — с милой манерностью протянула Маша. — Ну как угодно, я ужасно устала. — Она скрыла ладонью зевок и вышла.       «Да уж, фон Функ… Уж кто-кто, так точно не он… Вот так штука, вот так фунт! Кто угодно, но не Функ… Экая дрянь в голову лезет, да еще в рифму. Не изорвать ли да в печку — и делу конец! — пронеслось в голове Петра Антоновича, но, слегка скомкав листок, он остановился: «Нет, утро вечера мудренее. Надобно все же разобраться, кто это написал».       Усталость поборола волнение, глаза слипались, и, спрятав письмо в надежно запертое от чужих глаз и рук место — встроенный в стену сейф, — он отправился в спальню.       Проснулся Петр Антонович необычайно рано для воскресного дня, потребовал кофе в кабинет и открыл сейф с намереньем поступить радикально — сжечь скандальное послание, как и не было ничего. В самом деле, что за ребячество: вчера едва ли не до полуночи маялся над ним, в лупу разглядывал!       Он выхватил сложенный вчетверо листок из стопки важнейшей переписки, закрыл сейф, хотел тут же порвать, но прежде развернул, чтобы по ошибке не уничтожить другую бумагу.       «Я Вас люблю.       Я Вас люблю так, что далее молчать не имею сил…»        Опомнился Петр Антонович лишь в кресле у окна, когда в третий раз перечитывал:       «Я отбрасываю прочь соображения разницы в возрасте, которая для меня не имеет никакого значения, и все иные соображения, которые остановили бы многих, но не меня. Тот, кто осудит любовь — жалкое ничтожество, не знавшее ее…»       Он разгладил примятый листок, тщательно сложил его, снова развернул.       «Да кто же это мог написать? Разница в возрасте, которую он упоминает, вся эта пылкость — значит, он меня существенно моложе. Но кто это? «М» — первая буква имени, надо полагать? Или фамилии? Так ведь у Карасевичей ни у кого не было ни того ни другого на «М»! — Петр Антонович наморщил лоб, перебирая в уме бывших на вчерашнем обеде мужчин, со многими из которых он имел долгое знакомство или дела по службе. — Но если отбросить пока подпись, которая больше похожа на кудрявую загогулину, может, он этак затейливо расписывается, — то кто ж? Савин, Вульферт и Чмыхов отпадают по возрасту, всем за пятьдесят. Разве что разница в иную сторону, так это курам на смех, чтоб на седьмом десятке… Тогда фон Функ и подходит, ему шестьдесят пять, — Петр Антонович фыркнул, вообразив своего чванливого, раздражительного, страдающего несварением и совершенно лысого начальника в роли романтического ухажера, по наущению врага человеческого воспылавшего страстью к своему полу. — Ну, глупости прочь… Кто остается? Хозяин дома Карасевич? Чепуха. Почтмейстер Шандыбин? Да мы с этим пронырой друг друга едва терпим. Штадт-физик Габлиц? Язвительная каналья, слова доброго ни о ком не скажет, и ему бы только за воротник залить. Присяжный поверенный Новицкий? Две недели назад женился на прехорошенькой богачке — какого дьявола ему еще?»       »…все иные соображения, которые остановили бы многих, но не меня» — еще раз перечитал Петр Антонович. — Ясно теперь, что за соображения… А не думаешь ли ты, друг ситный, что с такими соображениями можно получить не rendez-vous, а rififi? Как же он, кто бы он ни был, вообще решился на этакое объяснение? Рисковый субъект, однако… Но кто он, кто?»       И тут Петра Антоновича осенило.       Не тот ли это красавчик, что явился чуть позднее других, и дамы на него немедленно вытаращились…то есть, обратили свои взоры, даже Машенька лениво голову повернула. А он, усаженный хозяйкой напротив Петра Антоновича с супругой, то вскидывал почти в упор взгляд ярких, словно углем обведенных, глаз, то опускал ресницы как будто смущенно, и Петр Антонович тогда же вспомнил, что видел его недавно и в театре, и на бульваре… Приметная физиономия, ничего не скажешь: брюнет, брови вразлет, черкесские глаза, аккуратные, словно тем же углем наведенные, усики.       «Вот оно что! — даже хлопнул себя по лбу Петр Антонович. — Эти встречи были неслучайны, и в гости к Карасевичу он, может быть, и явился ради того, чтобы передать письмо. А после в стуколку мне проиграл пятьдесят рублей!.. И как-то так странно проиграл, как будто был в растерянности или в смущении… И все поглядывал да поглядывал, будто исподтишка, а чуть наткнется на мой взгляд, так в свои карты носом и зароется… »       Но как такой молодой щеголь мог влюбиться в человека вдвое старше, с проседью, с брюшком…       Петр Антонович подошел к зеркалу, повернулся и так, и этак, расправил плечи, одернул полы домашнего сюртука. Право, не такое уж и брюшко, самая малость, у иных тридцатилетних такое же.       Он коснулся лба, разглаживая морщины, не слишком-то и заметные, провел расческой по волосам, подкрутил усы.       «Если по совести сказать, я еще совсем не стар и вовсе не так плох, чтобы в меня нельзя было влюбиться. Да и любовь, как известно, зла — вдруг как обухом по голове стукнет, и полюбишь, и потащит тебя будто за обе ноги в этот омут… Но как мужчина влюбляется в мужчину? Как это вообще случается до такой степени, чтобы добиваться взаимности и очертя голову писать любовные письма?»       Ни на какое рандеву Петр Антонович, конечно, не пойдет, но чертовски любопытно, что за гусь этот М. и правильно ли он угадан.       «А кому еще быть? Больше некому, — рассудил Петр Антонович. — И до чего хорош собой, мерзавец. Глаза мечут искры, губы — лук Купидона… Да-с… Отсыплет же природа иному полной мерой! Но все же — что он такое? Письмо страстное, смелое, напористое… А сам-то каков? И что бы он сказал при встрече? Ведь не может же он не допускать, что меня его записка возмутит. На что он рассчитывает? Неужели думает, что любой все бросит и поскачет к нему на свидание. Вот дурень-то!»       За обедом Петр Антонович то рассеянно тыкал вилкой и никак не мог подцепить кусок огурца, то уронил нож, а пока лакей бегал за чистым, добавил к жаркому не белого соуса с цветной капустой, а взбитых сливок.       — Что с тобой, Петя? О чем ты задумался? — спросила жена.       — Так, ни о чем… Голова болит, — весьма натурально соврал Петр Антонович, да и не то чтобы большая это была ложь: голова у него нисколько не болела, зато царил в ней совершенный кавардак.       После обеда Петр Антонович вышел прогуляться и каким-то удивительным образом оказался возле парикмахерского заведения, где в полной рассеянности велел себя подстричь и уложить волосы с фиксатуаром, потом все в том же полузабытьи наведался в «Парижские новости» и вышел оттуда с коробкой, в которой лежал самый модный галстук и элегантные перчатки. На пороге парфюмерной лавки он остановился: «Эк меня занесло-то. На кой мне парфюм?» Но звякнул дверной колокольчик, и ноги Петра Антоновича сами собой переступили через порог.       «Все, довольно. Пора домой возвращаться», — кое-как собрался с мыслями Петр Антонович.       Но враг человеческий силен и потому с легкостью поволок Петра Антоновича еще и к ювелиру.       Вернувшись домой в шестом часу, Петр Антонович узнал, что жена с детьми отправились на прогулку, и стал неторопливо, будто даже нехотя, переодеваться.       «Что же он сейчас поделывает, интересно. Тоже одевается, поди. На часы поглядывает. Думает: придет, не придет. Жди, как же. Делать мне нечего — бегать к тебе в беседки».       Петр Антонович примерил один сюртук, потом другой, потом переменил брюки и теперь остался доволен своим костюмом. Повязывая новый галстук-пластрон и закалывая его новой жемчужной булавкой, он придирчиво взглянул на свое отражение: «Весьма недурно. Хорошо француз подстриг, и этот галстук мне к лицу, придает свежести… Ну-с, пойду прогуляюсь в парке».       Народу в парке было множество, играла музыка, все то и дело встречали знакомых, раскланивались, покупали детям леденцовых петушков, а дамам — букеты пармских фиалок.       Петр Антонович вышагивал весьма элегантно, рука удобно и приятно касалась благородной древесины трости. Вскоре он заметил, что на него обращают внимание и дамы, и даже некоторые господа.        «Вот что значит привести себя в надлежащий вид, — подумал Петр Антонович. — А то киснешь в своем присутствии как груздь в кадке. Конечно же, не иду я ни на какое рандеву. Иногда человеку нужно побыть одному, пройтись, поразмыслить…»       Поразмыслить, разумеется, совершенно необходимо, вот он и размышлял: «Но как же его зовут? Карасевич представил его, но как-то скороговоркою, я не запомнил ни его имени, ни фамилии, а потом переспрашивать было неловко, за картами совсем не о том думал. А если это не он, не этот брюнет с купидоновым луком? А кто ж тогда? За тем поворотом уже и беседка будет видна… Я лишь взгляну издали, чтобы проверить свою догадку».       Тут он заметил, что впереди мелькнул стройный мужской силуэт и скрылся в аллее, обсаженной густыми старыми кленами.       Сердце Петра Антоновича внезапно так забилось, что он вынужден был остановиться и отдышаться. Ничего более опасного, загадочного, волнующего и увлекательного с ним никогда не происходило. Вполне можно предугадать, чего ожидать на свидании с дамами, какие бы они ни были — застенчивые, легкомысленные, серьезные, смешливые, неопытные или весьма искушенные. Но что может произойти на встрече с мужчиной? Ну, в нынешнем случае ясно что: старший и лучше знающий жизнь по-отечески… нет, по-братски… скорее, по-дружески пожурит более молодого за чрезмерную опрометчивость, за безудержную пылкость, даст добрый совет. Нет, Петр Антонович не скажет ему ничего жестокого, ничего обидного, никакой морали, напротив, предостережет от дальнейших необдуманных поступков.       «А вдруг он сходу заключит меня в объятия, и, того более, поцелует? — при этой мысли Петра Антоновича бросило в жар, и он был вынужден остановиться, снять шляпу, вытереть со лба пот и даже обмахнуться шляпою, как веером. — Страсть так и кипит в его словах. А ну как сразу кинется ко мне?»       Петр Антонович, как и многие, не раз целовался с мужчинами, но исключительно по-дружески и по-родственному — при встрече после долгой разлуки или христосуясь на Пасху. Теперь же он представил полумрак беседки, из которого выступит стройная мужская фигура, вообразил, как задрожат тянущиеся навстречу сильные руки, как крепко обхватят, и губы…       «Хм… Я так все это обдумываю, будто точно собираюсь встретиться с ним лицом к лицу… Ну, ну, незачем же. Я все же женат. Нехорошо. Хотя что такое один поцелуй? Пустяк. Можно же хоть раз испытать настоящий поцелуй со своим полом? Грех невелик. А такой случай может больше никогда мне и не представиться. А от жены я и так ни на шаг не отхожу, что ей сделается-то?»       Отбросив, наконец, все колебания, но с трудом унимая дрожь, Петр Антонович ступил на аллею, ведущую к беседке, и ему издали сразу же показалось, что между белых, местами облупившихся колонн, мелькнула высокая человеческая фигура.       Решимость тут же куда-то испарилась. Сунув руку в карман за платком, Петр Антонович нащупал сложенный листок бумаги, который будто ожег его пальцы. Снова взглянул на беседку: человек в ней не сидел на месте, а ходил туда-сюда в явной ажитации.       Петр Антонович быстро вытащил письмо, чтобы убедиться, что речь шла именно об этой беседке: да, она самая, в конце кленовой аллеи.       И тут его взгляд выхватил последнюю строку письма: «В случае Вашего отказа я знаю, как мне поступить».       Что это значит? На что он намекает, однако? Неужто вздумал застрелиться?       Как громом пораженный этой догадкой, Петр Антонович устремился в беседку самым быстрым шагом, на какой только был способен без одышки и колотья в боку.       Скорее, скорее! А то неровен час сделается с ним приступ черной меланхолии от неразделенной любви, выхватит пистолет из кармана — и готово дело.       Вот, уже беседка совсем рядом. И никакой ошибки: в беседке он и был, тот красавец-брюнет — из компании гостей Карасевича, из театра и с бульвара.       Завидев Петра Антоновича, он сию секунду перестал мерить дощатый пол нервными шагами и замер как вкопанный. Красив был, как журнальная картинка, но зато побледнел так, будто его лицо мукой обсыпали.       — Вы?.. — выдохнул он, широко распахнув свои черные глаза, и без того преизрядные.       Не верит своему счастью, дурачок, со странной теплотой в груди подумал Петр Антонович.       — Я, — подтвердил он.       Красавец, казалось, готов был потерять сознание и даже слегка пошатнулся.       «Вот ведь до чего чувствительный!»       Петр Антонович схватил его за плечи, заглядывая в лицо, на котором мертвенная бледность постепенно сменялась жарким румянцем.       — А вы что же, не ждали меня? А? Думали, не приду? — спрашивал Петр Антонович, слегка встряхивая молодого человека за плечи. — Не всякий пришел бы, это верно, но я решил увидеться с вами. Простите великодушно, запамятовал вашу фамилию.       — М-мурин, — проговорил тот, с трудом овладевая собою.       — А звать вас как?       — Дмитрий Степанович.       И он вдруг сбросил с себя руки Петра Антоновича, отступил на шаг и взглянул уже не в крайней растерянности, но вполне осмысленно и с достоинством:       — Я к вашим услугам, господин Голубцов. Где и когда вам будет угодно.       Петра Антоновича разобрал смех. Вот молодежь! Страсти кипят, а потом как обдумают, во что ввязались, сразу в другую крайность бросаются.       — Вы что же, думали, я вас на дуэль вызову?       — Но…       — Да с чего бы?       — Но вы же…по поводу письма?       — Разумеется. Вот оно.       Мурин зажмурился, как будто не в силах взглянуть на сложенный вчетверо лист бумаги.       — Ах, вот что… — невнятно пробормотал он, и его яркий взгляд потускнел.       — Это же вы написали, верно?       — Да, я.       — Послушайте, что вы как будто сам не свой? Уверяю вас, не случилось ничего страшного. И я вовсе не собираюсь вызывать вас. Любовь — штука коварная и непредсказуемая.       — Да.       — Налетает ведь как буря.       — Да…       — Но бури бушуют недолго.       — Да…       Петра Антоновича охватила такая острая жалость к молодому человеку, он показался ему таким красивым и таким несчастным, что Петр Антонович сам обнял его:       — Все пройдет, Дмитрий Степанович, все уладится. Вот вам на память. — И Петр Антонович с жаром поцеловал его в губы. Не совсем ловко вышло, но хорошо, как-то по-особенному сладко.       И можно было смело утверждать, что на Мурина этот поцелуй произвел совершенно незабываемое, даже оглушительное впечатление. Он ничуть не воспротивился — то ли от удовольствия, то ли от крайнего смятения, то ли от того и другого разом.       Вот ведь молодо-зелено, снисходительно помыслил Петр Антонович.       — Ну-ну, — похлопал он по плечу ошеломленного Мурина.       — Что вы делаете… — растерянно пробормотал тот.       «Может, и правда не стоило, теперь будет мучиться неудовлетворенной страстью», — опомнился и Петр Антонович.       — Ну, не будем киснуть, как барышни. Ничего плохого не случилось.       — Вы отдадите мне письмо? — сдавленно произнес Мурин.       — Извольте.       «Эх, надо было списать на память. Да что уж».       — Вы позволите задать вам один вопрос? — после некоторого колебания сказал Мурин.       — Спрашивайте.       — Она сама вам его отдала?       — Кто?       Редко, очень редко выпадает увидеть на чужом лице такую игру чувств и такое напряжение мысли, какие увидал Петр Антонович Голубцов на лице Дмитрия Степановича Мурина.       Спустя час или два господин Карасевич вышел в гостиную, удивленный довольно поздним визитом своего сослуживца.       — Что стряслось, Петр Антонович?       — Ничего не стряслось, но я где-то обронил список покупок, которые жена составила мне на время поездки в Москву. Уж не у вас ли? Я был тут неподалеку и завернул спросить.       — Хм. Тихон!       Тихон не замедлил явиться.       — Не видал ли ты где-нибудь на полу листок бумаги… На что он похож, Петр Антонович?       — Обычная почтовая бумага.       — Как же-с, видал-с, — степенно ответил Тихон. — Вчера лежал на полу в прихожей как раз под тем пальто, что висело на вешалке.       — И где он, этот листок?       — Я в карман того пальто осторожненько и положил, чтобы в сутолоке не затерялся.       — А, вот что! — воскликнул Петр Антонович. — А я туда и не заглянул!       — Ну, раз все выяснилось, то не выпить ли нам коньячку? — любезно предложил Карасевич.       Поздней ночью, лежа в постели и слушая тихое дыхание жены, которая спала как невинное дитя, Петр Антонович смотрел в темноту и думал, чем может закончиться дело.       Должен ли он вызвать на дуэль юношу, написавшего столь дерзкое любовное письмо его жене? Пусть оно не попало в ее руки, факт остается фактом. Но и приставания с объятиями и поцелуем со стороны Петра Антоновича тоже были фактом.       «Черт его знает, что тут делать», — справедливо заключил Петр Антонович.       Так и не последовало никакого вызова.       Мурина он видел еще раз, в театре, и тот не отвел взгляд, напротив, посмотрел на Петра Антоновича без замешательства, внимательно, с интересом, со значением, как будто хотел что-то сказать. А потом говорили, что он уехал в Петербург.