Страницы одной книги

Жизнь и сновидения - страницы одной и той же книги Артур Шопенгауэр 20.05.2008. Мартас-Винъярд. Арендованный форд мягко тормозит на подъездной дорожке. Безмолвный дом дремлет перед ними в объятьях лоз дикого винограда, оберегаемый взводом статных вязов, укутанный в органзу из легчайшей мороси. Калитка подаётся с тихим обиженным скрипом, ключ дожидается хозяев на привычном месте - под третим слева от угла горшком, в котором когда-то буйно цвела алая азалия. Два плавных поворота ключа в замке. Дом встречает запоздалых гостей расслабленным беззвучием, кроткой радостью вперемешку с затянувшимся ожиданием. Время здесь будто замерло всего на миг и застыло на десятилетия. Всё осталось таким, как он помнит. Каждая мелочь на своем месте. Идеальная чистота, педантичная симметрия. Только бархатная пыль устилает воспоминания дорогим узорным ковром. Выключатель щёлкает вхолостую. - Малдер, я же говорила, что приезжать на Виноградники за полночь - это плохая идея. - она расстроенно поджимает губы. - Видимо, что-то с проводкой. Я разберусь утром. Скалли, понимаешь, мне было важно оказаться здесь именно сегодня. Нашему сыну исполняется семь. Такая серьезная, важная дата. Я бы всё отдал сейчас, чтобы полюбоваться на него хотя бы издали! Но... - Малдер... - Хм... за неимением лучшего, я хочу прикоснуться к своему первоисточнику, что-то решить и переосмыслить, начать нечто новое для себя... для нас... Вспыхнуть заново. Её ладонь привычным жестом согревает его предплечье, затем касательно скользит по щеке. Он, как всегда, прикрывает веки, погружаясь в ощущения и идёт всё глубже и дальше вспять по тропинке памяти, где сердце скидывает обороты и позволяет себе пропуски. Вдыхает прошлое, осязает кончиками пальцев гладкий сатин кухонной шторы, теплый не глазированный ободок керамической кружки, темный орех дверного проёма, отыскивая ломаные насечки, а рядом первые буквы имён - Ф и С; угадывает в полутьме искрящий васильками мелкий узор на обоях, натыкается в серванте на сосуд с округлыми формами, лениво глянцево переливающийся в скудном свете. - Знаешь, Скалли, это летнее вино. Я не рассказывал, что мама закупоривала в самые знойные дни года по несколько таких бутылок? Стеклянный сосуд бережно, словно сокровище, перекочёвывает в руки Даны. - Этикетка почти стёрта, не разберу, какой год. - Я знаю какой. 1973-ий. Последний из счастливых... - Так, уже действительно очень поздно. Я на кухню - попробую разогреть наш походный ужин, а ты сними чехол с дивана, раздобудь плед потеплее, чистое бельё и хотя бы пару свечей. Он покорно отвечает улыбкой. Свечи зажжены. Три в тяжёлом бронзовом подсвечнике на столе, ещё три на подоконниках. Зябко, влажное дыхание оседает на витражных окнах, в которых застенчивый рассвет разгорается в унисон со свечным пламенем. С кухни доносятся стук посуды и дразнящие, такие домашние запахи еды из милого полуночного кафе. Он ложится на диван, продолжая очарованно смотреть одновременно вокруг и вглубь себя. *** - Проснись! Напротив него, прямо тут, на ЕГО постели сидит, скрестив ноги и положив золотистую головку на пухлые, розовые ладошки маленькая девчушка. - Ну ты и дрыхнешь, Уильям Скалли! Из пушки не разбудишь! - Кто ты? - Вот балбес! Твоя сестра, конечно, но я появлюсь на свет только в конце 2018-го. Он непонимающе хлопает глазами. - То есть через десять лет? Это же почти пол жизни! Реки пойдут вспять, растают льды Антарктики, упадёт метеорит и.... - Нет, это всего лишь десять лет того же самого века, в котором родился ты. И, да, конец света не наступил и не наступит, можешь не переживать. Уильям озадачено задумывается. - Допустим, но если тебя ещё нет, как мы можем так запросто разговаривать? - А вот теперь запоминай. Ты особенный, Уилл. Не просто особенный, как, например, для мамы с папой, а чуть-чуть волшебный, необыкновенный что ли. Ты можешь мыслями переноситься туда, где очень хочешь быть, видеть всё, что заблагорассудится, чужими глазами и даже морочить голову взрослым. Девочка хитро подмигивает. - Чепуха, я так не умею! - А ты попробуй. Дерзкая малышка исчезает, стоит ему только раз опустить и поднять ресницы. Он концентрируется и мысленно произносит, вложив все свои силы, единственное слово - "мама". Она входит через секунды, босая, почти бесцветная в хрустальных сонных сумерках. - Что Уилл? - Мам... Прости, я просто... проснулся и захотел сказать, что люблю тебя! - Я знаю, милый. Я тоже тебя очень люблю. Теплое легчайшее прикосновение губ к персиковой щеке, её тонкие пальцы в непослушных локонах. - Спи. Уильям счастливо зажмуривается, проваливаясь в сон без сновидений. *** Уилл открывает глаза в первое утро лета, где-то на незримом пороге между сном и явью. Всласть потягивается на огромной, уже взрослой кровати под невесомым пухом одеяла. А впереди девяносто два разноцветных переменчивых дня, наполненных чудесными происшествиями и невероятными открытиями, девяносто две незабываемые ночи в скрежете цикад, мерцании светлячков, говоре океана. Целая маленькая жизнь. Половицы обжигают предрассветным холодком, он на мысочках шлёпает к широкому окну, смахивая в сторону тюль тумана, распахивает створки, открываясь миру. Дыхание перехватывает от росистой свежести. Под окном тихо покачивают звёздчатыми головками белые горьковатые флоксы, река спит, завёрнутая в дымчатый фатин. Над городом рассыпано, облетевшее с небесного свода серебро. Он поднимает руки в небо и пальцами тушит бледно тлеющие фитильки звёзд и замешкавшиеся фонари, делает широкий взмах и город, будто повинуясь дирижёрской палочке, откликается приглушённой деловитой звуковой полифонией. Верхние окна домов разгораются янтарным солнечно-лучистым, нижние - уютным благородным искусственным светом. - Мам, пап, пора! В комнате на первом этаже родители просыпаются прежде будильника, прерывая его переливчатую птичью трель. Из ванной раздается журчание воды, папа шёпотом чертыхается, не опасно порезавшись опасной бритвой. Дуновение ветра проносится по дому, принося манящие запахи и звуки - поджаренного хлеба, шипящего на сковороде бекона и льющегося по чашкам сладкого обжигающего шоколада. - Квикег, неси газету! Она мягко ударяется о входную дверь, а потом шелестит в зубах маленького мандаринового зверя. И, наконец, заливая всё вокруг матовым золотом, появляется солнце. - Наверное, я и вправду немного волшебник! - восторженно думает Уильям и стремглав мчится навстречу новому дню. Так начинается лето 2008-го. *** Июньский вечер разливается по стаканам карминными переливами и расплавленной бронзой. Сегодня у них в гостях сразу две тёти. В руках у взрослых бокалы с летним вином. Тётя Мисси произносит тост. Её пальцы, обнимающие хрусталь, украшают тяжёлые серебряные перстни с камнями всей радужной палитры, волосы пахнут сладким душным сандалом и белым лотосом. Она поёт томным сопрано странные нездешние песни и плавно танцует прикрыв глаза. Тётя Сэм другая. Она астрофизик. Изучает строение планет, туманностей и комет, разгадывает тайны "кротовых нор" и чёрной материи и что-то там ещё. Её каштановые волосы собраны на затылке в пучок остро заточенным простым карандашом, на лоб пушистым завитком выбивается лукавая прядка, а меж бровями обосновалась упрямая складочка. Мисси выдёргивает карандаш из её причёски и волосы рассыпаются в прозрачности лазурных сумерек по хрупким плечам спиралями галактик. Мама прыскает искристым смехом, а папа улыбается. Глаза его тёмные влажные и полны чего-то пока Уиллу не понятного, осознание которого приходит лишь с возрастом. Вечер опускается синим кружевом. Наступает время разговоров. Растянувшись прямо на досках веранды, хранящих дневной зной, замерев на грани полусна Уильям из-под полуопущенных ресниц подглядывает за тем, как приглушённые голоса родных ткут полотно мироздания и будущего. Простые слова уносятся за пределы Солнечной системы впереди Вояджера-1, проникают в недра земли, сливаясь с её рокотом, порхают меж деревьев и папоротников многоголосым эхом. Сердце подстраивается под их не хитрый ритм. Когда он подрастёт и перестанет болтать глупости, его голос присоединится к этому великому хору. И так будет всегда. От этих мыслей на душе становится тепло и покойно. *** - Мам, ну я побежал? Сегодня такой ласковый игривый ветерок! Он поднимет наших змеев высоко-высоко. Выше самых высоких вязов и клёнов, выше башенных часов и перистых облаков! Главное, чтобы солнце не подожгло им крылья - очень уж хорошие это змеи! - Я бы на твоём месте так не радовалась, милый. Со вчерашнего дня по всем каналам передают штормовое предупреждение. Ты ведь знаешь, как быстро меняется погода на Виноградниках. И знаешь, чем опасен шторм. Унесёт в дальние дали вместе с твоим Огнедышащим и будем потом мы с папой искать тебя где-нибудь на побережье Лонг-Айленда, - Дана приподнимает брови и округляет глаза, пытаясь не выдать улыбки, - это если повезёт. Уилл заливисто хохочет. - Я серьёзно, Уилл. Как только ветер усилится... - Мам, Квикег убегает! Объятая пламенем комета стремительно покидает орбиту уютного дома на Уинди-гейтс роуд и теряется где-то на бесконечных просторах вселенной. - Квикег, вернись проказник! Уильям, только не забывай, что для всех ты Генри Смитт, ладно? Сочная разнотравная лужайка перед домом пуста. Дане под коленку тыкается холодным морщинистым носом заспанная лохматая мордочка с чёрно-смородиновыми бусинами глаз. - Уилл?? А Уильям Скалли семи лет от роду несётся со всех ног по расплескавшейся среди ажурных пряничных домиков Чилмарка всеми оттенками жёлтого и зелёного улице, почти парит, будто его многокрылый, длиннохвостый змей, посылая улыбки и пожелания доброго дня всем встречным. - Хорошего дня, Дуг! Пролетая вдоль пешеходной дорожки, он видит боковым зрением недоумённо уставившуюся на него серебристо-стальную пару глаз и, наконец, тормозит. - Привет, Генри! - Привет, Дуглас! - А я сегодня проснулся ни свет, ни заря и, вроде как, даже почудилось мне перед этим во сне, что мой друг Генри Смитт безумно хочет меня видеть. И говорит, мол, такой: "Дуглас, сегодня будет отличный день, самый лучший из дней, ветер поднимет наших змеев выше вязов, башенных часов..." и всё такое прочее. Ну и я, естественно, сразу к тебе! А ты тут как тут - несёшься навстречу так, словно тебе сам чёрт на пятки наступает. Вот это я удивился! - легонько толкает Уилла в плечо, - Ну что, вперед? - Вперёд! Мальчишки левитируют на пригорке, над чуть подернутым многоцветными волнами травяным заливом. Где-то над ними, на самом пределе видимости, покачиваются, еле различимые в необъятной небесной синеве, два воздушных змея - насыщенно-ультрамариновый и пламенно-красный. Дуглас делает серьёзное лицо. - Знаешь, Генри, тебе ещё, конечно, рановато знать про такие вещи. Обычно эта история передается из уст в уста только шёпотом и только самым закадычным друзьям, причём, не раньше, чем им исполнится десять. Но ты мой самый лучший друг и я решил, что ты должен быть в курсе. Так что молчи и слушай. Ещё мой дед рассказывал, что во время войны с Германией над побережьем Аквинны около маяка Гей-Хед наши сбили военный самолёт. Ты конечно же слышал об этом. Но. Дэн Симмонс мне с глазу на глаз поведал, а ему Сэм Помфри по большому секрету, а тому... не важно. В общем, как оказалось, там затонул вовсе не фашистский самолёт! Нееет. Это была самая настоящая летающая тарелка с пришельцами из космоса, да. С тех пор творится в том районе невесть что - в небе кружат и зависают непонятные огни и люди пропадают. Агенты спец служб днём и ночью охраняют это место. И не дай бог появиться какому-то мальчишке или даже взрослом. Подумать страшно, что случится. Уилл заворожённо внимает другу. - Не хочешь туда смотаться? Лица мальчишек одновременно озаряются лихой бесшабашной радостью. - Хочу, конечно! - Тогда решено. Дуглас умиротворенно ныряет в шёлковые травы, ещё в падении блаженно потягиваясь и смежая веки. - Дуг? Я тоже хочу с тобой поделиться чем-то очень личным. Дуглас только негромко посапывает в ответ. - На самом деле, меня зовут не Генри Смитт, а Уильям Скалли, а моих родителей Дана и Фокс. - Что ж, приятно познакомиться, Уильям Скалли. Дуг слегка приоткрывает и сразу зажмуривает один глаз. - Мама говорит, что мой отец очень секретный агент и должен таковым и оставаться, поэтому для всех мы семья Смиттов. Так что никому. - Да уж, дела, друг! - А ещё, я недавно понял, что если очень захочу и потянусь сильно-сильно к кому-то, то смогу услышать его мысли и даже передать сообщение. Сам не знаю, как это получается. Дуглас молниеносно подхватывается. - Так это значит, мне сегодня не сон приснился, это ты со мной связаться хотел? - Да. - Ух ты! Дуг снова приземляется в траву. - Это что-то меняет между нами? Уильям буравит друга взглядом. - Ничего. - Совсем ничего? - Совсем. Уилл пытается разгадать мельчайшие перемены настроения товарища, но так ничего и не обнаружив, безмятежно падает на пригорок, прикрыв глаза. Травинки щекочут виски и забираются в уши. Ветер гладит против роста волос и парусом надувает футболки. А на западе небо уже дымится насыщенными влагой тяжёлыми облаками, ветер выхватывает из расслабленных пальцев поводок змея, унося Огнедышащего в неизвестность, пряча где-то за низкими тучами. На обратной стороне не плотно закрытых век гротескными персонажами театра теней сгущается темнота. Первая дождевая капля пикирует прямиком Уильяму на лоб, аккурат между бровей. Мальчишки мгновенно расправляют крылья и удирают наперегонки от преследующего их дождя. За отпечатками босых ног след в след сыпятся тяжелеющие капли. Улица насквозь пронзена гулкими струнами, по которым оголтело бьёт порывистый ветер. - Пока! Мы договорились? - громко, изо всех сил кричит Дуглас. - Да! Пока! - раздаётся в ответ ещё громче, в попытке перекричать дождь. Уильям одним махом распахивает калитку и попадает в объятья мамы. На мгновения они остаются словно одни на всём свете, совсем низко над головами жутко завывает ветер, он упирается руками в её насквозь промокшую футболку, ощущая крупную дрожь стройного тела. Мама всегда такая сильная, знающая, спокойная и уравновешенная, но сейчас, кажется, весь мир тонет в её глазах - безбрежных мутно-голубых, словно океан после бури, полнящих бесконечным всепроникающим ливнем и безмерной тревогой. Его сердце пронзает острая боль, к горлу подкатывает вязкий ком, из груди рвётся крик, замирая на выдохе, ноги слабеют, немеют губы. И прямо здесь, в сосредоточии стихии, нежные руки заботливо обвивают его шею. После, уже выходя из оцепенения, Уилл замечает её, испачканные в земле, узкие босые ступни, переплетённые со струями ливня тёмно-медные, почти ржавые спутанные пряди, болезненно бледные в рваных всполохах молний ледяные пальцы, которые берут его ладонь, сжимая всё сильнее и сильнее, и тащат, тащат... Всё. Дома. Спасены! - Прости, мам... Тьма отступает, дома спокойно и безопасно, страхи и сомнения испаряются из его сердца, вместе с влагой из мокрой одежды. И хочется одного - никогда больше не отпускать её руку. *** - Как ты мог, Уилл? Девчушка почти рыдает. Тонкие плечики дрожат от напряжения, ярости и бессильного стремления совладать с собой. - Как ты мог поступить так с мамой?! Только не с ней! Ты думаешь, она мало из-за тебя плакала? И ещё наплачется! Уильям только успевает открыть рот, а девочка уже исчезает, обронив на деревянные половицы, перламутрово блеснувшую в ровном свете луны, слезинку. - Эй... *** Уилл вместе с Уильямом Скалли старшим чинно прогуливаются по Люси Винсент Бич. Билл старший ритмично вышагивает энергичной походкой, на его яйцеобразном черепе не осталось ни волоса, лишь золотисто-цыплячий пушок, а лицо абсолютно гладкое. От него пахнет пеной для бритья и морскими ветрами. И осанка у него до сих пор отменная. - Дедушка Уильям, а расскажи про блокаду Кубы! - Так-так... Дай вспомнить. Куба, октябрь 1962. Я, только получив звание лейтенанта, был откомандирован на Карибы и 27-го октября в восемь вечера заступил на боевое дежурство на эсминце Барри. Нервы у всех дребезжали, как струны плохо настроенного рояля, казалось воздух искрит от напряжения.Темно было, хоть глаз коли, а тихо так, что я слышал, как разбиваются о металлический помост капли пота, стекающие по вискам. И тут до моего слуха докатился рёв и рокот, какого я прежде не слыхал ни разу в жизни. И тогда я подумал, что это конец. На нас надвигается неумолимая кара небесная, наш беспощадный белый кит. Дядя Билли был ещё малышом, совсем недавно родилась твоя тётя Мелисса. Меня, вдруг, окатило страхом, подобным параличу, намертво приковав к железной палубе судна. Я не мог пошевелить даже фалангой мизинца. И тут подул ветер неуёмной силы, налетел шторм и всех мгновенно промочило до нитки. Огромный корабль швыряло, словно малюсенькую щепку на взбесившихся волнах, земля и небо, то и дело, менялись местами, а я пытался устоять на ногах, мёртвой хваткой вцепившись в ограждение, и смеялся, как безумный. Ливень смывал мои слёзы, а я продолжал плакать... от облегчения. Вот так над нами пронёсся ураган с прекраснейшим девичьим именем - Элла. А назавтра, командир объявил, что соглашение между сторонами конфликта было подписано. Уильям изумлённо вперивает взгляд в сторону запада. - Уилл, ну что ты замешкался? Нам пора. - Смотри, дедушка, смотри! Прямо перед ними в океане робко и миролюбиво, будто пытаясь сберечь сон беспокойного ребёнка, перебирая волны жемчужными плавниками, маячит белый кит. Уильям Скалли старший бросает долгий рассеянный взгляд в том направлении. - Что там? Не вижу. Зрение меня подводит, сынок. Кит выбрасывает последний фонтан брызг, радужно сверкающий в закатных лучах, и скрывается в глубине. Дедушка уходит не оборачиваясь, погружённый в свои мысли, унося горько-солёные брызги Атлантики в глазах. *** - Вот когда ты уже начнёшь думать головой, Уилл? - Ну что опять? - Мама ведь говорила тебе, что дедушке в его возрасте противопоказаны излишне сильные эмоции. И не важно, плохие они, хорошие или очень хорошие. - Опять ты со своими нотациями! Один в один, как мама. - И что? - девочка обиженно кривит губы. - Ты ведь понимаешь, что Дедушка - это наш фамильный хронограф, эдакая машина времени? А если сломается? Она, строго блеснув напоследок холодным сапфиром глаз, разворачивается к Уильяму спиной и пропадает, не доходя до угла комнаты, оставляя его во власти мрачных раздумий. *** Четыре часа полёта до Вашингтона с пересадкой в Бостоне. Определённо, это того стоило! В маленькой комнате в холодном свете флюоресцентных ламп совершается магия - асинхронно подмигивают индикаторы приборов, со сложно произносимыми названиями, таинственно опалесцируют разноцветные колбы, раздаётся сухой треск сварочного аппарата, неуловимые пальцы порхают над клавиатурой. В центре всего этого хаотичного, по мнению рядового обывателя, порядка высится причудливой формы конструкция неведомого назначения. - Уилл, подай мне вон тот провод. - Будет сделано, мистер Лэнгли! Уильям восторженно смотрит на отца. - Пап, а что они строят? Фокс на минуту задумывается, пытаясь подобрать нужные слова. - Свою Машину Счастья. - Не понимаю... - Счастье для всех разное, Уилл. И способы его достижения тоже. Папа загадочно улыбается. Они ещё долго сидят бок о бок, не в состоянии оторвать взора от происходящего волшебства. *** Бабушка поднимается к нему в спальню в четверть десятого ненастным июльским вечером, троекратно стучит, прежде чем войти. В руках её поднос со стаканом подогретого молока и шоколадным печеньем, сложенным горкой на блюдце из старинного сервиза. Аппетитно хрумкая поздним перекусом, Уилл задаёт вопрос. - Бабушка Маргаретт, как думаешь, мама с папой могут найти для меня где-нибудь младшую сестру? Бабушка оживляется. - О, дорогой, вместо того, чтобы сидеть и ждать у моря погоды, как сказал бы твой дедушка Уильям, ты уже давно мог обратиться со своей просьбой к Всевышнему. - Отец говорит, что Бога нет. Уильям с сомнением поводит плечами. - Знаешь, дорогой, ты очень умный мальчик и должен понимать, что вера и религия у всех, конечно, своя, но про твоего папу я могу сказать только одно, - одними губами шепчет ему на ушко, - своим желанием верить и непоколебимостью этой веры он нас всех вместе взятых переплюнет. Так вот. Её волосы пахнут сахарной пудрой и корицей, от добрых светлых глаз разбегаются в стороны лучистые морщинки. Она запускает мягкие пальцы в его волосы и слегка взъерошивает. - А теперь я пойду вязать тебе новый свитер к школе, а ты поговори с Господом о том, о чём сочтёшь нужным. Хорошо? Уильям кивает и, когда за бабушкой закрывается дверь, становится на колени перед кроватью, складывает ладони в, ещё с раннего детства знакомом, жесте и заводит неторопливую беседу. *** С раннего утра кухня пышет жаром. Кажется во всём городе не найдётся уголка, куда бы не достигли соблазнительные ароматы свежайшей пышной и румяной бабушкиной выпечки. Уилл спросонья смотрит на Маргаретт. - Ты уже проснулся, дорогой? Иди мой руки. Представляешь, мне сегодня приснилась дева Мария и сказала, что мой внучок Уильям не прочь будет отведать спозаранку сдобных булочек со сливочным кремом, - бабушка посылает ему чуть напряжённую и озадаченную улыбку. - кому рассказать, не поверят! Уильям садится за стол, уплетает три булочки за раз, подбирая всё до крошки, и хитро улыбается про себя. *** - Дева Мария? Ты серьёзно, Уилл? Это прям верх оригинальности. Малышка озорно хихикает в ладошку. - А почему бы и нет? Уильям, насупившись, отворачивается под звонкие переливы девичьего смеха. *** - Ну ты и рёва! Даром, что мальчишка. Посмотри - слёзы по кулаку! Девчушка снисходительно взирает на Уилла, лихо и так знакомо изогнув рыжеватую бровь. - Ты не понимаешь, это я нашептал мистеру Баэрсу попробовать поменять полярность потоков в накопителе! - почти кричит Уильям, захлёбываясь в солоноватом потоке. - А теперь они исчезли, как сквозь землю провалились! Мама прям так и сказала. А потом ещё пять раз повторила: "Будь проклята эта чёртова, чертова, чёртова, чёртова, чёртова дурацкая машина!" А папа только обнимал её за плечи и, раз за разом, говорил, что всё будет хорошо. - Поверь мне, с мистерами Стрелками ничего плохого не случится, они ещё нас с тобой переживут. Ага. Слёзы бесследно высыхают. - Но мы же будем жить вечно, м? - А то. Дети по-заговорщически улыбаются друг другу. *** За спиной раздаются вкрадчивые шаги и голос отца добродушно прогоняет клубящиеся вокруг образы. - Уилл, бабушка Тина и дедушка Билл хотят поговорить с тобой. Уильям встряхивает головой, захлопывает раритетный томик Моби Дика и, практически не касаясь половиц, скользит вниз, к древнему дисковому телефону. - Привет, Ба! - Привет. Делаешь уроки? - Бааа, сейчас август, у меня каникулы. - Каникулы, ну конечно. Прости, родной, бабушка уже старая. Как твои дела? - Мы с Дугласом и Томом... - Уильям Скалли! - из недр дома раздаётся повелевающий зов матери. - Я ещё три часа назад попросила тебя вынести огромный, просто гигантский пакет с мусором. Предупреждаю, ещё чуть-чуть промедления и в нём зародится новая, враждебная для людей, форма жизни и тогда... - Сейчас, Ба! Я быстро... Трубка вылетает из ладоней Уильяма. Где-то в отдалении хлопает дверь, раздаётся заливистый лай собаки, мелодичный звон стекла, невнятные задушевные разговоры и доверительные смешки. А на другом конце провода, проложенного через расстояние и время, двое заново поднимаются по ступеням только что купленного дома, в чернильной неге ночи снова раздаётся одно на двоих "Я люблю тебя", делают первые шаги, так похожие на них двоих, дети и дым вытесняет воздух, лишь вырываясь из духовки, в которой забыли шарлотку люди, что не в состоянии высвободиться из объятий и поцелуев... Уилл осторожно поднимает трубку, вслушиваясь в её зачарованное пульсирующее молчание. - Ба? - Да, родной. Бет отвечает не сразу, тон её, как всегда бодрый и деловой. - Я ждала тебя, чтобы, напоследок, сказать, как люблю вас всех. - Я тоже люблю вас, Ба. И мама с папой. Ладно, я побежал, мама приготовила фантастическое жаркое, достойное того, чтобы про него написали целый научно-популярный роман! - Да, родной, конечно. Дедушке тоже уже пора принимать свои лекарства. Пока. Билл? - Пока, Уильям. - голос деда еле уловимо подрагивает, словно бесплотная лента тумана на августовском сквозняке. *** - Я знаю, что вы задумали, Уильям Скалли! Кроха стоит перед ним, забавно переплетя руки на груди и сжав пальцы в кулачки. Золотистые брови сдвинуты к переносице, губы протестующе сомкнуты. - Ты о чём? - Я всё знаю про ваше с Дугласом путешествие. Это плохая идея. Это может быть опасно. Уилл, рассерженно жестикулируя, выдаёт. - Да кто ты такая? Тебя даже нет ещё! Тебе минус десять! - Что ж, потом не говори, что я не предупреждала... Взмах ресниц и в комнате снова лишь он и ночь. *** Уильям выскальзывает, стараясь производить как можно меньше шума, из дома, в котором уже воцарились запахи сушёных яблок и сожжённой листвы, в деликатно обволакивающую молочную пенку тумана. Очень скоро наступит пора ароматного травяного чая, пряного сидра, вязаных пледов и ярко-оранжевых тыкв. А сейчас, им с Дугласом предстоит небывалое потрясающее путешествие. - Нужно вернуться засветло, а то влетит от родителей по первое число. Дуглас согласно кивает. - Это будет незабываемо! Оседлав велосипеды, мальчишки стремительно мчат навстречу тайнам и загадкам, наматывая на колёса сырую траву и клочковатый туман. Разговоры затихают, едва начавшись. Уильям прислушивается к себе. Вроде бы всё, как всегда - пожухлая, уже почти соломенная, белёсая трава, мудрёная вязь каменисто-песчаных тропинок, низкое равнодушное небо, одинокие трагичные крики чаек. Колдовским смерчем мечутся перелётные птицы, длинные, серебристо кудрявящиеся, языки волн уносят в океан песок грязно-кофейного цвета. Но что-то не так. Что-то подкрадывается, наблюдает из-за каждого каменистого выступа, с каждой вершины каждого дерева. Что-то притаилось... - Бу! Уильям вздрагивает. - Друг, ты сам не свой. Что с тобой? - Всё хорошо. Будет весело. - он неопределённо улыбается. - вот мы и на месте. Уильям стоит на краю обрыва, окидывая взглядом рифы Чёртова моста. Он - ярко-алое пятно, контрастный мазок на картине неизвестного экспрессиониста, на фоне мутного серо-сизого беспредельного океана. Позади него, сказочным кирпичным великаном в латунном шлеме, высится маяк Гей-Хед. - Что-то не видать ничего. Нет ни самолёта, ни НЛО, ни огней, ни спец служб! Наврал всё твой Дэн Симмонс, Дуг. - А как же Сэм... Уилл разочарованно перебивает. - И он тоже. Смеркается, туман становится почти осязаемым. За их спинами просыпается маяк, начиная посылать сигналы в бесконечность. Циклично, словно по замкнутому кругу - три белых, один красный, три белых, красный... А где-то внизу, среди бледного песка и древних ветхих скал, в самом сердце океана вспыхивает, затмевая блеклый увядающий закат, пульсирующее багровое свечение. Ему нельзя противиться, только внимать и подчиняться. Оно призывает, манит, гипнотизирует, обещает. - Уилл, ты куда? Уилл, вернись, скоро совсем стемнеет, нам пора! Чей-то монотонный глас, состоящий отнюдь не из слов, а лишь из образов и ощущений, взывает к нему: "Сюда, иди ко мне, я покажу тебе то, что прежде было скрыто от смертных землян, поведаю все тайны космоса и вселенной." Уильям расправив руки, будто крылья делает шаг со скалы. Пока он крупной раненой птицей ныряет в вязкий седой туман, на внутренней стороне его век навсегда отпечатываются невообразимые картины - цивилизации гибнут и возрождаются, диктаторы сменяют друг друга, земляне заселяют неведомые планеты, пока на их родной гибнут миллиарды жителей, поражённые доселе неизвестным вирусом, люди применяют не гуманное оружие... Кругом лишь боль, страдание и слёзы.. Вода принимает его. Образы меняются всё стремительнее и безвозвратнее. Он падает всё ниже и глубже, замечая увеличивающийся в размерах, приобретающий треугольные очертания самолёт или корабль. Почти достигнув дна, сквозь изогнутую лупу люка, Уильям видит его - существо с тонкой серой кожей, смоляными миндалевидными глазами и узловатыми паучьими пальцами, тянущее к нему ладонь. Всё ближе и ближе. "Иди ко мне, сюда..." И откуда-то, словно из непонятного измерения, из иного времени, рассеивая морок, доносится сокрушённое: "Уилл, что с тобой? Ты жив? Что я скажу миссис Скалли?" Мальчик, израсходовав последние молекулы кислорода, делает несколько мощных резких движений всем телом и всплывает на поверхность. Голос друга в его ушах становится испуганным. - Уилл, тут какие-то мужчины в чёрных костюмах. Помоги! Они стянули мне руки нейлоновым жгутом. - Где ты, Дуг? Покажи мне. - Они везут меня по дороге на восток, в сторону Тисбери. Они говорят, что я просто мальчишка, что я не тот, кто им нужен. Спрашивают, кто ещё был со мной. Они знают, что со мной кто-то был, они требуют назвать имя. Мне страшно. Они говорят, что убьют родителей и Тома! Уильям почти летит прочь от заката, в беззвёздную густеющую тьму. - Я бегу, Дуглас! Я спасу тебя. Всё будет хорошо. Всё будет, как прежде. Только не говори им моё имя. Не называй меня по имени! Не называй... *** Фокс мечется в коконе жарких простыней и чувствует прохладную ладошку у себя на лбу. - Спи, спи... Щурит взор и узнаёт её - тонкую, запутавшуюся в паутине утренних лучей. Радужка переливается бирюзой, а волосы на висках вспыхивают ярким факелом. Он ловит её запястье и начинает забывать всё, что увидел... Но в груди ещё долго остаётся так сложно определяемое ощущение пустоты, как от пули навылет... *** 20.05.2025. Мартас-Винъярд. - "Папа." - Амелия? - Что ты бормочешь, Малдер? - Амелия меня звала... кажется... - Я ничего не слышала, а ты знаешь, как чутко я сплю. Ну, вперед, папаша! Она тебя позвала. А я ещё поваляюсь. - сонно шепчет Скалли, заворачиваясь в одеяло. - Что случилось, Амели? - Папа, а когда Уильям к нам приедет? - Что? - Уильям! Он сейчас здесь был и сказал, что скоро всё наладится и он вернётся. И всегда будет с нами. Это так здорово, папочка! Правда?! Он ошарашено всматривается в лицо девочки. - Да, конечно. - Пап... А ещё, он мне сказал, что мы можем общаться, потому, что я не такая, как все - особенная. Я особенная? Сердце разгоняется до неимоверной скорости, на глаза наворачиваются слёзы. - Да, малышка. Для нас с мамой ты самая волшебная и чудесная! - Я так и знала! - Засыпай, сладкая. Он нежно-нежно, одними подушечками, гладит разметавшиеся по изголовью кровати солнечные локоны дочери, пока дыхание её не выравнивается, стараясь не шуметь, прикрывает дверь чердачной комнаты и не спеша спускается в подвал; минует бессчётные стеллажи, где покоятся винные бутылки, которые были закрыты в самые жаркие дни всех ушедших лет на их, набирающей обороты, семейной винодельне, и на нижней полке самого дальнего, наощупь, выбирает нужную; выходит на веранду, погружаясь в туман по щиколотки, садится в плетёное кресло, стирает с сосуда сверкающую пыль, сеточку паутины и упавшую росу краем рубашки и, не откупоривая, долго и пристально изучает его напросвет, вспоминая далёкий 2008-ой. Отодвигая завесу тумана, на небе показывается солнце. Так начинается лето 2025-го.