we

дилюк выходит из квартиры, захлопывая дверь и недовольно хмурясь. прокручивает ключ в замочной скважине два раза. выдыхает. чаще всего зачинщиком таких вот вечерних прогулок являлся именно кэйа. дилюк не знал, настолько ли шило в заднице мешает жить спокойно или альберих просто гиперактивный глист ─ да и не хотел, в общем-то. но у того на этих прогулках в кажущимися бесконечными карманах всегда находилась мелочь для булки хлеба, что они скармливали ненасытным голубям. это было уже обычаем, традицией. или своеобразным ритуалом. иногда кэйа берёт из дома гитару с чёрным чехлом и что-то наигрывает для дилюка в каком-то отдалённом уголке беседки на окраине центрального парка. дилюку просто нравится, как звучит голос кэйи, а он не против погулять и размять руки. кэйа не любил играть с медиатором, он считал, что «так ты не получишь долю своего наслаждения игрой». дилюк с ним никогда не спорил, он молча брал пластыри, ватку со спиртом и перекисью и залечивал кэйины раны (душевные тоже), оставшиеся от агрессивной игры на гитаре. хоть кэйа чаще всего и бренчал что-то спокойное, пальцы всё равно неумолимо стирались в кровь. да и спорить с кэйей себе дороже. бесполезно. это как спор социалиста с анархистом. дилюк вёл затворнический образ жизни, но кэйе всё же удавалось большую часть дней вытаскивать его на улицу. дилюк совмещал приятное с полезным ─ бывало, кэйа приводил его в пустующий шахматный клуб на свежем воздухе со столами. параллельно дилюк повторял материал с универа, а после гулял и разговаривал с кэйей. у них была своя любовь. неуловимая, горячая и одновременно ледяная, приятная, как кровь на чужих губах, в порыве страсти прокусанных, лёгкая и невесомая, будто летний ветер, захватив их в свой плотный вакуум так недавно, будто это произошло вчера, но чувствуется, словно пролетели уже целые тысячелетия. бывало даже, что они и выходили гулять вместе под задорные громкие кукарекания первых петухов, и возвращались домой тоже под них. кэйа любил свежий воздух и такие незначительные, но приятные и умиротворяющие вещи, как кормление голубей, уток и лебедей в пруду, подавание мелочи уличным музыкантам, протирание штанов, сидя на краю крыши, беспечно болтая ногами и разговоры ни о чём и обо всём сразу. вот и в один из таких вечеров кэйа каким-то образом вытащил в этот раз особенно рьяно упирающегося дилюка на улицу почти силой. ему нужно было повторять материал, хоть и летняя сессия была успешно закрыта, он не хотел вернуться в университет незнайкой, который всё забыл. дилюк не понимал также, как кэйа может не париться из-за таких важных вещей. либо он просто беззаботный и бесшабашный дурачок, у которого ветер в голове и круглосуточно играет земфира, либо просто непризнанный гений, который перед началом учёбы всё повторит за одну ночь. дилюк больше склонялся к первому. недавно они купили граммофон. на недовольных от музыки ночью соседей было откровенно похуй, куда-то стала незаметно пропадать стипендия и зарплата, а совместная квартира пополняться новыми и новыми нефтяно-чёрными, блестящими пластинками. в их доме было, казалось, всё, начиная от олдскульной нирваны и заканчивая дайте танком. граммофон работал без продыху, и даже когда они покидали квартиру, из открытых окон неустанно лилась музыка. дом дышал и пах музыкой. и винилом. бархатистый, глубокий голос кэйи беспардонно выдернул дилюка из раздумий, будто обливая его холодной водой и возвращая к реальности. ─ а может, будет хоть день, может, будет, хоть час, когда нам повезёт… дилюк уловил знакомый мотив и наконец отвернулся от двери, встав к кэйе лицом. альберих присвистнул. на его чёрной футболке с белым принтом портрета музыканта было выведено белыми большими буквами: «цой жив». ─ в следующий раз я её надену. ─ дилюк прихуело прищурился и окинул скептическим взглядом кэйины чёрное трико и объёмную футболку с принтом в виде обложки альбома нирваны. он фыркнул и подошёл к стерильно чистому лифту их высокоэтажного жк, нажав кнопку. ─ попробуй только. ─ разглаживая футболку на теле, важно предупредил дилюк, будто он на официальном приёме у президента. кэйа нахмурился. ─ какого это ты вызываешь лифт? ─ в голосе его скользнула откровенная насмешка. ─ лифт ни к чёрту. схватив дилюка за тёплую руку, кэйа, не успев тот опомниться, стремглав побежал с ним к лестнице, торопливо перепрыгивая через ступеньку. дилюк свёл брови у переносицы, не успев понять, что происходит, потом открыл было рот, чтобы что-то сказать, а потом его лицо приняло расслабленное и даже счастливое выражение, и дилюк улыбнулся. парадную заполнил заливистый смех. всё же, лестницы с восьмого этажа ─ хорошая пробежка, к тому же, они пронеслись по ним, будто пролетая лестничные пролёты. однако, выйдя из высокого здания, они не испытывали одышки, и ни одна капля пота не скопилась на их телах. не отпуская тёплую руку, но заметно сбавив темп, кэйа улыбался и вертел головой по сторонам, словно первый раз проходил эту улицу. дилюк честно не знал, зачем он это делает, но если кэйе нравится, то пускай, ибо дилюку это никак не доставляет дискомфорт. а кэйе было просто похуй. похуй, что люди оглядываются на кричащие цвета их волос: на голове одного разыгрался пожар, на голове другого в замысловатом танце застыла талая вода, покрывшись коркой льда, похуй, что подумают остальные, похуй, какая сейчас погода и похуй на весь мир, ведь он слишком влюблён, раз уже и земфиру снова слушать и петь начал, он слишком влюблён, и готов без стеснения показывать это другим людям, он слишком влюблён и не знает, что будет завтра, ведь возможно, что у него нет никаких перспектив, он слишком влюблён и идёт этой сумасшедшей любви навстречу, чтобы она наконец смела ко всем чертям его крышу и полностью захватила и тело, и разум. спустя десять минут (как же хорошо жить в центре) они наконец достигают величественного петергофа ─ конечно, блять, коренным петербуржцам же негде шляться, кроме как этого ебучего петергофа, что уже глаза мозолит. присаживаясь на скамейку, юноши бросают по пути наспех купленный в пятёрочке хлеб голубям, что уже толпой окружили всё пространство возле, под и над их скамейкой. им просто нравилось их подкармливать, а возможно, они лишь зазря тратили драгоценную стипендию и зарплату. ─ гришка! ─ кэйа аккуратно взял в руки одного голубя, и дилюк закатил глаза. у этого гришки и кэйи была какая-то особая связь: голубь не давался в руки никому, кроме кэйи, а кэйа любил подкармливать его больше остальных. кэйа определял его среди остальных вовсе не по окрасу: у голубя не было одного глаза, и этим он заметно выделялся среди остальных. как-то раз кэйа притащил этого гришку в их квартиру (конечно, незаметно от дилюка) и выпустил его, оставив преспокойно гулять по квартире. что тогда началось! курлыканье день и ночь, всюду птичий помёт, везде рассыпаны зёрна и семена. пока дилюк не возмутился, как же можно жить в этом гадюшнике, кэйа и ухом не повёл. дошло до того, что дилюку под покровом ночи пришлось пустить исстрадавшуюся птицу с балкона. как радостно она воспарила над землёй и сверкающей звездой исчезла в дали, это надо было видеть! вот и сейчас кэйа по-разному тискает этого гришку в своих руках, отборные семена на блюдечке с голубой каёмочкой подавая птице. а тот и рад ─ радостно курлыкает, изредка подёргивая крыльями и так понимающе-разумно моргая единственным кислотно-жёлтым глазом. разбрасывая куски хлеба вокруг, дилюк успешно игнорировал птиц, что уже залезли чуть ли не ему в лицо. он и сам животных любил, иначе был бы против разбрасывания денег на кормление парковых птиц. в общем-то, и не только парковых. на набережной все утки, лебеди и прочие животные были ими откормлены, как на убой, уж кичась и хлебом. ─ смотри, дилюк, ─ дилюк повернул голову на звук и впечатал лицо в ладонь. на голове кэйи, ероша гладкие волосы, ошивался никто иной, как засранец гришка. и почему вообще гришка? ─ изгадит тебе голову, я его пущу на суп. ─ предупредил дилюк, откинувшись на твёрдую спинку скамьи и прикрыв глаза. но прозвучало это так лениво и беззлобно, что кэйа и не подумал голубя сгонять с уютного и тёплого гнёздышка. но вот когда дилюк спустя десяток секунд вновь открыл глаза и заметил всё того же невозмутимо восседавшего на чужой голове голубя, он и сам не выдержал. потянулся руками к гришке, негромко прохрипев «бу!» и руку резко дёрнул, растопырив пальцы. напуганный голубь, обиженно курлыкнув напоследок, взмахнул крыльями и перешёл на землю. от непонимающего и косого взгляда кэйи дилюк отмахнулся, как от назойливой мухи. схватив кэйю за руку (пришёл его черёд), он почти силой оттащил его от скамьи и начал двигаться в сторону парка неподалёку. он действительно не знал причины своей резко вспыхнувшей агрессии, ведь не станет же он ревновать кэйю к какой-то птице! за спиной кэйи болтался чехол с гитарой. сегодня, наверное, и побренчать немножко можно. дилюк схватил за руку выше кисти, будто ведя за собой «насильно», и кэйа, выдернув руку из крепкой хватки, нормально взял его за руку, сцепив пальцы. кэйа взглянул вверх. ─ посмотри, сегодня звёзды ярче, чем вчера, ─ сегодня тянет на что-то подобное, значит? уходили от романтики, а в итоге к ней же и пришли. ну, хорошо, дилюк не против. на ум сам собой пришло продолжение песни. дилюк тоже задрал голову, глядя на небо, но не замедляя шаг. и нет, никаких звёзд на нём нет. оранжево-жёлтое пятно, румянясь последним отблеском уходящего дня, скрывалось за линией горизонта. небо прорезали гладкие перистые облака, неторопливо перегоняя друг друга. закат красив, особенно тогда, когда период белых петербургских ночей ещё не наступил, но уже вот-вот, а ночь всё же берёт своё, уходя в точные прогнозированные синоптиками даты. дилюк в экстрасенсорику не верил, зато и сам уже знал, что белыми ночами можно любоваться через каких-то несколько дней. может быть, он даже снизойдёт до того, чтобы выйти на улицу с кэйей и погулять где-то в этот заманчивый и такой красивый период. тогда вечно серое небо окрашивается красками, обретает цвета, и мир словно становится ярче. хоть петербуржцы обделены солнечными днями, и даже летом их не так много, всё же на чарующие белые ночи петербурга выйдет взглянуть даже отбитый многолетний отшельник. ─ оставь дела, пойдём скорей на свежий воздух. ─ продолжил дилюк, нарочно оттягивая «у» в последнем слове. мило. кэйа усмехается: видимо, и сам заметил, что никаких звёзд нет и в помине, раз опустил голову. ─ стрыкало в романтику умеет. ─ дилюк фыркнул. ─ на семь минут? ─ почему нет? ─ кэйа, признаться, знает, что дилюк ненавидит, когда ему отвечают вопросом на вопрос, вот только сейчас какое-то настроение игривое и хочется побесить. и не только соседей граммофоном. ─ если хочешь меня раздражить, тебе не удалось, ─ дилюк щипнул кэйю в бок, и тот сдавленно ойкнул. лучшая защита ─ нападение, мать его. тем временем они уже подходили к парку. они вкусили прелести центровской жизни первый раз лишь тогда, когда вышли на улицу на прогулку, а не в треклятый университет. когда все сессии и хвосты были закрыты, можно было наконец вздохнуть спокойно. вообще, когда начинается учёба, тем более что-то серьёзное, как второй курс универа, дни и недели пролетали, словно во сне. с головой погружаясь в учёбу, этого не замечаешь. тем более, если живёшь в собственной квартире. дилюк и кэйа вовсе всё ещё знатно охуевали, как им удалось урвать квартиру в только недавно отстроенном жк, ещё и в самом центре петербурга. причём по приемлемой цене. ну, по петербуржским меркам. в сердцецвете первого курса, когда их отношения уже достаточно окрепли, оба поняли, что имеют серьёзные намерения, и решили съехаться. совместными усилиями к концу первого курса они смогли накопить на покупку квартиры, а не аренду какой-нибудь забитой коммуналки на окраине. да, их любимая беседка, как и ожидалось, была свободна. юноши могли узнать её среди тысячи, ибо она была с их инициалами, вырезанными на досках, покрытых бордовой краской, прямо на самом входе. их совместными усилиями она была не так разрисована и расхерачена, как остальные беседки. зато у них имелся и собственный уголок с их размашистыми подписями, что залезли одна на другую, хотя это не так важно. ещё где-то в закромах этой беседки валялся кэйин медиатор, который дилюк как-то взял с собой на одну из прогулок, но кэйа, оттолкнув от себя руку с медиатором, нечаянно выбил его из пальцев, и теперь тот, отшвырнутый, валялся где-то под скамейками или в траве за беседкой, и никто не решался его поднять. они устроились поудобнее, стараясь не шаркать кедами. кэйа по обыкновению сел в угол, расчехляя гитару, а дилюк ближе к середине скамьи. важно прочистив горло, кэйа взял аккорд, бережно перебирая струны пальцами, будто эта вещь ─ самое ценное и дражайшее сокровище на свете. ─ дремлет за горой, ─ дилюк приложил пальцы к губам, узнавая текст и мелодию. неужели?.. ─ мрачный замок мой. душу мучает порой царящий в нём покой. музыка и этот чертовски любимый, приятный голос уносили дилюка далеко-далеко, куда-то на окраины богом забытого города, когда он, ещё совсем маленький дошкольник-подстрелёныш, засыпал под этот альбом киша, что отец, заядлый любитель группы, заснув, забывал выключить. и если дилюк наизусть знал такую классику, как «лесник» и прочее, то другие песни он вспоминал с трудом, хоть в детстве и засыпал под них, невольно зазубривая текст и полушёпотом подпевая горшенёву, не вникая в смысл слов. то было беззаботное, сладкое время, пора, что уже никогда не вернуть. и если киш у дилюка автоматически ассоциировался с отцом и безоблачным детством, то теперь ещё и с кэйей и этим чудесным летним вечером. он возвращал его в детство. в прошлое. ─ я твоих фантазий страждущий герой. ─ неожиданно для себя подхватил дилюк, прикрывая глаза и придаваясь воспоминаний. кэйа беззвучно усмехнулся. ─ о любви моей живой все образы со мной. ─ одновременно запели оба голоса, сплетаясь в один приятный тембр. кэйа в мимолётном проигрыше шикнул: его тревожили мозоли на поцарапанных пальцах. однако он как ни в чём не бывало продолжил играть, взяв аккорд и не желая вырывать дилюка из дорогих сердцу воспоминаний. ─ я часто вижу страх в смотрящих на меня глазах, ─ эта часть была кэйина любимая, и дилюк охотно разделял его мнение. в голове дилюка вспыхнуло и тут же померкло улыбающееся лицо отца. ─ им суждено уснуть в моих стенах. застыть в моих мирах… ─ дилюк открыл глаза, и кэйа качнул головой в его сторону, замолчав. тот чуть было не растерялся, но потом понял, к чему он клонит. всё это произошло за считанные доли секунды, но в голове дилюка уже успела пройти мыслительная операция, прежде чем он подхватил с неожиданной для себя горячностью: ─ но сердце от любви горит, ─ пропевая это, дилюк акцентировал внимание на последнем слове и многозначительно посмотрел на кэйю. ─ моя душа болит. ─ музыка, лаская уши, продолжалась. ─ и восковых фигур прекрасен вид. покой везде царит. проигрыш. дилюк так хорошо знает и помнит эту песню, будто сам её и написал. интересно, сколько раз он переслушивал её, заживо поглощаемый воспоминаниями и не в силах остановиться? ─ я их приводил в свой прекрасный дом. ─ чуть позже, чем надо было начал кэйа, видимо витая в своих мыслях. ─ их вином поил и развлекались мы потом. иногда у них лёгкий был испуг… блять! дилюк распахнул глаза. этого в песне точно не было. громкое восклицание кэйи привело его в чувство. ─ что случилось? ─ он взглянул на кэйю, который, злобно шипя, смотрел на средний палец, по которому медленно текла багряная кровь. дилюк, усмехнувшись, встал и подошёл к нему, беря рюкзак. кэйа отложил гитару. ─ ебучая кровавая мозоль лопнула… ─ ругался кэйа. дилюк, вытащив из рюкзака ватку и смочив её спиртом, прикоснулся ей к пальцу. кэйа глухо мыкнул и тут же отдёрнул руку. ─ дай обработаю, я едва коснулся. ─ дилюк недовольно цыкнул. кэйа снова протянул руку к дилюку. ─ сильно больно? ─ да. ─ давай отпилим? ─ кэйа пихнул ухмыляющегося дилюка в плечо, но спустя секунду улыбка всё же нещадно выламывает линию губ. ─ попробуй только дёрнуться, я её действительно отпилю. дилюк начал протирать струйку крови из лопнувшей мозоли и её саму влажной ваткой. кэйа только ойкал и тихо хныкал, но не дёргался: угроза дилюка всё же возымела эффект. подув на ранку (кэйа вопросительно поднял бровь, но благоразумно промолчал), дилюк криво налепил пластырь на мозоль и провёл по ней большим пальцем, а потом прикоснулся тёплыми и немного шершавыми губами к тыльной стороне ладони. тихий ненавязчивый «чмок». приятно. ─ у собачки боли, у кошечки боли… ─ иди нахрен! ─ кэйа облегчённо рассмеялся. ─ киш больше не пою. ─ он потёр гладкий пластырь и прикинул серьёзный вид. внезапно дилюк схватил кэйину футболку и развернул к себе, потянув. сердце разбивает рёбра в костную труху, становится жарко, но руки уже сами всё делают и не останавливаются. дилюк провёл рукой от локтя кэйи до его плеча, на секунду сжав пальцами ткань футболки, вздохнув, скользнув теперь ладонью к ледяной шее, протягивая к ней вторую и обхватывая. выдыхает раскалённым воздухом прямо ему в губы, огладив большим пальцем по нижней, а потом, закрыв глаза, каким-то механическим чутьём находит чужие искусанные губы. по ним текучим мёдом ползёт зной, а расплавленный кислород плавает меж жгучих губ, по которым гуляют рыжие язычки пламени.