Собачий свисток.

Тетива лука трещит под пальцами в радиусе нескольких метров, и звенящая тишина, подавляющая треск, не сулит ничего хорошего. Он целится стрелой в тёмную копну волос, щуря глаз для чёткости зрения. Сердце замерло, дыхание спёрло, ладони вспотели, и Антон выпрямляет палец, отпуская тугую нить, слыша лишь то, как стрела, рассекая воздух, со свистом летит над опавшими корками сосен, пока не уткнётся, чуть покачиваясь после, в один из сотни стволов высокого дерева. В десятку. В тишине звук воткнувшейся в дерево стрелы слышен даже Антону, находящемуся довольно далеко от цели. Он с лёгкой улыбкой наблюдает за тем, как человек рядом с деревом резко выпрямляется, нелепо вздрагивая, и смотрит на дрожащее древко, чудом попавшее на пару сантиметров выше макушки. Чудес не бывает, это всего лишь Антон. Антон, который забавляется от подобной реакции, самодовольно вскидывает голову, чуть горбясь. Человек в военной форме оглядывается по сторонам, пытаясь понять откуда именно был сделан выстрел, своими мелкими глазёнками мечется из стороны в сторону, сдавая себя с концами: боится. Боится так, что понимает с первого раза. Этот человек нервно проводит дрожащими пальцами по волосам, после по лбу, смахивая пот, в конце концов возвращаясь обратно на узкую песчаную тропинку. Закидывает за спину автомат, быстро скрывается прочь за зелёными лапами елей, которые сжирают его силуэт, явно недовольные тем, что их потревожили. Антон чувствует запах его страха — горьковатый, немного солёный. И одно только наличие этого запаха говорит об одном: авторитетнее всех здесь именно тот, кто метко стреляет и тихо ходит. Авторитетнее всех здесь он. Пола плаща шуршит, худая рука крепко хватается за ветку. За считанные секунды он ловко спрыгивает с дерева и тихой поступью идёт по той самой песчаной тропинке, чтоб убедиться в том, что территория пуста. Не сказать, что подобные мероприятия по очистке леса частая процедура, но раз пять-шесть в месяц делать вылазку всё же приходится, чтоб такие, как тот человек в военной форме, вспомнили наболевшее. У Шастуна уже в горле зудит от того, как они все ему надоели своим присутствием, но ещё больше его раздражает существование людей в целом. В особенности людей, решивших не бездействовать, а прилагать все усилия к уничтожению его дома, который он так отчаянно старается защитить. Бронежилет человека плотно прилегает к чёрной форме и так ярко бросается в глаза на расщелине между деревьев, что Антон с трудом сдерживает смех. Он дожидается, пока тяжёлая подошва армейских берцев пересечёт черту, оказавшись по ту сторону территории, и изучающим взглядом скользит по обернувшемуся мужчине. Чёрные волосы, высокие скулы, нелепый нос, будто бы обрубленный на кончике. Хочется запустить ещё одну стрелу, прямо в лицо, чтоб промеж глазных яблок чётко вошёл железный наконечник. Только незваный гость питает совершенно другие чувства, когда делает короткий шаг обратно и тут же замирает, стоит бледной руке потянуться за спину к колчану. —Всё хорошо. Я уже ухожу. Вот, видишь? Ухожу. Словно испытывая на прочность, ступает намеренно медленно, демонстративно, осторожно. Выставив ладони вперёд, точно знак к досрочной капитуляции, шаг за шагом отходит ближе к каменному мосту, построенному через реку. Намеренно построенному прямо к тропинке. В его глазах плещется интерес, а вскинутые брови сигнализируют об удивлении. До этого момента все люди в чёрных бронежилетах, ведущие незаконную деятельность на территории леса, сразу же угождали в ловушки, и повезёт, если ещё выберутся. Обычно эти люди так и оставались болтаться вверх ногами на высоких соснах, а при попытках освободиться тупо разбивались, падая вниз головой. Либо же их до хруста костей сдавливали самозатягивающиеся сети — каждое движение приводит к ошибке, которая в любом случае приведёт к летальному исходу. У Антона уже коллекция пустых черепушек с выковырянными глазами. Этому же чудом повезло — он заметил ловушку и именно её рассматривал у дерева, боясь сунуть пальцы в капкан. Перерезанная зачарованная сетка, которую Антон обнаружил, пока шёл сюда, навела его на мысли, что эти люди с каждым днём начинают узнавать о лесе больше того, что знают сейчас. А сейчас они знают очень мало. И больше им совершенно не нужно. Антону побоку до нелепых испытаний на терпение, он с вызовом смотрит на военного, пока между ними не образуется расстояние по меньшей мере десяти метров. Тот замирает с поднятыми на уровень груди раскрытыми ладонями, открывает рот от удивления, молча наблюдая за тем, как зелёные лапы елей, словно сговорившись, затягиваются сами по себе, непроходимым забором загораживая одну из немногих тропинок. От каждого шага Антон становится ближе, в то время как военный отдаляется, явно ахуев с того, что навстречу ему вышел парень, о котором раньше ничего не было слышно — где-то в детских книжках писали пару раз, но книжки эти продавали с пометкой «сказки». А тут вот он — живой, высокий, с замудрёнными узорами на шее, стоящими от напряжения длинными острыми ушами и белой, как солнце в ясную погоду, кожей. Та ослепляет, и по щекам человека бегут дорожки солёных слёз. В совокупности с отступлением выглядит вдвойне комично. Раньше ни одной живой души в лесу не было видно — в смысле той живой души, которая отдалённо напоминает человека, а не кабанчиков, к примеру, или феечек, которые редко, но попадались на глаза ещё более редким прохожим. Антон — первый случай за долгое время, живое доказательство того, что там, в самом сердце леса, действительно осталась цивилизация, что там, возможно, прямо как в городе. Антон склоняет голову вбок, внимательно вглядываясь в военного. Глаза, будто в глазницы вставлены маленькие фонарики, светятся зелёным. Руки сжаты в кулаки. Он плавно их разжимает, и лёгкий холодный ветерок лижет ладони, а после магия течёт по венам, согревая изнутри. Один короткий взмах рукой и вместо него остаётся лишь зеленоватая, переливающаяся на ярком солнце пыль, режущая глаза больше прежнего. Он не переживает, потому что не доказать никак. Потому что магии не существует, а лес — не место для человеческой жизни.

***

В небольшом деревянном домике стоит такой ор от одного только Шастуна, что Мамаево полчище со своими высокими писклявыми голосками нервно курит в сторонке — у тивка жила на лбу проступила от крика, а истеричные вопли начали срываться на хрипы, но попыток закрыть рот ещё не было — для Антона это означает поражение. И всё из-за каких-то пустяков — по меркам Димы, хотя в мерках Шастуна эти самые пустяки — беспросветный пиздец, который — бац! и нет их всех, нет целого рода, деревни, леса и упоминания об их существовании. Словно и не было их никогда. Словно всё, что росло на этой территории сотни лет, а также развивалось в ногу со временем, характерным для их рода, было выдумано сумасшедшим сказочником. Тем самым, у которого сказки на новый лад переписываются, чтоб детская постель оставалась сухой. Но вот же они, живые и настоящие — состоят из крови и плоти, трудятся и сохраняют кров в тепле, точно также, как и те, кто живут в пределах каменных стен. Как и те, кто ушёл к каменным стенам, бросив свежий воздух, который буквально щекочет лёгкие своей чистотой. Как и те, кто посредством грубой силы утаскивает их туда, где нормальной жизни просто не может быть. —Они буквально вторгаются на нашу территорию! У них, блять, в законе прописано не заходить на территорию леса, но они всё равно прут, будто здесь мёдом намазано! —кричит Антон дрожащим голосом, быстрым шагом расхаживая от одной деревянной стены к другой, стараясь тем самым успокоить бушующие нервы. Только все попытки успокоиться тщетны. Его штормит, как море в бурю, и сделать он не может с этим абсолютно ничего. Знает, что со временем отпустит, но ждать тоже нельзя, ведь с каждым днём он всё больше рискует головами тысячи живых существ, не знающих об опасности. У него иногда складывается такое впечатление, будто он живёт в мирке, накрытым плотным колпаком, и для личного развлечения придумывает проблемы себе и другим. Заняться же больше нечем, как изо дня в день сломя голову носиться по лесу и искать гнид, паразитирующих на ровном месте. —Антон, успокойся. Твои вопли ни к чему тебя не приведут, —выдыхает Дима вместе с сигаретным дымом. Его дрянь даже пахнет по-другому — хвоей, а не горечью, как у людей. У людей вообще всё по-другому пахнет — и жизнь, и сигареты, и от них самих даже по-другому пахнет. Воняет, можно сказать. Антону доводилось как-то в упор столкнуться с одним из представителей людского рода — маленьким мальчиком, случайно загрёбшим в лес. У того укатился мячик, в который он играл с друзьями, и эти малолетние ублюдки отправили самого слабого в густую чащу. Ребёнок замер при виде высокого парня в плаще и с луком, похлопал своими большими глазами, описался и с воплями убежал обратно. И Антон бы мог спокойно к этому отнестись, если бы этот обоссавшийся ребёнок своими грязными от дорожной пыли руками не сломал молодую ветку дерева, пытаясь, видимо, использовать ту для самозащиты. Защищаться пришлось Антону, с круглыми глазами убегая то ли от родителей, которые гуляли недалеко, то ли от просто ебанутых наглухо людей, решивших если не обесчестить, то пиздов надавать знатных. И самым неприятным стало даже не то, что он вот так с позором бегал по кустам в попытках спасти свою жопу, а то, что своеобразный запах чего-то кислого и неприятного остался на нём даже после нескольких походов в душ — да, мамаша этого мальчика пахла за километр духами, но в силу своей природы Антон может учуять настоящие запахи сквозь все феромоны и декоративные ароматы. —А что может к чему-то привести?! Мы из последних сил сохраняем лес, как можем, но они словно не понимают! Ловушки по всей местности расставлены, в них животные попадают и гибнут! —Да прекрати ты орать! —не выдерживает уже Дима, хлопая ладонью по столу и резко вставая на ноги, тем самым заставляя Шастуна упасть на стул и нелепо захлопать глазами. —Подыши. Чай свой допей. Но не ори, уши уже вянут от твоих истерик. Ты уже знаешь, как можно защитить дом, и ты сам же отказываешься от такой защиты. —Подобного рода защита не нужна мне. Установка барьера может нести за собой неописуемые последствия. Нам всем может настать пиздец. И ты знаешь об этом. —Нам всем пиздец может настать лишь от твоих перепадов настроения. То, что пишут в книгах, не всегда является правдой. —В энциклопедиях всегда. —Не всегда. Барьер уже устанавливали однажды. И никто не пострадал. Существа жили, словно никакого барьера и не было. —Но пришли люди и всё разрушили! —Да заткнись ты! —Позов опять хлопает ладонью по столу, из-за чего кружки подскакивают и остывший чай выплёскивается за пределы деревянных стенок, расползаясь по столешнице коричневой лужей. В горле встаёт ком, второе дыхание сходит на нет, как и краснота с лица. Сердце загнанной птицей мечется за рёбрами, и Антон чуть ли не ревёт, пока его выпученная нижняя губа трясётся, точно у обиженных миром детей. В какой-то степени он тоже ребёнок, в какой-то степени ещё больше обижен, чем дети, которым не дали карамелек, хотя обещали. —Тебя же старостой выбрали за холодный рассудок и умение быстро анализировать ситуацию, а ещё за гуманность и богатый жизненный опыт. Но почему-то при мне ты позволяешь себе плевать на всё это и устраивать бессмысленные истерики. От них ничего не изменится, а если твои замашки увидят люди, то они пальцем у виска покрутят, окрестив тебя ебанутым. А ты же не такой, Антош, правда? Антоша сникает, тихо мыча, и падает с высоты своего роста задницей на большой деревянный стул, смотря в окно, за которым солнце зажигает небо. Опять целая ночь прошла впустую, опять он сорвался, пытаясь доказать всем свою «правду», кроме которой никакая правда не может существовать. —Кривда, —обиженно бурчит тивок, опуская кончики острых ушей — теперь те забавно свисают, но в общем образе Шастуна делают его более грустным, чем он есть на самом деле. Безусловно, он может шататься по болотам и чащам, скрываясь за зелëными сочными мхами и высокими, трещащими от ветра соснами. Он своими яркими зелёными глазами освещает просыпающиеся на рассвете цветочки, ещё не уничтоженные человеческой рукой. Он лично мажет целебными мазями лапы животных, попавших в ловушки вместо людей, и чувствует безысходность, страх и ответственность, от которой теперь не откреститься. Животные ему — семья, которой не было никогда. Болота — тëплая расслабляющая ванна. Слякоть под ногами — милый дом. Но хитиновые спины пчёл хрустят в ладонях, мертвецы ночью кричат слишком истошно, лёгкие сдавливает спазмами от вони. —Что ты предлагаешь? —вдруг огрубевшим голосом спрашивает Антон, поднимая голову на Позова, что тушит истлевший лист коры о пепельницу, покрытую смолой. —Мирное решение вопроса. Я говорю тебе об этом, потому что развязывать войну с людьми слишком невыгодно для нас — мы не в том положении, а как пушечное мясо отправлять молодёжь смысла нет. Но ты же не хочешь ничего мирно решать и ни с кем разговаривать тоже не хочешь, так что я не могу предложить лишь просто сидеть на этой пороховой бочке и ждать, пока тебя снова разнесёт. Если так не терпится сделать хоть что-то, то подружись с тем самым, про которого ты мне в самом начале с пеной у рта рассказывал — с которого мы этот бессмысленный разговор начали, —спокойно, ведь о наболевшем по-другому нет смысла говорить, озвучивает свои мысли Дима. Его кожаный тонкий хвост плавно покачивается за спиной, и что-то Антону подсказывает, что его друг добавляет в свои сигареты мак, ибо быть таким спокойным обычно не удаётся даже ему под дозой усыпляющих трав. —У меня есть мысль о том, что они неспроста сюда ходят. У них, возможно, разбит здесь какой-то лагерь или они свои трубы вывели к нам, чтоб свою дрянь в реки сливать. Просто... Они же уже ходили, когда я ещё маленьким был, и смотрели, как здесь всё устроено. А теперь вот, крутят за моей спиной то, от чего меня потом ногами вперёд вынесут. —Тошик, доживи сначала до момента, когда узнаешь о том, что они что-то крутят за твоей спиной, а потом разбрасывайся такими заявлениями, —Димина тёплая рука опускается на плечо, и Антон закрывает глаза, примыкая ближе в поисках ласки. У Позова двое малолетних детей и прекрасная жена. От Позова буквально веет теплом домашнего уюта, любовью и нежностью, в то время как Шастун окружён лишь холодом и одиночеством. Он стремится к теплу, он воспринимает Диму как старшего брата, он хочет ходить в гости к Позовым чаще, чтоб хотя бы со стороны посмотреть как живут любящие семьи, одна из которых с радостью принимает в своём доме высокое, длинноухое и хвостатое недоразумение. Смотря на молодых родителей со стороны, на ту идиллию, которую они создали собственными руками, Антон каждый раз зарекается, что ценой собственной жизни сохранит эту идиллию, сделает всё возможное, чтоб маленькие Тео и Савина выросли, став либо опытными магами, либо способными целителями. —Я просто боюсь, что не услежу за всем, а потом буду винить себя за это, —уже шепчет, ведь голос начинает дрожать, и вариант расплакаться при Позове, у которого в тридцать лет уже ползут седые волосы, кажется верхом идиотизма. —Открою тебе секрет: подобные чувства — норма для всех, кто берёт на себя ответственность за чужой спокойный сон. Просто попробуй сблизиться с одним из людей, может, выйдет подружиться и у него язык не повернётся сказать что-то против твоего дома, —плавно покачиваясь с прижавшимся к его животу Антоном, Дима бархатным шёпотом и со всей нежностью успокаивает того, за кого несёт ответственность — и пусть его никто и не заставлял её брать, он чувствует, что надо, ибо этот большой ребёнок может наворотить дел похлеще разъярённых бородавочников. —И почему меня назначили старостой, а не тебя? Из тебя бы больше толку вышло, —грустно усмехается Антон, но глаза не открывает — у него впервые за долгое время появилась короткая возможность проявить слабость, и он окунается в неё, берёт максимум, чуть ли не захлёбываясь в усталости. —Потому что тебе повезло родиться в той семье, в какой ты родился, и набить те синяки, без которых мудрым старостой не стать, —слабо улыбается Дима, проводя рукой по мягким завитушкам волос между опущенных ушек. Он прав. Он всегда прав. Антону каждый раз становится грустно от осознания того, что он сам не пришёл к определённому выводу, к которому пришёл Дима, и не смог поддержать так, как сделал друг. Они вместе уже слишком давно, чтоб гнать друг на друга, но от своей неполноценности на фоне Позова у Антона постоянно ёкает сердце. В свои тридцать Дима уже обзавёлся семьёй и они задумываются над третьим ребёнком, а Антон, младше его на год... ...ну, он травки целебные в лесу собирает и засушивает их... ещё у него маленький кабанчик как-то жил, но потом пришла мамка кабанчика и малыша пришлось вернуть (он бы не возвращал его, но маманя оказалась слишком настойчивой и позвала папаню, который своими клыками всю дверь со стороны улицы исцарапал). А ещё Антон увлекался плетением венков, но когда сильно порезал палец об осоку, забросил это дело. —Тот человек, которого я видел... Он был один. С автоматом, в форме и в бронежилете, но без рации, которая у них обычно постоянно шипит и горит красный огонёк. И он вёл себя как-то странно... —тихо рассказывает парень, едва ли не засыпая, уткнувшись носом в живот Димы. —Он рассматривал капкан, порезал сетку, потрогал лисёнка, который гулял рядом, и в целом... он был спокойным. Это не свойственно для тех, кто обычно сюда приходит. —Ну вот, видишь. Им не обязательно ходить сюда с какой-то целью. У них же в городе тоже есть всякие парки и озеленённые территории. Конечно, не такие красивые, как у нас, но я читал, что они даже пытались какую-то свою живность в эти парки выпустить. Только она вся разбежалась по городу и теперь гадит где ни попадя, но да ладно, —уже не сдерживается и на последних словах тихо фыркает вместе с Антоном от смеха, ибо звучит реально комично. И так было всегда, сколько Антон себя помнит и сколько раз ему рассказывали: если у людей что-то не получалось сделать самим, они просто приходили и отнимали друг у друга, либо брали из лесу. И только когда Тошик подрос, то начал обрубать руки за подобное, ибо всё, что выросло в лесу, должно оставаться в лесу. За исключением тех безумцев, которые решили сами уйти в город, веря в светлое фьюче, или которых насильно забрали в каменные джунгли. —На этой ноте предлагаю закончить светские посиделки, а то я ещё Кате обещал помочь. Отпустишь меня к семье? —Нет, не пущу. Мне теперь будешь пелёнки менять, —сдавленно смеётся Антон, но улыбка его остаётся грустной. —Кате привет и тебе терпения с детьми, —напутствует, словно Позов сам не сможет разобраться. Дима обнимает его напоследок по-отцовски, утягивая в свою медвежью хватку, тем самым показывая, что в случае чего он верит, он рядом и парень всегда может обратиться за советом, как бы нелепы не были его высказывания или решения. И Антон верит, что действительно нужен ему, оставшись один не просто в своём домике, а в лесу, в жизни и в мире. Без возможности найти спутника, что будет освещать тёмную извилистую дорогу.

***

Не мусори, начни ездить по правилам на дорогах, не давай взяток, не бери взяток, не пей алкоголь и не кури, не изменяй любимому человеку, уважай культуру и учи историю отчизны, почитай стариков, Отче наш почитай, молись каждое утро и держи пост, ведь ты цивилизованный человек, живёшь в цивилизованной стране и рос в цивилизованном обществе. Цивилизованное общество забыло общепринятые правила и долгие консилиумы, в ходе которых разные части общества пытались прийти к единому решению. У цивилизованного общества хитиновые спины пчёл ломаются под ногами с таким треском, что эхо отбивается о верхушки сосен и ещё долго звенит в ушах. Не может идти и речи о цивилизации в обществе, когда Антон замечает стоящий столб чёрного дыма прямо в центре города, поднявшийся высоко над крышами многоэтажных зданий, валящий с такой силой, будто выжигают целое поселение. Смотря на панику со стороны спокойствия и тишины, он улыбается краешком губ, медленно покачивая ногой в воздухе, понимая, что ему очень даже нравится образовавшаяся суета. В его цивилизованном обществе нет никаких документов и в целом бумажной волокиты, нет никаких денег, ведь действует принцип равносильного обмена, нет никакой работы и никакой суеты — здесь своя жизнь, протекающая в плавном ритме, и лишь Антон носится и орёт, как в жопу ужаленный, пытаясь сделать так, чтоб трава была зеленее, небо голубее и очко теплее. Он вполне может скинуть свои обязанности на лесохозяйственные отряды, попросив их раза два в неделю делать вылазки, и посвятить свою оставшуюся жизнь благородной старости — и плевать ему хотелось на то, что он слишком молод для старости и слишком грешен для благородства. Он даже не надеется встретить хоть одну очеловеченную душу, ведь ворох мыслей выходит за пределы черепной коробки и чёрной туче с фамилией Шастун вряд ли кто-нибудь пойдёт навстречу и тем более заведёт разговор. Он сидит на дереве уже достаточно долго, сначала просто наблюдая за тем, как небольшой огонёк вспыхивает в одной из сотни многоэтажек, а затем перебрасывается на другие здания и полыхает всё ярче, окутывая пламенем ближайшую территорию к лесу. Слабый запах гари отдалённо, но доходит до Антона, и он улыбается краешком губ, наслаждаясь всеобщей паникой, воплями и красными машинами, что без конца съезжаются к центру возгорания, явно удивлённые пожару в такую рань. Который сейчас час? Около шести утра? Антон вешает мешочек с магической пыльцой на бедро. Кто сказал, что он не причастен? Тивок просто спокойно гуляет по лесу, осматривая всё в округе ради собственной безопасности, а в данный момент он спрыгивает с дерева и идёт прочь от черты города, ведь на сегодня шоу ему хватило. И ведь не докопаться — в город он не заходил, близко не появлялся, а одет он слишком легко и просто для того, чтоб брать с собой средства отмщения. В икры пухлые гномы тычут палки, выпрашивая цветные камни, но у него с собой нет даже лука — если его решат грохнуть, он даже сопротивляться не будет, позволяя измываться над собой. Более того, он даже не накинул плащ и по счастливой случайности надел костюм с открытой спиной, выставляя свои острые лопатки напоказ, мол, попробуй напасть со спины, если смелости хватит. Он выглядит слишком уязвимо и нежно в лучах раннего утреннего солнца, ступая по узкой тропинке, беглым взглядом просматривая свою территорию, оставшуюся в его владении после смерти родителей. Абсолютно за всем уследить сложно даже в городе, и о том говорит пожар, но он хотя бы пытается, прикрывая глаза, когда начинают куковать кукушки. Надеется, что те окажутся ленивыми и переселятся на кладбище, ведь каждый раз высчитывать их кукование уже надоело. Тем более, больше десяти ему никогда не удавалось насчитать. Слова Димы не выходят из головы, врастая в мозг, словно плесень, и попыток очиститься Антон не предпринимает, молча расстёгивая пуговицы, стягивая с себя рубашку и штаны, аккуратной стопочкой складывая вещи на поваленное бревно возле берега. Колечки на пальцах уменьшаются в размерах, и Шастун из высокого парня превращается в маленькую белую лисичку, что поначалу озирается по сторонам, пытаясь разведать обстановку. Ели гудят в своём ритме, размеренно покачиваясь и не дают повода для беспокойства. Мягкими подушечками на лапках он ступает сначала по земле под высокой травой, пока не выбежит к кустам и не окажется в самом сердце леса — там, где феи не боятся летать с ветки на ветку, где птицы вьют гнёзда и теплятся надеждами маленькие жизни жучков и паучков. Антон неуверенной поступью, едва передвигая лапы, доходит до черты, за которой кончается лес и начинается трава — серая, лишённая жизни, неприятно пахнущая непонятным затхлым запахом. Стоит немного вдохнуть воздуха, которым тянет от черты, и лёгкие сразу скручивает болью, словно они и не функционировали никогда — настолько всё отравлено. Непонятное чувство тяжести в желудке сначала будто опускает тот вниз, а после резко поднимает, и лис скручивается пополам, хватаясь за бок и открывая пасть. С нижней губы тянется густая нитка слюны. Проглотишь её — вся чистота выйдет наружу с такой скоростью, словно её и не было никогда. Антон ждёт. Медленно хлопает веками, слыша, как те слипаются, но не сглатывает. Царапает когтями землю, забивая пространство ногтевой пластины мелкими травинками и песком. Стопы чертят глубокие борозды по упавшим сухим коркам сосен. Отползая на метра три от черты его отпускает, и хвойный запах приятно ласкает пазухи носа. Скверна подобралась достаточно близко, чтоб ничего не делать, только вот Антон попросту не знает что ему делать дальше. Он стеклянными глазами смотрит на чернеющие над бетонными сваями облака, и вязкая слюна вновь наполняет рот. Его не тошнит. Подобным образом проявляется ужас. Ужас, с которым боролся его отец, дед и прадед, вновь заполоняет оставшиеся куски леса. Ему страшно за свой дом и за шуршащие ветки пышных елей, за каждую из которых он готов резать глотки любому, кто без предупреждения ступит на территорию леса. Его леса. Белый пушистый хвост настороженно скользит из стороны в сторону, и длинные уши ловят каждый звук, отличающийся на децибел от привычного шебуршения и трели птиц. Антон дёргает маленьким чёрным носиком, чувствуя отличный от привычных запахов, и резко оборачивается, понимая, что в данный момент не один он бодрствует. Кто-то чужой тоже решил прогуляться. Перебирая маленькими белыми лапками, прочёсывая носом сырую землю, Шастун незаметно рыскает в высокой траве, чувствуя, как тревожность возрастает в несколько крат. И он бы был рад, если б ему просто показалось, но когда он находит отпечаток человеческого ботинка, то понимает одно: их здесь несколько и они явно пришли не ягоды пособирать. Тивок настораживается, ведь в один момент запах резко пропадает, а затем его становится настолько много, что он облаком расползается в разные стороны, окутывая по всему периметру его маленького тельца. И вот, он поднимает маленькую голову, встречаясь взглядом с человеком в чёрной маске, что с запредельным интересом смотрит на него своими голубыми глазами. —Привет, малыш. Ты потерялся? Антон пятится назад, при этом выгибая спину колесом. Шипит, скребёт когтями землю, максимально выражая недовольство незваному гостю, всё надеясь, что тот покинет территорию сам. Но он понимает, что самостоятельно тот точно не уйдёт. —Арс, ты чего встал? У нас ещё конь не валялся, а времени мало! —кричит кто-то за человеком, и Антон напрягается ещё сильнее. —Да подожди! Здесь лисичка маленькая. Странная какая-то. Наверное мутировавшая. Это он-то странный? Он мутировавший? Да он красивее здесь любого взятого карпа или цветка, не говоря про собственное превосходство и обаяние. Антон тявкает коротко, этим звуком, переводя на человеческий, более простой язык, говоря, что все они долбоёбы и один он хороший. Но названного Арсом человека мелкий зверёк только забавляет и он с горящими глазами опускается на корточки, протягивая широко раскрытую ладонь, видимо пытаясь таким образом показать, что ему можно доверять и поводов для беспокойства нет. От него воняет серой. От него слезятся глаза. От него у Антона наполняется рот густой слюной и при попытке человека дотронуться до его белой шёрстки он шипит и скалится, распушая хвост. —Вау, у тебя один хвост, а у меня ни одного. Что ты такое? «Твой ночной кошмар», —моментально проносится в голове эта глупость, только вместо того, чтоб дальше пытаться наладить контакт, Антон просто впивается острыми зубами в раскрытую ладонь, тем самым показывая, что никаких хороших отношений между ними не получится. —Блять, Серёг! Серёга тут же срывается с места, но видя происходящее просто замирает, после разрываясь заразительным смехом. И если ему смешно, то у Арса уже разорвана кожа на руке, а небо над их головами стянулось чёрными тучами, пока он всё пытается отцепить от себя маленького зверька, поначалу показавшимся таким милым, словно никакого вреда причинить он не сможет. Оказалось наоборот. —Давай помогу, господи. Вот всегда ты в какое-то говно попадаешь, —с яркой улыбкой говорит Серёга, резко беря Антона за шкирятник и несильно отбрасывая подальше. —Одно из правил леса: никогда никого не трогай. Мало ли он бы тебе хуй откусил? И что бы ты тогда делал? Там бы уже не только я смеялся, но и врачи. —Ну это же маленькая лисичка... Посмотри какая милая. Я не знал, что она кусаться будет, —слишком жалобно говорит Арсений, осматривая разорванную кожу на руке, которую ещё можно будет спасти. —О, а помнишь, как ты медвежонка хотел погладить, а потом его маман вышла и нам было совсем не до умиления? Может, щас её мамка тоже выбежит и останешься ты здесь в виде мокрого кровавого пятна. —Да фу тебя. Малыш, не будешь больше кусаться? У меня орешки есть. Хочешь? —обращается Арсений к лису, что продолжает шипеть и скалиться. Но как только упаковка арахиса без соли шуршит в кармане человека в военной форме, разум Шастуна отступает на задний план, в то время как природа берёт верх и он из маленькой злящейся лисички превращается в лисёнка, что чёрным носом прочёсывает землю и подходит всё ближе и ближе. Рука с разорванной кожей, от которой исходит металлический запах, уже не кажется такой устрашающей, ведь на ней лежат орешки, предназначенные для него. И пока маленькое животное активно хрустит плодами магазинной природы, Арсений и Серёжа восторженно наблюдают за воцарившейся картиной. —Ну слушай, могёшь. А когда арахис закончится, ты его чем угощать будешь? —У меня в рюкзаке вторая пачка была. Твоя кстати. А так я его сейчас быстренько сфотографирую и отпущу. А уже дома в инсту выложу. —Вшивый о бане, а Арсений всё о лайках в своём дрочхабе, —закатывает глаза Серёжа, но тоже не сдерживается и проводит рукой по белой шерсти лиса. —Но-но, на дрочхабе я ещё не регистрировался. По крайней мере не как контентмейкер, —смеётся, шикая на друга, чтоб убрал руку. Чем меньше лакомства на человеческой руке остаётся, тем быстрее Антон приходит в себя. И вот, пока с ним фотографируются, стараясь не травмировать, он своими глазами-бусинками смотрит на своё отражение, на Серёжу позади и на самого Арсения, нюхая его — пахнет чем-то морским и морозным, а его телефон так вообще костром фонит. Фотографии показываются даже ему — на этой они вдвоём с Арсением просто смотрят в камеру, на следующей они смотрят друг на друга, соприкасаясь носами, а на ещё одной в кадре уже не два лица, а пять. А затем и десять. Замечая с Серёжей лишних, они синхронно оборачиваются, тут же замирая. Деревья гудят, трава начала колыхаться, небо стянуто чёрными плотными тучами. Дождя не ожидается, зато ожидается сытный ужин у антоновых друзей, ведь жёлтые глаза с явным недовольством сверкают между тонких стволов сосен, словно давая последний шанс на то, чтоб все манатки за считанные секунды были собраны и от Арсения с Серёжей не осталось и следа на этой опушке. В лесу людей не зря считают глупыми, ведь таковыми они и оказываются на самом деле, не понимая намёков и впадая в панику от вида опасности. Стоит только Антону пискнуть — и зубастые пасти разорвут незваных гостей на мелкие кусочки. Но он молчит, всё выжидает чего-то, пока собственные щёки уже сводит от того, как сильно он горит желанием вцепиться в нежную человеческую плоть. Их визги режут по ушам. Окровавленные клыки хищников мелькают меж деревьев. Арсений держит его за шкирку, пытаясь стянуть с себя. У Антона другие планы. Если русский язык сложен для понимания омертвевших человеческих мозгов, существуют сотни других, один из которых — язык боли. И вот, не дожидаясь особого приглашения, лис прыгает прямо на смешной нос, расцарапывая щёки и брови длинными острыми когтями, в то время как второе человеческое недоразумение достаёт автомат, видимо, собираясь шмальнуть по белому безобидному лисёнку, всего-то защищающему свою территорию. Где-то рядом помимо испуганных воплей слышатся свирепые рыки, и вот, Шастун спрыгивает с лица, смотря за тем, как после громкого выстрела стая из десяти голодных волков несётся за двумя человеческими недоразумениями, пытающимися спастись в последний момент. Он великолепно знает, что они здесь не чаи собирались гонять. Чутьё подсказывает, что он не уследил и эти оползни, паразитирующие на ровном месте, где-то совсем близко разбили лагерь, собираясь заниматься своей бесполезной деятельностью. Зачем и для чего — Шастуну совершенно не ясно, он лишь может предполагать, что таким образом люди пытаются установить власть в чужом доме и присвоить себе то, что им не принадлежит — они всегда так делают, лишь бы спиздить кусок. Лис отхаркивает ошмётки человеческой крови, скалится обозлённо. Этот участок леса провонял людьми до ужаса, только никаких благовоний с собой он не взял. Сюда явно стоит позвать Горбатого Александра, чтоб осветил и заговорил территорию рядом с городом от всякой челяди, но у Антона слишком сильно болят клыки и дрожат лапы от подобных монстров, обитающих здесь. Монстров, у которых помимо лиц также есть имена.

***

В воздухе воняет мочой и ужасом. Отвратительно. Чем ближе черта города, там сильнее лëгкие болят. Шастун с трудом сдерживает смех и с каждым шагом всё сильнее напрягается. Жалеет, что родился ебучим магом, а не феей, чтоб летать изо дня в день по территории и облагораживать ту своей пыльцой, словно она поможет перекрыть зловонный запах. Не поможет. У него чуть ли жилы на лбу не выступают от мысли того, как его с лëгкостью подымут на дыбы — «ты, сучонок, не спас нас, ты, сучонок, не защитил». А у сучонка уже мозоли на пальцах от колец появились и того, с какой частотой он теребит их, пытаясь не нервничать. Интересно, может ли он проецировать магию на себя, а не быть переполнившимся сосудом? Сосудом, который бурлит и трещит лопнувшим от давления стеклом. Его родители были профессионалами своего дела, Антон даже завидует — тому, как хорошо жилось в их время, как они не жалели сил на народ и как им удавалось всегда держать ситуацию под контролем. Повезло же родить сыночка-неудачника, что готов не выходить из дома, лишь бы не встречать осуждающие взгляды. Никто не говорил ему о недовольстве, но Антон знает, о нём, потому что сам недоволен — его чувства по-любому разделяет не одна живая душа, потому он вправе думать о таком. Вправе накручивать себя и ночами, не вылезая из книг, искать как можно безболезненно с собой покончить, лишь бы власть перешла, к примеру, Димке, который явно знает, что делать. Антон же не особо вникал в то, как ведут дела его родители, да и сейчас, если бы была возможность, не горел бы желанием — его куда больше нравится гладить своей крупной ладонью лютики, создавать себе своеобразный аутентичный образ скитальца меж мирами, совершенно уставшего от жизни, как и жизнь от него. Хитиновые спины пчёл хрустят под ногами, смерть совсем близко, и она явно пришла не за одним Антоном. Она вырежет целую колонну, игнорируя пухлых гномов, тыкающих палками в ноги в поисках цветных камней, шустрых феечек, скачущих с цветка на цветок, только что родившихся малышей у водных нимф, чьи родители теперь не представляют другой жизни, кроме как защитить своих чад. Но кукушки своё откуковали и Шастуну лишь остаётся ждать, держа уши востро в надежде, что он снова начнёт счёт от единицы. Он не хочет закончить слишком позорно. Он не хочет находиться здесь в принципе, явно занимая чьё-то место только потому, что власть у них передаётся по наследству и ему «повезло» подобным образом. Ступает босыми ногами в холодную воду, прикрывает глаза. Задерживает дыхание и уходит с головой под блики, что режут глаза своей яркостью. Вода здесь чище его совести и рядом не стоит с тем, что таскают с собой в пластиковых бутылках люди из города, по случайности оставляя возле деревьев или на гнилых пнях. Антон нюхал эту воду — ударяет в нос хлоркой, и даже доводилось пить пару раз — слишком жёсткая, тут вода намного мягче. Настолько мягче, что Шастун будто в облако окунается, делая взмах руками. Сложно передать то, как ему нравится вот так рассекать ранним утром в глухом лесу, где ближайшая цивилизация находится в почти что километре от озера. Зато здесь, под пение проснувшихся пташек и тихий хруст качающихся деревьев, кружась в водной глади, парень чуть ли не кончает от наивысшей степени уюта. Он выныривает, зачёсывая мокрые волосы назад, и замирает, не смея выйти дальше из воды — как встал по пояс, так и остался стоять, хлопая глазами. —Опять ты, —щурится он, на секунду дёргая уголками губ. Вместе с губами дёргаются уши, и Антон таким образом настораживается, пытаясь понять, угрожает ли ему опасность. Захлебнуться в пруду посреди леса, куда почти никто никогда не ходит, не хочется от слова совсем. Сколько сейчас? Четыре утра? Счёт времени он не ведёт уже очень давно, ведь оно не имеет ценности, но увидеть человека в военной форме на берегу озера, что подставляет лицо раннему солнцу, грея белую кожу, точно не ожидал. —И вот мы снова встретились. Я не преследую тебя, ты не подумай. За такое статью дают. —Что такое статья? —негромко, ведь смысла напрягаться нет, спрашивает Антон. Решив, что опасность не угрожает, он ложится на спину и взмахивает руками, рывком отплывая чуть дальше. —Ты не знаешь что такое статья? Опасность поджидает его на каждом углу. —Не знаю. —Ну... вообще, это правило, прописанное в кодексе или конституции, и если ты соблюдаешь это правило, то ты хороший, если нет, то тебя либо сажают в тюрьму, либо дают штраф. Могут ещё на принудительные работы отправить. У вас есть такое? —В какой-то степени имеется. У нас есть правила, а также Большая Книга, в которой чёрными чернилами по жёлтым листам написано, что деятельность на территории леса запрещена и ходить тут могут лишь те, кто проживает в деревне. Ну ещё живность всякая, но только та, которая родилась в лесу, —чуть приподнимает голову, самодовольно улыбаясь, когда мужчина с чёрными волосами закатывает глаза, отворачивая голову. —Опять ты за своё. Я могу уйти. —Да я же шучу. Можешь посидеть ещё немного, я пока добрый. —И когда ты мне чуть башку не продырявил своей стрелой, тоже шутил и был добрым? —вскидывает брови в явном удивлении. —Потом мне стало смешно. У тебя были такие испуганные глаза. Я даже на секунду представил как они будут стоять в баночке с формалином, —мечтательно складывает руки за головой, пока его качает на мелких волнах, сделанных им же самим. —Странные у тебя понятия о смехе и шутках, —щурится человек в военной форме, и даже не смотря на него, Антон чувствует пронзительный взгляд на себе. —Это не шутка. Кх-м... У тебя есть имя? Его личное пространство и уединение с природой нарушено. Он не отпетый эксбиционист, который любит с голой жопой купаться в прудах, а потом спокойно греться на солнышке, просто утром ещё все спят и он волен делать всё, что вздумается. В частности и бултыхаться ногами вверх, чтоб только достать светящуюся ракушку и, выныривая обратно, провести по той пальчиком, смотря, как раковины размыкаются и моллюск прыгает обратно в воду в жажде спастись. —Что? Ты под воду ушёл, я не расслышал. —Имя. Как к тебе обращаются? —Ещё бы «кличут» сказал, я бы добровольно ушёл, —фыркает мужчина. —Арсений. —Ар-се-е-ний, —задумчиво протягивает Шастун, смотря на то, как птички перелетают с ветки на ветку над головой. —Не слышал раньше. Я Антон. —У нас так каждого второго называют. —У нас тем, кто выёбывается много, языки отрубают, —дёргает бровью тивок, сталкиваясь с удивлённым взглядом Арсения, который явно не ожидал такого. —И я сейчас совсем не шучу. Довольно громко сглатывается вязкая слюна, Антон снова ныряет, распугивая брызгами водомерок. Ему хватает сделать всего лишь пару взмахов руками под водой, чтоб доплыть до берега и оказаться рядом с военным, выныривая одной макушкой и глазами. Светящаяся раковина протягивается ему, и Шастун с замиранием сердца смотрит на то, как узловатые пальцы забирают презент, начиная крутить тот в желании рассмотреть поближе. —Спасибо... Ты здесь что-то типа рейнджера? Я про них мультик в детстве смотрел. —Нет, я тут что-то типа старосты. У вас это вроде президентом или мэром называется. —Эти слова синонимичны только корнем, которое является кратким описанием к нашему президенту, —хмыкает Арсений. —Тебя избирали или у вас, как в эпоху монархии, власть передаётся от деда к отцу, от отца к сыну и дальше по списку? —Почему от отца? Я стал главным после того, как мама умерла. Но... в какой-то степени меня даже выбрали, потому что кандидатов было несколько. У нас немного другая избирательная система. Был ещё один кандидат на звание старосты, но из-за того, что я родился в семье, которая долгие годы руководила всем, меня тоже решили сделать главным. Видимо считали, что это клеймо поможет мне развивать деревню и я больше всех знаю, —он скучающе складывает руки и опирается локтями на землю рядом с берегом, где все ещё глубоко, из-за чего приходится шевелить ногами, чтоб не пойти ко дну. Голова кладётся сверху, и Антон не чувствует опасности рядом с клёпанным берцем, подошва которого чуть задевает водную гладь, привлекая водомерок. —Но ты не знаешь больше всех? —с каким-то сочувствием уточняет Арсений, склоняя голову. —Ну сейчас новое слово узнал, поэтому знаю. Ему с утра пораньше не уняться. Антон ложится на спину, доплывает до берега и, смотря на покачивающиеся верхушки елей, доплывает до противоположной стороны пруда. Зачёсывает пальцами свои длинные волосы, заправляя за острые ушки, садится на поваленное бревно, упавшее в одну из гроз, после чего всем населением было принято решение обточить его и сделать небольшую вышку, с которой можно нырять. Он замечает то, с каким интересом по нему бегает своими глазами Арсений, явно удивлённый чем-то. Только чем именно — Антон не понимает, решив не спрашивать. Родители учили не навязываться, и у Арсения, видимо, тоже есть родители, которые тоже учили его не навязываться. По крайней мере не донимать бессмысленными вопросами. Жаль, что чувству меры и такта они не учили, раз он так заворожённо пялится. Он в молчании сидит до тех пор, пока не обсохнет на постепенно просыпающемся солнце, после чего только вновь забирается в воду. Ловит водомерку и в кулачке плывёт с ней к Арсению, что ковыряется в каком-то кусте, за это время так и не сдвинувшись с места — как сидел на берегу своими берцами слишком близко к воде, так и продолжает сидеть. —Что ты там трескаешь? —хмурится Антон, козырьком подставляя ладонь ко лбу, ибо яркое солнце слишком сильно бликует на воде даже сквозь рощу елей. —Черника, по-моему. Только она кислая какая-то. Не доспела, наверное. —Черника?.. Стоит ли ему говорить, что черника рядом с прудами не растёт и купается Антон явно не в болоте? Или то, что она настолько кислой, что у Арсения морщится лицо, точно не может быть, если ягоды не зелёные. То, что ест Арсений, явно не зелёное, а какого-то синевато-фиолетового цвета, сочное, но при этом хрустящее на зубах, как неспелый крыжовник — ему отсюда очень хорошо слышно. Да и чернику последний раз он видел в детстве, там же и съел последнюю ягодку, когда ходил с папой на вылазку — папа слушал лес, а Антон ковырялся в кустах, пока не свалился в какую-то канаву и не распугал своим криком всю живность в радиусе километра. —Хочешь? Её здесь много, я могу оставить. Антон напрягает руки, опираясь на них, чтоб лучше рассмотреть что там Арсений пихает в себя. Его губы потемнели на несколько тонов из-за мякоти ягод, а цвет кожи стал бледнее. Шастун вскидывает одну бровь, почти тянется пальцем к виску, чтоб покрутить им и назвать одно из правил леса, которое гласит о том, что всякую хуйню пихать в рот не надо, особенно, когда не уверен в её полезности, но лишь начинает звонко смеяться, сотрясая эхом птичек на ветках, а после и вовсе падает обратно в воду, даже не пытаясь отплыть. Теперь ему стало намного интереснее в сравнении с тем, как было каких-то пару минут назад. —Если это черника, то ешь её сам, —со смешком мотает головой, а после эту голову прячет под водой, ибо настолько сказочным долбоёбом нужно было умудриться родиться. Стать таким невозможно. Человечество не может за пять минут настолько сильно деградировать. Интересно, у людей есть что-то типа биологии или геологии, чтоб вот так легко брать и есть ядовитые ягоды? Либо же это Антон особенный, раз на всю жизнь запомнил название каждого растущего в лесу кустика и мамино «не жри что попало, иначе продрищешься». И не жрать что попало им двигало не нежелание продристаться, а боязнь травануться насмерть какой-нибудь волчьей ягодой. Которую Арсений сейчас и жрёт. И ему сказочно повезёт, если после подобных перекусов на него свалится только диарея. —С ней что-то не так или ты опять измываешься надо мной? Антон ухмыляется, медленно погружаясь под воду, тем самым показывая, что разговор окончен и Арсений может делать вообще всё, что ему захочется, лишь бы не доёбывал больше. Желание потешиться над слабыми возрастает до предела. Он бы мог даже засечь солнечные часы и отсчитывать через сколько человеческому недоразумению станет совсем плохо, но позицию наблюдающего теперь принимает Шастун, с особым интересом смотря на военного. Благодаря этому удаётся рассмотреть внимательно форму и мелкие её особенности — например, нашивку с инициалами и полной фамилией, что-то выпирающее из нагрудного кармашка, отсутствие бронежилета и уязвимость без пистолета. А на человеческий ствол Антон бы посмотрел. В частности и на ствол Попова А.С.. Непригодные для употребления в пищу ягоды не заставляют себя долго ждать. Желудку Арсения хватает всего десяти минут, чтоб начать активно переваривать все нежелательные ферменты, а его организму сверху пяти минут, чтоб отключить мозг. И что с ним делать стоящий посреди пруда голый Антон не знает. Зато он изначально, как Арсений начал дёргать ягоды, знал, к чему это приведёт, и всё равно ничего не сказал и даже намёка остановиться не дал — будет знать, как всякое в лесу жрать. В лесу же максимально простые правила, одно из которых гласит либо брать еду с собой из дома, либо подыхать с голода. В любом другом случае можно подохнуть от диареи или, к примеру, как Арсений... Вся эта ситуация настолько абсурдна, что Антон просто смотрит как военный, серьёзный (или около того), взрослый мужик лежит без сознания, потому что постеснялся спросить что здесь можно есть, а что нельзя. И вроде как конфликт тянется не один год, а несколько десятков лет, и пора бы было запомнить, что свои ручонки вовсюда совать нельзя, как вот опять, на те же грабли. Мысль раздеть мужчину, повесить его на какое-нибудь дерево как можно дальше от тропинок и любых намёков на жизнь, а желательно ещё и там, где любят селиться дикие животные, навязчиво крутится в голове, но эти мысли приходится почти сразу откинуть, ведь Антон, пусть и в силу своей физиологии, является животным всего на малейший процент, а не до глубины души и костного мозга. Он выходит из воды, продолжает смотреть на него с расставленными в бока руками, и начинает ходить кругами, запуская активный мыслительный процесс. Вроде как очевидно и ясно, что в таких случаях надо делать, а вроде как нужно проявить человечность и постараться не глумиться в будущем. Но как тут не подъебать, когда Попов едва ли не храпит после сытного раннего завтрака... Поэтому он пару раз хорошенько долбанёт Арсения головой о дерево, чтоб неповадно было. Мысль об этом рисует на лице улыбку, но осознание того, что такие экзекуции нарушают устав, сразу же стирает его радостную гримасу. Зато Арсений, определено, будет до усрачки рад хотя бы такому проявлению внимания, раз ходит за Шастуном едва ли не по пятам. Тивок дёргает кожаный мешок, вытягивая из него тонкую тряпку, и стирает с себя капли воды, после шустро переодеваясь, ведь после воды ранним утром на свежем воздухе нет-нет, а соски встают от холода. Антон выдыхает тяжело, оглядывая это недоразумение. Медленно поворачивает голову и щурится, смотря, чего там Арсений нажрался — далеко не черника, пусть и похожа очень, а волчьи ягоды, да ещё и зачарованные, специально для диких животных, чтоб в деревню не заходили. И всё настолько правильно, что Антон забавляется и хихикает себе под нос — Арсений со своим культом города тот ещё дикарь, и если волчьи ягоды — единственный способ усмирить таких, как он, то Антон готов до самой старости колдовать, лишь бы военные засыпали сладко-сладко, после просыпаясь с ломотой в теле и лёгким чувством отравления. Бросить его здесь на произвол судьбы тоже нельзя, ведь разведкой недавно были замечены медведи, приходившие попить к пруду. Да и странно его так бросать — мало ли разлагаться начнёт, а здесь почва славится чистотой и плодородностью. Расти помидорам на костях Арсения Антон просто не позволит, ведь ему же эти помидоры потом и есть, потому, одевшись и поправившись, волей-неволей Шастун охает и закидывает этого кабана на свои плечи, чуть не сдохнув вместо него. —Чем вас там кормят-то, блять... —шипит себе под нос парень, делая неуверенные шаги. К подъëму кукушек добирается до дома, бросая тело на свою заправленную кровать, ведь больше некуда. Шастун мычит утробно, валясь рядом, ведь спина отказывается функционировать после таких приколов. Да, он понимает, что затаскивать в свой дом человека, с чьим народом идёт война, довольно опасно, но и оставлять Попова А.С. валяться в лесу среди камышей и комаров он не мог — мало ли высосут всю кровь до последней капли, а мумиями пугать никого не хочется — всяких чудовищ полно ходит по лесу, ещё успеют напугать. Потому он пошёл на такой ответственный шаг, фукая, когда Арсений закидывает на него руку во сне и переворачивается на бок, при этом сладко причмокивая губами во сне. Вкусно гаду. Он смотрит на него, будто они никогда и не пересекались — нелепый обрубленный нос остаётся на своём месте, на левой щеке вырисовывается парад родинок, мелкие волоски щетины пробивают мягкую кожу, от которой пахнет чем-то морозным. И Антон закрывает глаза, нелепо улыбаясь, понимая, в какой же он жопе. Лишь бы не зашёл никто. Лишь бы Катя нагрузила Диму так, что он забыл не то что про существование Антона, но и собственное имя, просто ахуев от усталости. Лишь бы никто из стариков не решил проведать его, чтоб просто обсудить грядущие дела. Лишь бы никто из тивковых детей не бегал под окнами в попытках подбить на футбол. И пока всё идёт гладко — в такую ранищу даже петухи не голосят. Зато Антон всякий мусор к себе в дом тащит ни свет ни заря. Повалявшись около часа, успев даже задремать поверхностным сном, тивок лениво поднимается и тихо подходит к деревянному столу, на котором лежит закрытый гербарий с торчащими из него засушенными веточками цветков, разбросаны пожелтевшие бумажки и криво сложена стопка увесистых книг. Он давно хотел навести порядок в доме, в частности и на своём рабочем месте. Видимо, сейчас настал тот момент, раз особо заняться нечем — Арсения нельзя оставлять одного, он как минимум может начать задыхаться во сне и как максимум заблевать мягкий ковёр из овечьей шерсти под ногами. Антон за этот ковёр с боем торговался, предлагая купцу едва ли не свою жопу, лишь бы было тепло под ногами. Своими длинными худыми пальцами перебирает бумажки, черновики, измазанные в чернила, оборванные листочки среди засохших некогда зелёных листьев, пока не наткнётся на аккуратно сложенную фотографию, открыв которую на лице сразу расплывается нежная улыбка. Вот он маленький — с кудряшками, что лезут в лицо, с шишкой в пухлой ручке и со сползшим с пятки носком. Совсем маленький на руках отца, держащего так бережно и аккуратно, боясь навредить, что Антон начинает чувствовать на себе фантомное тепло его широких ладоней, одна из которых сжимает ту самую оголённую пяточку, чтоб не мёрзла. Он смотрит чётко в объектив камеры, стараясь сохранять суровое выражение лица, как и положено вождю, но рядом со своей женой, кажущейся на его фоне совсем миниатюрной, не может сдержать дрожащие в улыбке уголки губ. Антон улыбается тоже — со всей болью, любовью и трепетом. Он готов отдать всё, что у него есть, лишь бы только вернуться в тот период, когда отец держал его на руках, а мама стояла рядом и обнимала за широкие мужские плечи, даже не подозревая какая участь её ждёт. Больно. Настолько больно, что сердце начинает трепыхать далеко не от положительных эмоций. Шастун медленно опускается на кресло, подставляет ладонь ко лбу, ведь голова становится слишком тяжёлой, и просто смотрит на фотографию, большим пальцем робко поглаживая её уголок. Малейшее воспоминание о родителях тут же рождает в голове тысячу и одну положительную эмоцию, но только всё хорошее имеет свойство заканчиваться. Все радости его воспоминаний обрываются на двух значимых датах — сначала в тот день, где он обнимал убитую горем мать после гибели отца, а затем не выходил из дома больше месяца, заработав боязнь солнечного света, темноты, свежего воздуха и всего человеческого, что бы то не было. Одни слова Димы, рассказывающего в тот момент, как очередной чертила гулял по лесу, неосознанно доводили Антона до истерии, а после и панической атаки, в которой он бился головой обо всё в попытках разбить ту и свести счёты с жизнью. Не получилось. Он до сих пор пытается, иногда рискуя ради ничего. Скрип кровати за спиной резко вырывает из набежавших разом воспоминаний и он дёргается, нервно оборачиваясь назад. Арсений как дрых, так и продолжает дрыхнуть, поражая своими способностями приспосабливаться к любой стрессовой ситуации — ему абсолютно побоку до внешнего мира, и даже если метеорит вдруг решит упасть ещё раз, военный даже не пискнет. И Антона немного, но удивляет эта адаптивность. Он бы хотел научится подстраиваться также, а не пытаться идти против системы. Время за делом бежит слишком быстро. Настолько, что Шастун не замечает как успевает добраться до кухни и там разложить все травки, корешки и пыльцу по полочкам, консистенциям, цвету и даже агрегатному состоянию. Работа проделана настолько большая, что он и не верит, что всякий мусор мог у него храниться на протяжении стольких лет — тивок успевает сбегать до центра площади и скинуть в почти дотлевший костёр совсем плохие материалы, чтоб пламя не гасло и вечером другие тивки могли прийти на площадь, сесть на лавочки погреться и просто поболтать, как делают обычно. За работой Антон даже не замечает как просыпается Арсений, заспанными глазами смотря как парень тихо ходит по дому, что-то вечно переставляя, подписывая и сортируя. Он наблюдает за ним достаточно долго, иногда улыбаясь тому, как кончики ушей то опускаются — видимо от разочарования — то резко поднимаются торчком вместе с тонким хвостом, что болтается за спиной в хаотичном направлении, белой кисточкой волос на конце подметая пол. Арсения замечают случайно: тивок тихо заходит в комнату, чтоб взять что-то со стола, и просто замирает, видимо пытаясь понять проснулся ли Попов раньше того, как он зашёл, или Антон всё же разбудил его своим топотом. —Как спалось? —легко улыбается парень, садясь на край кровати и заглядывая в бледное лицо — оно и так было бледным, а сейчас прям погано-бледное, что не может не вызывать вопросов. —Я давно так крепко не спал. С моей работой вообще редко когда удаётся полноценно выспаться, но сейчас я прям хорошо себя чувствую. —Голова не кружится? Не тошнит? —Нет, всё хорошо. —Слушай, удивительно. А то я просто уже ведёрко для блёва тебе поставил рядом с кроватью. Мало ли что, —улыбается Антон, кивая на то самое железное ведёрко — на дне лежат благовония, ромашки и мята, которую, вообще-то, надо есть, а не в вёдра бросать для аромата. —Ты плохо меня знаешь. —И что же мне нужно о тебе узнать? Что ты можешь спокойно жрать волчьи ягоды и отрубиться на... сколько сейчас? Примерно на весь день, короче, —продолжает улыбаться. —Сейчас вечер?.. —Я точно не знаю, но начало темнеть. Мужчина приподнимается на локте, осматриваясь по сторонам в попытках понять который вообще час и как долго он находится у Антона, наверняка стесняя его. Хмурится, стоит выглянуть в окно и увидеть закатное солнце, переводя взгляд на мага. —Почему не разбудил? Я же по-любому тебе мешал своим присутствием. —Ты так сладко спал, что мне было жалко будить тебя. Плюс я подумал, что если разбужу, то ты сразу отправишься в город, а оттуда уже на рейд, ведь у вас там что-то горело и тебе явно нужно будет разобраться. Ты просто выглядишь таким серьёзным, будто у тебя в подчинении минимум сотня человек, —легко пожимает плечами, смотря при этом в глаза. —О-о-оу, бусинка боялась разбудить? Какая прелесть, —щурится Арсений, воспринявший все его слова на свой счёт. —Но ты немного ошибаешься. У меня немного другая специальность, чтоб заниматься пожарами и выяснением того кто эти пожары устроил. —Вот ты чем слушал? Я не боялся тебя разбудить. И вообще, если выёбываться много будешь, я тебя выгоню. Подобного рода перемены настроения из доброжелательность в озлобленность забавляют настолько, что лукавая улыбка растягивается по лицу Попова. Он вскидывает брови, мол, «да что ты говоришь, прям выгонишь?», заинтересованно склоняя голову в попытках продолжить этот своеобразный флирт. —А так что предлагаешь? —А так предлагаю тебе выпить чай с травами и прогуляться, потому что обход сам себя не сделает. Поднимай свою жопу, давай, и так уже целый день валяешься. Сказать, что Попов выпадает в осадок от такой наглости — ничего не сказать, но он прекрасно понимает, что Антон ему никто, чтоб предлагать остаться, смотреть всю ночь фильмы и делиться секретиками. Потому и поднимается с кровати, сладко потягиваясь и утробно мыча, ведь косточки надо размять. И пока он пьёт чай с яблочной пастилой, Шастун наконец-то заканчивает уборку, закрывая ящички и поправляя вязаные накидки на сиденьях стульев. —Хочешь сказать, что ты целый день занимался уборкой? —М? Ну да. Мне особо заняться было нечем. Читать не хотелось, думать о чём-то важном тоже, а тебя было страшно оставить. Ты мог начать задыхаться, или раздуться до стояния шара, или вообще... всякое мог, в общем. И Арсений опять подозрительно щурится, сходу замечая эту недосказанность, которая остаётся на корне языка тивка. Но он воспитанный и не будет давить, потому заталкивает все свои едкие комментарии куда подальше, проглатывая их вместе с чаем. —Получается, встретились мы с тобой рано утром, примерно во столько же я... заснул. И ты всё это время занимался уборкой? —щурится военный. —Ну да. —Боже, как же хорошо, что я не видел состояние твоего дома ещё утром. Антон загружается пару секунд, а потом его осеняет и он хлопает ртом, точно рыба, которую выбросило на берег. —Если это был намёк на то, что мой дом — помойка, то иди лесом. —Иди нахуй. —Зачем? Ты знаешь, что нельзя вот так спонтанно предлагать заняться сексом, когда мы знакомы всего ничего? —Да что ты. И почему же нельзя? У нас это частая практика. Я тебе больше скажу, у нас даже есть незаконные услуги по продаже секса на любой вкус. И вместо «иди лесом» мы говорим «иди нахуй», —с невозмутимым лицом объясняет Арсений, забавляясь с того, как розовеет тивок от каждого слова. —Да перестань ты! —Перестань что? —Вот это! —Что? —Что? Перестань меня посылать нахуй! —Иначе что ты сделаешь? —азарт берёт верх и Попов едва ли не смеётся надменно с этой застенчивости и розовых щёк от таких простых истин. Но когда Антон хватает со стола вилку и направляет ту зубцами на Попова, он немного, но сникает, думая, как же будет замечательно, если его заколят столовым прибором до смерти. —Вилка? Серьёзно? Мог бы для приличия нож какой-нибудь взять. —Она сейчас окажется у тебя в заднице, если ты не перестанешь. —Ошибаешься. В заднице, твоей, окажусь только я. В мою же задницу тебе никогда не попасть. Хочешь проверить на практике? Его в буквальном смысле разрывает смехом, когда Шастун стремительно уходит в комнату, оставляя свою обузу допивать чай в одиночестве. Да, застесняться разговоров про писи-попы он может, зато как измываться над недоброжелателями и чуть ли не доводить их до агонии своими маниакальными замашками — это он может вдвойне. Собираются они вполне спокойно, будто и не было этого странного разговора на кухне. Антон не раздевал его во сне и не раздевался сам, потому застёгиваться обратно не пришлось. А вот из деревни они выходят перебежками по кустам, словно самые разыскиваемые преступники, и всё ради того, чтоб Попова не заметили тивки, у которых новый день начинается с подъёмом солнца. Хотя домик Антона теперь подозрительно пахнет человеком, что не может не рождать вопросы у любопытных соседей. —Хочешь сказать, что ты целый день тупо ходишь по лесу и просто осматриваешь территорию? Это же скучно, —вдруг начинает мужчина, прогулочным шагом идя рядом с Антоном по узкой тропинке — солнце поднимается всё выше, на ветках поют птицы, а в высокой траве меж стеблей перелетают маленькие феечки, от крыльев которых тянется шлейф золотистой пыльцы, переливающейся на солнце. Картина достаточно завораживающая, и Арсению хочется подольше погулять с Антоном, чтоб увидеть ещё что-нибудь интересное — буквально недавно они видели семью бородавочников, перебегающих с одной стороны леса через тропинку на другую сторону, и ему так понравилось, что теперь несколько фотографий малышей хранятся в его галерее. —Ну почему же целый день хожу? На самом деле у меня достаточно обязанностей. Я и лекарь, и святой отец, и мудрый советчик, и судья, и кухарка, и ремонтник, и рейнджер, как ты назвал. Моя задача — сохранять баланс, контролировать миграцию животных и их размножение, чтоб не образовывалось слабых звеньев, которые не смогут размножаться в случае опасности. Природа создала буквально всё для самостоятельной жизни, но иногда что-то идёт не по плану и мне за короткие сроки нужно придумать и реализовать план, чтоб исправить чужой косяк, —спокойно объясняет Шастун, прекрасно понимая заинтересованность своего спутника. —Многозадачность — твой конёк? —хмыкает Арс. —А вот... Тивковым лес называется не просто так, да? —Верно. —И ты тивок. И те, кто живёт с тобой в деревне — тоже тивки. Да? —Да. К чему такой вопрос? —Просто в городе существует такая организация, как типография. Это место, в которое названным писателем человек может прийти и напечатать свою книгу, благодаря этому став популярным. И один такой писатель выпустил ещё много-много лет назад энциклопедию для детей, в котором рассказывал про некий Тивковый лес и как в нём всё устроено. Я читал её в детстве и воспринимал всё написанное как вымысел, причём достаточно интересный, ведь откуда ещё можно узнать о хтонях, леших и гномах, если не из сказки? —Ну... Из энциклопедии, например? —улыбается Антон. —Так описал, что мне аж интересно стало. Можешь потом, если не затруднит и не забудешь, принести эту книгу? Хочу почитать, что там о нас пишут. —Ничего такого. Лишь даётся небольшое описание. Этот писатель был учёным-биологом, поэтому, наверное, рассказывал с некой душнотой о простом. Там, кстати, описывали тивков. Говорили, что вы умеете магичить, что у вас острые длинные уши, схожие с эльфийскими, вот прям как у тебя, и тонкие, но длинные хвосты. А ещё что вы хорошие охотники, лекари и строители. —Вау, прям меня описал, —смеётся тивок, сворачивая голову назад, чтоб посмотреть на свой хвост, спокойно покачивающийся из стороны в сторону — Антон иногда вообще про него забывает, но лишь до тех пор, пока не наступит на кисточку волос или не прищемит дверью, напоминая самому себе как каша пахнет. —Но этот писатель дал неточное описание. Не каждый тивок владеет магией. Среди нас есть те, кто даже превращаться не умеет, не говоря про магичить, и оружие в руках никогда не держал. Те, кто хочет изучить магию — изучает магию, кто хочет стать кузнецом — куёт оружие, кому ремесло нравится — делает посуду. У нас нет определённых рамок, в которых мы загоняем абсолютно всех. Право выбора даёт возможность заниматься тем, что нравится, и возможно поэтому у нас нет людей, которые не занимаются ничем. —В современном мире право выбора рождает потребительское отношение и как можно больше лентяев. Причём возникает это неосознанно, но успешно, —пожимает плечами Арсений, только сейчас замечая красивый вид, открывающийся на город. —Мы пришли? —Как видишь. Не думал, что получится поговорить хоть о чём-то с человеком, —улыбается тивок, оголяя ряд белых зубов с характерными клыками. —Не думал, что обитатели леса умеют разговаривать в принципе. Что ж. Выходит, пора прощаться? —Получается так, —Антон останавливается и словно прилежный мальчик складывает руки замочком за спиной, легко улыбаясь. —Свидимся. Не жри больше всякое в лесу, а то в следующий раз может и не пронести. —Как скажете, магистр всея культа питательных веществ, —и снова пробивает обоих на широкие улыбки. —До встречи. Тоскливо ли? Есть немного. Антону ведь ещё обратно возвращаться, а поболтать будет не с кем, вот и тоскует. И вот, он снова смотрит вслед уходящему Арсению, который изредка, но оборачивается, продолжая идти дальше, становясь всё ближе и ближе к своей привычной среде обитания с доставками продуктов на дом и интернетом даже в сильную грозу. В моменте он по непонятным причинам останавливается, поворачивается и машет рукой, пока Антон опять чувствует тепло магии, разливающейся по рукам. Что обычно делают, когда прощаются? Он ни разу не успевал ни с кем попрощаться, а с тивками они обычно обходятся простым «спокойной ночи», ведь встретятся на следующее утро. Потому сейчас, вместо того, чтоб банально кивнуть головой, Шастун просто исчезает, оставляя вместо себя лишь зелёную пыль, красиво переливающуюся на солнце и мерцающую разными цветами. Будто они и не встречались никогда, чтоб расставаться так тяжело.

***

Удивительно, но он только сейчас вспоминает про существование людей и конкретно его. Спустя месяц, когда те не появлялись вообще и Антон начал сомневаться в существовании посторонней живности кроме той, что радостно бегает по лесу, перестав бояться неизвестности, обывательской лесной жизни и, в том числе, прогулок по лесу. И Антон это чувствует. В очередной раз делая обход, он неоднократно замечает как зеленеет трава и ярко цветут цветы. Лес словно расцветает, как было совсем давно, ещё до прихода людей в их жизнь. Настолько много лет назад, что и не вспомнить без подъёма архивов, когда это было. Спокойствие и умиротворение вновь посещают это место, будто никогда и не покидали. Будто здесь безопасно находиться и приятно осознавать факт жизни в подобном месте. И Антон отвечает лишь лёгкой улыбкой всем существам, говорящим ему, как же хорошо здесь стало. Он никому не говорит о том, что в душе не ебёт, как так получилось, что справедливость вновь восторжествовала и зло испарилось. Всё зло осталось на сером горизонте, на котором через мост отчётливо видны выхлопы от проезжающих по городу машин, где люди прогуливаются по набережным и где нет дела до леса, как и лесу до города. Ну либо же люди не знают, что о них иногда задумываются перед сном, переставляя роли местами. Не ебёт до тех пор, пока дверь его домика не начинают наотмашь с кулака бить со стороны улицы, тут же призывая подорваться и испуганными глазами посмотреть в окно. Слишком рано для гостей и слишком поздно для того, чтоб что-то случилось, если кто-то из тивков не перепил эля и не разнёс полдеревни. Вполне возможно, что одного из гномов опять случайно пнули, ведь те слишком маленькие, а в высокой траве совсем незаметны, только за стеклом не армия пухлых стариков, а целый ворох военных в чёрной форме и возглавляет их тот самый Арсений, про которого он (не) вспоминал целый месяц. Лишь мельком во снах видел размытым образом. Выходить не хочется от слова совсем, ведь его постель такая мягкая и тёплая для того, чтоб покидать её. Но выхода не остаётся, ведь именно тот самый Арсений увидел его мордашку в окне, дёрнув бровью, мол, чё сидишь, выходи. Переступая через себя и порог домика, он всё же является на глаза двум десяткам человек, предчувствуя что-то крайне нехорошее. Кто попался в сетку на этот раз? —Ты здесь главный? —в лоб прилетает сразу, как только Антон приоткрывает дверь, и от такого напора он теряется, даже забывая собственное имя. Какой ответ требуется? Нет, он не главный, он заместитель главного. Главный на небе и именуется Богом, а он первый после него. —Да... —всё же робко, без своих шуточек и желчи приходится ответить, ведь весь настрой заплывшего жиром мужчины в белой футболке-поло не вызывает доверия. Тем более не вызывают доверия люди в кепках, а у него как раз кепка, козырёк которой образует тень над глазами, делая взгляд более озлобленным. —Как зовут? —Антон... —пищит. Несколько военных за спиной нового знакомого кивают друг другу и пожимают плечами, явно не зная к кому и куда они попали. Вот если бы он проснулся сам парой минут позже, то забаррикадировался бы с помощью магии, возведя купол над домиком, и продолжил бы сладко спать, не ведая бед. Но у мужчины явно есть план и он его придерживается, не собираясь отпускать своего. —Приятно познакомиться, Антон, я Станислав. А теперь верни моего сына! И вот тут у Антона вылетает не только имя из головы, но и фамилия, дата рождения, собственный мозг в ближайший нахуй, ведь к такому жизнь совершенно не готовила. Он своими совиными глазами пилькает в ахуёзе на мужчину, чей достаток явно превышает тонкую грань «выше среднего», аккуратно смотря на Арсения в надежде, что у них образовалась ментальная связь, и он сможет помочь. Но Попов лишь опускает глаза в пол и поджимает губы. Ситуация слишком плачевна. Ситуация в пизде. —Я, конечно, дико извиняюсь, но я не понимаю о чём вы... Какого сына? Куда вернуть? —Мальчик. Десять лет. Шатен, глаза круглые, как у тебя. Бледненький такой, худой. Он пропал часов шесть назад, и последний раз его видели рядом с лесом с какой-то высокой тварью, —на эмоциях, совсем не подбирая выражений, просвещают его слишком кратко, чтоб продолжить понимать что-либо. Либо же старость приходит слишком неожиданно, и с утра пораньше мозг Шастуна не может воспринимать большие объёмы информации. —Часов шесть назад я сладко спал в своей кровати и не ёб о существовании вашего шатена десяти лет в принципе, —хмурится он, замечая, как двери в соседних домиках приоткрываются, и из-за них выглядывают сонные лица, явно обеспокоенные шумом в такую рань. —Ты ещё и насмехаться будешь над чужим горем, сучёныш? Сказать ничего не удаётся. Шастуна хватают за шкирятник и встряхивают так быстро и резко, что он даже опомниться не успевает, зажимаясь, словно тот самый мальчик десяти лет, которому по-любому страшно, холодно, голодно и одиноко где-то в глубине леса. Антон лишь надеется, что от леса ребёнок отошёл как можно дальше обратно к городу и не зашёл с той самой высокой тварью дальше, в стрессовой ситуации не понимая, что под тварью имеют в виду как раз-таки его. —Вовсе нет... Я всего лишь открываю глаза таким тупорылым вроде вас. Дольше жить будете, если узнаете, что мир не крутится вокруг вас. —Да я тебя сейчас!.. —Так, хватит! —вдруг рявкает кто-то из толпы, моментом прекращая эту бессмысленную перепалку, готовую было выйти на новый уровень. Уровень боли и крови, запёкшейся под крыльцом, ведь за своё честное и белое имя Антон не то, что чистит ебальники, он их крошит. —Нам в любом случае придётся найти мальчика, и чем дольше мы здесь выясняем отношения, тем меньше кусков от него остаётся. Может, за это время его уже давно успели сожрать медведи... —Здесь нет медведей, —перебивает Антон, пусть и начинает видеть надежду на своё спасение. —Не важно. Антон, мы предлагаем разделиться на группы и пойти в разные стороны, чтоб как можно быстрее прочесать всю площадь леса и найти его. И нам очень сильно нужна твоя помощь, ведь ты хорошо знаешь каждый уголок и поможешь нам ускорить процесс. Арсений, милый Арсений. Как же он рад его существованию и в данный момент нахождению здесь, ведь тот, словно единственный холодный рассудок, доносит всю суть буквально за пару секунд, объясняя что требуется. Но условия тивока не устраивают. Он пусть и напуган, часть головы всё ещё остаётся трезвой. Ему не сложно пошататься по лесу несколько часов, не сложно сходить до старост за звёздной сферой и через неё посмотреть где сейчас находится человеческий детёныш, не сложно протянуть свою руку помощи, только есть один нюанс... На его руку наточены острые зубы, явно желающие отгрызть ту под корень. —Допустим. Но что я получу взамен? И в образовавшейся толпе вновь повисает тишина, ведь кто бы мог подумать, что этот тролль захочет что-нибудь для себя. Стас так вообще изначально хотел откупиться бутылкой хорошего коньяка, ну чисто ради приличия, но Арсений его отговорил. Поэтому теперь у обоих в карманах по горсти шишек, которые они насобирали по дороге сюда, словно Антон немощный и сам не может их собрать. —Что ты хочешь? —Я хочу, чтоб любая незаконная деятельность на территории леса прекратилась. Хочу, чтоб нога человека не ступала даже близко к тропинке, которая рядом с мостом. Чтоб людей карали, если они посмеют сюда войти, ведь им здесь не рады. И тем более я хочу, чтоб самые одарённые перестали делать вид, будто они не понимают, про что я сейчас говорю, и чтоб не похищали больше моих ребят для своих опытов, —вполне серьёзно, без толики сомнений и заминок выдыхает Антон, медленно отводя ослабевшую руку Стаса от себя. На этот балаган уже сбежались рядом живущие тивоки, мимики и даже обычные маги, чей возраст перевалил за девятый десяток. Зеваки крайне заинтересованы тем, почему же возле домика их вождя трутся люди в чёрных костюмах, и на случай чего уже подготовили вилы, ножи и кувалды. Только тишина воцаряется не после того, как образовывается толпа, а после слов Антона. —Либо ты принимаешь мои условия, либо своего сына ты найдёшь в этом лесу разорванного по кускам, —выдвигает ультиматум, ведь у него есть козырь в рукаве и название того — магия. —То есть ты всё-таки знаешь, где он? —щурится Стас, не отпуская своего в попытках вывести на чистую воду существо, чей хвост напряжён и бьёт по ногам, а кисточка шерсти на нём распушилась. —Я знаю каждый уголок этого леса и знаю, куда тебя вести, чтоб голова слетела ещё и с твоей шеи. Я по горло сыт вашими выкрутасами и могу сделать так, что вы не то, что сюда больше не подойдёте, вообще не сможете ходить. Солдаты, свитой стоящие позади мужчины с глазами навыкат, не смеют лишний раз пискнуть, видимо поняв, чья игра набрала обороты. Ещё немного и они сдадут оружие, лишь бы покинуть территорию леса живыми, пока названный главарь не перестанет шутить. Не шутит, озлобленным взглядом скользя по головам. Они готовы выполнить любое его условие, лишь бы не оставить свои семьи без кормильцев, в то время как у Антона уже наточены на них стрелы. —Я даю тебе пять часов и своих людей на его поиски. И больше ты никогда нас не увидишь здесь, —с трудом, но выдыхает пучеглазый, и Шастун чувствует как победа скрипит на его зубах растворённым сахаром, что и требовалось доказать. В зобу неприятно спирает дыхание. Подобного рода победа ему не нужна. Он не хотел ни с кем воевать. Было принято решение разделиться на десять групп по два-три человека, среди которых обязательно есть соратники Антона, лишь бы человеческие отпрыски не убились в чаще леса и не наделали глупостей, коих и так достаточно. Среди этих групп есть и Антон с Арсением в одном тандеме, идущие по узким тропинкам так, будто они знакомы уже несколько лет, и никогда у них не возникало недопониманий, из-за которых первым начинал атаковать как раз-таки маг. Спустя минут двадцать от начала поисковой операции, которая, если честно, Шастуну в хуй не упёрлась, всё же удалось понять причинно-следственную связь, тяжело выдыхая от человеческой тупости и тем более человеческих детёнышей: Демид (или Демьян, у Антона плохая память на имена) был отпущен своим горе-папашей погулять с друзьями, и ребята всей дружной командой пошли, естественно, к лесу, ведь детских площадок в городе не особо много, а если те и есть, то оккупированы другими детьми, которым — о боже — тоже хочется попытаться переломать все кости на разнообразных каруселях и радугах. Недолго думая, мальчики начали носиться по лесу, пугать животных и друг друга, травя байки про всяких монстров, похищения и смерти. А потом пропал Демид и тогда стало не до шуток, —это лишь часть того, что Арсений, до глубины души ненавидящий президентских сынков, рассказывает без мата вместо запятой. Антону от этого даже смешно становится, но как только он оценивает психологический урон, нанесённый тем же самым белкам, становится нихуя не до смеха, и он теряет собственные очки урона. У Антона задница сжимается до размеров атома. —Хорошо, даже если он и потерялся, разве у него нет никакого средства связи? —выдвигает он вполне логичное предположение, благодаря своему хорошему нюху найдя примерный след ребёнка, чей запах так сильно выделяется на фоне хвои и мхов. —Пушистый мой, здесь связь не ловит и никакие gps, vpn и инкогнито не работают. Заходя сюда, человек будто сквозь землю проваливается, —с лёгкой улыбкой поясняет Арсений. Антон не знает про джипиэс, мжм и бэгги джинс. Он буквально живёт там, где волки срать боятся, и считает нужным лишний раз себя обезопасить от всяких 5G, телевышек и шаровых молний. Он ребёнок леса, а лес не терпит заморские гаджеты и шапочки из фольги. —Нет, но до абсурда тоже доходит, что он так легко проебал своего сына, которым дорожит. Ему либо нужно мониторить своего наследника 24/7, либо не выпускать никуда дальше комнаты. Но я побаиваюсь лишний раз спрашивать, почему Стас позволяет ему самостоятельно разгуливать не то что по лесу, а банально по улицам города. Тоже довольно страшная вещь. —А что страшного? —Машина может сбить, зарезать в подворотне могут, в лимонад что-нибудь подсыпать. Да что угодно. Даже холодильник может из окна выпасть. Были случаи, не слишком приятные. Тебе может казаться, что пустая комната с мягкими стенами не представляет опасности и ничего страшного не случится, но кто знает, когда в этой комнате упадёт потолок или закончится воздух, —слишком спокойно для всего происходящего рассказывает Арсений, идущий рядом с Антоном: он просто устал и слишком сильно хочет спать, чтоб пытаться строить из себя клоуна в угоду кому-то. Ему было дано задание, и он обязан выполнить то, как бы сильно не хотелось снять бронежилет и автомат с плеча. —Это ты сейчас жалуешься на город или на то, что пиздюка пришлось искать? —немного не понимает он, сводя брови к переносице и всё же поворачивая голову, пусть и может потерять след, на который он так долго пытался наткнуться, едва ли на коленях не ползая перед камнями и деревьями — Арсений сказал, что у них в городе это частая практика, поэтому не удивился. —Да на всё! У меня вообще сегодня должен был быть выходной впервые за несколько недель, и было запланировано много дел, один пункт из которых — выспаться. Но вот я здесь: злой, голодный, ищу, блять, ребёнка, который даже мне не принадлежит! Он просил его не кричать, когда они только-только углубились, и кто бы мог подумать, что даже под эмоциями Попов сможет сдерживать себя. Это приятно, бесспорно, но больше вызывает жалость. —Тебе не дадут никакую медальку за то, что ты его найдёшь?.. —с надеждой, будто двух медалек на груди мало, интересуется Антон, очаровательно округляя глаза, на которые ведётся военный, просто отворачиваясь. —Это ордены. И нет, за такое не дают. Будет большим подарком, если после этого меня вообще домой отпустят, а не заставят ехать куда-то ещё в поисках кого-то ещё. —А ты... прислуга Стаса?.. У Арсения аж глаза выкатываются. Он резко оборачивается на Антона, смотря на него, мол, ты чё, дурачок, совсем с ума сошёл, но голову резко посещает мысль, что у парня нет понятия о рыночных отношениях, работе, на которой платят деньги, и о злых начальниках, что чисто из вредности могут не доплачивать. —Нет, —улыбается. —Я... Даже не знаю как объяснить, чтоб ты понял... Я оказываю всем свои услуги безвозмездной помощи, за которые меня поощряет президентский аппарат, вот. Понял? —Понял. А мне дадут медальку, если я найду Демида? —Тошик, котик, медальки не дадут за поиски человека, если эти поиски не связаны с войной. Ты можешь устроиться волонтёром в поисковую бригаду и сидеть под палящим солнцем целый день, зубной щёткой расковыривая землю, пока не найдёшь какого-нибудь солдата или его каску. Лишь тогда тебе могут дать медальку, да и то не факт. От этих слов Антон заметно грустнеет и он аж выпячивает нижнюю губу, отворачиваясь вообще. —А у тебя за что медальки? —Один за спасение погибающих, второй за участие в боевых действиях, —останавливаясь, чтоб дать получше рассмотреть, спокойно объясняет Арс. —Тоже медальку хочешь? —А? Нет, просто интересно было, и они мне как-то глаза слепили на солнце, —под звонкий смех военного с лёгкой улыбкой делится Шастун, не теряя возможности внимательно рассмотреть медальки. Постепенно вечереет, и оранжевый закат заливает их лица. У них осталось не так много времени до момента, пока не стемнеет и не выйдут хищники в поисках жертв. Антон полагается на свой лук и автомат Арсения, чтоб вернуться обратно к домику живыми и невредимыми. Хотя бы живыми. —Всё равно я не понимаю этой политики и она мне крайне противна. Я в принципе не люблю вести переговоры подобным образом, когда меня держат за шкирятник, и тут ещё и свои условия диктуют. —Испугался незнакомого дяди? —с весёлостью в голосе уточняет Арс. —Да ну тебя. Этот ваш Стас сам по себе жуткий. Я же знаю его. Он же давно у вас всем рулит. Ещё когда мама моя была, он тогда уже был. Это сколько лет он уже крутится?.. Лет восемь точно, если не больше. Они идут слишком размеренным и спокойным шагом, как будто никаких детей и не похищали. Хотя, признаться честно, Антону срать хотелось на какого-то там Демида, каким бы распрекрасным ребёнком тот не был. У него в планах вообще было научиться крестиком вышивать и расставить вместе с волонтёрами новые ловушки, ведь кто знает, что будет дальше. Как понял уже потом, ловушки надо было днём ранее расставлять. —Где твоя мама? —вполне спокойным, можно сказать обыденным голосом спрашивает Попов, заметив, как часто Антон упоминает мать и как старается обходить в своих упоминаниях тот образ, который явно засел на корке мозга. Наверное, он очень любит её и сепарация до сих пор не произошла, раз парень с таким теплом отзывается о родительнице, —думает мужчина. —Моя мама? Её убили люди, —таким же спокойным и обыденным голосом отвечает Антон. И у Арсения глаза вываливаются из орбит, а внутри что-то резко ухает вниз. Он хлопает ртом, как выброшенная на берег рыба, пытаясь сформировать в единый ком вдруг резко расползшийся ворох мыслей в надежде выдавить из себя что-то поддерживающее, что не заденет сорванную рану. —Почему... ты с такой лёгкостью говоришь об этом?.. —только и удаётся выдавить из себя. —Потому что во мне не осталось слез, чтоб оплакивать её. Его можно понять. Не можно, а Арсений даже понимает. Но в его бедовой голове не укладывается лишь одно: после всей боли, которую он испытал от людского рода, от потери матери и даже от своих соплеменников, которых тупо похищали в целях науки, как Антон умудряется так стойко держаться и не позволять своим эмоциям брать верх? —Но... А почему ты тогда общаешься со мной?.. Разве у тебя нет страха, что я могу убить тебя? Тивок коротко улыбается, спокойно помахивая пушистой кисточкой на хвосте, что ненароком касается спины Попова, каждый раз вынуждая того выпрямить спину, пусть это и не обязательно. —Она говорила, что не все люди плохие. И пусть я не очень верю в это, но за всё это время, что мы с тобой общаемся, только я думал убить тебя или скормить медведям. Просто таков мой долг — защищать от опасности всех живых существ. А то, что ты не относишься к плохим людям... Я не спорю, что ты можешь быть очень хорошим, но хороших не бывает. Просто не водится, природа не создала. Ты можешь сколько угодно обсасывать меня с ног до головы, но я всегда буду знать, что ты можешь проебаться. И я буду морально к этому готов. Образ говнюка, который Антон так старательно создавал, вдруг прошивает лучом света. Этот луч доходит до Арсения, и он аж сворачивает голову, дабы точно убедиться, что его не накрыло слуховыми галлюцинациями, и рядом с ними не идёт кто-либо ещё. Взгляд его вдруг становится мягче, а губы начинает украшать лёгкая улыбка, и на фоне всей спесивости и злости, возникающей, казалось бы, просто так, Арсений отслеживает настоящую причину такого поведения: банальный страх. Страх в первую очередь за малышей из деревни, за своих друзей, знакомых, животных, растения и в последнюю очередь за себя. Он так яростно носится по этому чёртовому лесу и защищает его, потому что не хочет повтора истории, произошедшей с его матерью. —Хорошо, допустим. А как же твой отец? Ты говорил, что он был человеком... Мозг продолжает активно работать, и чем глубже они заходят, тем быстрее до Арсения доходит, что мать Шастуна убили из-за хвоста и ушей. И пусть ему не говорили напрямую, он уверен, что её похитили самым подлым способом, а там она уже и пропала без вести. —Мой отец был подкидышем и рос в лесу с самого детства. Тогда ещё не был установлен барьер и пройти на территорию леса мог любой желающий. Его оставили в плетёной корзинке на одном из пней, и староста, дед моего хорошего друга, приютил к себе. Он, пусть и являлся человеком, не имел с ними ничего общего. И в то время отношения между двумя мирами были очень даже хорошими, поэтому никто не был против, когда мои родители женились. Этот брак никто не осуждал. Проблемы начались уже потом. Возвращаясь к плохим людям, то он тоже не был идеален. В конце концов умер естественной смертью, перед этим серьёзно заболев. Как раз после того, как мама пропала. Каждое слово острым клинком впивается в самое сердце. И пусть Арсений не причастен ко всему произошедшему, он по необъяснимым причинам чувствует неимоверный стыд за весь свой народ, даже глаза в землю опуская, но продолжая идти рядом. В голове вдруг на секунду рождается мысль, что отныне теперь он будет защищать только Антона, чего бы ему это не стоило, но мысль эта мимолётная, быстротечная и до ужаса смешная. Их даже не связывает ничего. —А что насчёт твоих родителей? Кем они были? В горле встаёт колючий ком, Арсению не хочется говорить. —Моя мать была учительницей начальных классов, а отец учёным, занимавшийся ещё и писательством. У него был сложный характер и эта причина стала основной, по которой они развелись. Я остался жить с матерью. Жизнью отца не интересовался, но по телевизору иногда рассказывали об его успехах в научной деятельности. Прости, —совсем тихо и со всем стыдом, который только есть в нём, выдыхает Попов. Он не достоин его. Он должен на коленях вымаливать у него прощение, ведь всё должно было сложиться по-другому. —За что ты извиняешься, глупышка? —заливаясь смехом, с прищуром интересуется Антон, в моменте останавливаясь и замирая, словно фриц в окопе. —Ой... Это что такое? Нечто чёрное и блестящее в остатках солнца, напоминающее издалека мазут, заполнило небольшую речку, вместе с водой растягиваясь по течению. Тот самый запах, стоящий на черте леса, бьёт в нос и Антон морщится, тихо фукая. —Похоже на нефть. Из них двоих нечего терять Арсению. Он же возомнил себя самым смелым, раз подобрал с земли веточку и ткнул её концом в жижу, чуть прокрутив. Не проходит минуты, как ветка высыхает и пылью рассыпается у него в руках, опадая под ноги, пока мужчина круглыми глазами пялит на Антона, мол, чё это такое. Антон и сам не знает, чё это такое. Он с подобным сталкивается впервые, лишь по рассказам старост знает о чуме, ходившей несколько десятков лет назад, когда всё живое умирало от воздуха, воды и почвы. Сразу росло мёртвым. Чем дальше они двигаются, тем сложнее становится дышать и держать глаза открытыми — те слезятся от вони и испарений на всё ещё горячих лучах солнца, легкой дымкой появляясь на свету. У Антона в голове 1000 и один вопрос, и все эти вопросы к Арсению, который, по его мнению, может знать ответы. Но выражение лица у Арсения такое, будто он вообще первый день живёт — такое же тупое. По периметру реки и их дальнейшего продвижения начинают появляться рыбы, всплывающие брюхом вверх. Смотря с высоты своего роста на воцарившуюся картину, у Антона возникает лишь вина за то, что он не ходил сюда раньше и не проводил полный обход, осматривая каждый квадратный метр и каждый грибочек. Высохшая будто после пожара трава, ядовитые испарения и в целом жуткая атмосфера нагнетают так, как и молчание Арсения, притихшего слишком подозрительно, но покорно идущего рядом, не смеющего отступить ни на шаг. Они идут в самую темень, от которой веет холодом, и Арсений делает хоть что-то полезное — включает фонарик, сразу же выбивая остатки слов из Шастуна одним только светом. Труба, расположенная в небольшой пещере, выплёскивает из себя тот самый чёрный мазут, стекающий прямо в речку. Его льётся настолько много, что можно было бы заполнить целое озеро, если не уже. —Ты знал? —со всем отчаянием уточняет тивок, наконец-то поворачивая голову на мужчину. Презрение. —Нет. Бровь Антона выгибается дугой. —Клянусь, не знал! Я здесь впервые так же, как и ты. —Но при этом ты знаешь, как это называется. —Я не знаю, как это называется и тем более происхождение, я всего лишь предположил. Голос его дрожит, глаза бегают. Что-то тут не так, но Антон не может понять, что именно. Ну кроме того, что пиздец совсем близок и заключён он не в пропаже ребёнка. Естественно, интерес берёт своё и они, не долго думая и решая приостановить конфликт, переступают трубу. Подсвечивая фонариком под ноги, идут дальше, и чем дальше они двигаются, тем хуже становится Антону, вынуждая того закрыть нос воротом рубашки, лишь бы нормально дышать, не пытаясь отравиться неприятным запахом. —Ты ничего не чувствуешь? —Нет. В городе пахнет примерно так же, но соглашусь, что далеко не свежим воздухом. Уши в этот момент прорезает писком, а затем и истошным криком, и Антон останавливается, хватаясь за лапку Попова. Инстинктивно. В поиске защиты. —Кто-то кричит... —шепчет он. —Я ничего не слышу... —Совсем тихо, но слышно, как там кто-то кричит... —А вот чисто теоретически, возможно, что у вас здесь живёт какой-то монстр, который похищает городских детей, ваших, и питается ими? Ну чисто навскидку, —шёпотом, пытаясь не показать своего присутствия, интересуется Попов, только эхо, отскакивающее от сырых стен пещеры, тут же сдаёт их с потрохами, уносясь куда-то вглубь по сырым стенам. —Этого не может быть физически. Мы пусть и необычные, но далеко не мифические существа, у которых есть такие персонажи, как Гномик-матершинник, Пиковая дама, Бабадук и Домовые, —спокойно, но также тихо поясняет Антон, чувствуя на себе явно вопросительный взгляд. —Не надо так на меня смотреть, я всего лишь слышал как ваши детёныши обсуждали всех их. —Но... А вот если этот монстр завёлся так, что его никто не видел и о нём никто не знает? Вот просто появился и всё. —Такого тоже не может быть, потому что в природе просто невозможен такой симбиоз. Если, конечно, кто-нибудь из людей не накончал в этот мазут, из-за чего тот стал живым и начал жрать детей, —смеётся Антон, подхватывая смех Арсения. —Помогите! Мне страшно!.. Они резко замолкают, будто обоим могло послышаться, как зовут на помощь, но когда крик повторяется опять и опять, они уже смотрят друг на друга, чувствуя, как сжимается собственное очко. Минус два очка. Уточнять не послышалось ли — бесполезно, ведь крик повторяется, тем самым пугая вполне себе взрослых, смелых и отважных молодых и не очень людей. —Подержи фонарик, —шёпотом просит Арсений. —Я же в случае чего могу захуячить какого-нибудь монстра, если он будет представлять опасность, или ты опять мне начнёшь затирать про пищевые цепочки и вред экологии? —Если нас будет пытаться захуячить какой-нибудь монстр, то он будет боссом пищевой цепочки, и мы станем последним звеном в ней. В груди что-то холодеет, по спине пробегаются мурашки. —Тебе не страшно? —Страшно. —Никогда не думал, что скажу это, но мне тоже, —сглатывает вязкую слюну Антон, сильнее сжимая фонарик — интересная такая вещица, у них до сих пор используются лампадки. Хотя у них и электричества нет, чтоб заряжать фонарики, о каком скачке в будущее вообще может идти речь, пока они лечатся травами. По мере их приближения к неопределённой цели крик усиливается, а руки немеют. Арсению становится страшнее, Антону — хуже, и не помогают ни мокрые тряпочки с запахом алое веры, которые дал Попов, ни собственная рубашка, до этого пахнущая ветром и свежестью. Его одежда полностью впитала запах гнили, от которого голова идёт кругом. Рука с фонариком случайно дёргается, и свет падает на десятилетнего мальчика, измазанного чёрной грязью, всего заплаканного и напуганного. —Демид?.. —Помогите... Мне страшно... Он всё ещё где-то здесь, и я боюсь, что он вернётся... —Кто? —возникает до одури тупой, но слишком логичный вопрос. —Какая-то лакрица. Вопросов слишком много, они возникают буквально из пустоты, но руки делают, в то время как глаза и Антон боятся. Своими мокрыми тряпочками, замурованными в белую шуршащую упаковку, Арсений стирает грязь с лица ребёнка и даже не думает забирать их с собой, просто бросая в лужи — вот наглость! Но эта наглость оправданная, и Антон даже говорить ничего не смеет, неловко оборачиваясь по сторонам в попытках не потерять выход. Единственный шанс на побег там же, откуда они и пришли, но помимо этого места есть ещё и другие разветвлённые пути, слишком манящие и одновременно пугающие. В панике они могут не выбраться отсюда и остаться погребёнными до конца своих дней, погибнув от удушья, испарений плесени или остановки сердца от сильного стресса. —Арс... —...твой папа уже обыскался тебя, маленький. Сейчас мы вернём тебя к нему, и ты будешь дома. В тепле, безопасности и комфорте, верно? —сюсюкается где-то сзади Попов, пока у Антона немеет язык и глаза намокают от неприятного запаха. —Арс... —...мама по-любому уже очень по тебе соскучилась, поэтому не забудь сказать, как сильно ты её любишь, когда вернёшься. Договорились? —Договорились, —кивает в ответ ребёнок, подставляя лицо и ладошки Попову, чтоб побыстрее смыть с себя всю грязь. —Арс... —Чё? Слов не остаётся, как и не остаётся сил двигаться дальше. Антон просто круглыми глазами смотрит на вырастающий перед ним чёрный, булькающий и воняющий ком, совсем забыв про то, что он смелый, опытный и ловкий рейнджер, которому любая напасть ни по чём. Страх так плотно поселяется в нём, что Шастун стоит, как вкопанный, даже не чувствуя, как комья грязи покрывают его зашнурованные ботинки и постепенно переползают на белоснежную кисточку хвоста, что от неизведанности и страха за спиной мотается слишком быстро и тревожно. И лишь Арсений с ребёнком на руках остаётся в холодном рассудке. Ему хватает ума вытащить из одного кармана антисептик и прыснуть спиртовой струёй в Лизуна афроамериканского разлива, превозмогая свой страх. Существо тут же начинает дымиться, истошно мычать и дёргаться, пока Антон всё стоит и стоит, пялясь без шанса сделать хоть что-нибудь. —Мой хороший, пойдём отсюда, пойдём, —тихо просит Арс, беря за руку Антона, медленно выводя того тем же путём, каким они сюда шли. В моменте становится слишком шумно. Настолько шумно, что в ушах звенит у всех троих, и они не слышат абсолютно ничего, кроме звона, пытаясь ориентироваться в слабом освещении фонарика и по памяти, ведь жить немного, но хочется. Его шок спадает лишь на середине дороги обратно. Антон будто отмирает, хлопая своими совиными глазами в попытках понять, что произошло, как много он пропустил, и что это вообще было. Слов не осталось, как и мыслей в голове. Мир вокруг — олицетворение белого шума, и Шастун на недолгое время стал частью этого шума, а ещё и обузой, тупо перебирая ножками, пока Арсений через силу вёл его, то и дело тревожно оборачиваясь, чтоб понять как далеко лакричный монстр от них. Грязь под ногами становится вязкой, идти слишком тяжело, обувь то и дело прилипает подошвой, из-за чего приходится прилагать усилия для шага. Тивок в моменте сжимает холодную мужскую руку, переплетает пальцы, круглыми глазами моргая на всё подряд и надеясь, что вот-вот это закончится. Что он окажется дома и угостит Арсения чаем. Что Арсений расскажет что-нибудь интересное о городе, о своей работе, да о тех же самых медальках. Что Стас уйдёт вместе со своими людьми и Демидом, но оставит ему Арсения, с которым они пойдут после купаться или кормить белочек, а желательно всё вместе и сразу. Только Арсений всю дорогу не сказал ему ни слова. Он разговаривал с ребёнком, пытаясь точно узнать как так произошло, что мальчик оказался в пещере, почему его бросили ребята. На Антона он просто оборачивался, начиная пахнуть кислым страхом и ядовитой тревогой, возвращал своё внимание на Демида, явно расстроенный пустым взглядом. Попов где-то читал, что маги могут наносить психологический урон, если их соперники или жертвы не угодили им в чём-то. Может ли этот психологический урон распространяться на самих магов при сильном стрессе, страхе или шоке? Как вообще образовывается магия и как она проявляется? Антон ни разу при нём не использовал магию, лишь исчезал с помощью какой-то волшебной пыли, оставляя после себя блёстки. Но ведь это не магия. Это фокусы такие. Рождается мысль, что Шастуна стоит показать другому магу, чтоб ему вставили мозги на место, ведь за тивка немного, но страшно — мало ли тёпленьким до конца жизни останется, а ему ещё надо за лесом следить, животных лечить и, судя по всему, бороться с лакричным монстром, если тот вдруг разбушуется и решит вылезти из своего убежища. И пока они идут, Арсений только и думает о том, как можно помочь рейнджеру, в конце концов усаживая его на лавочку возле домика, чтоб закончить с ребёнком и его горе-папашей. Стас не брезгает мазутом, что всё ещё остался на Демиде, от слова совсем — он обнимает, крепко прижимая к своей груди, покрывает щёки поцелуями и спрашивает, всё ли в порядке. С Демидом — да. С Антоном — нет. Дрожащие плечи накрывают пледом, Антон слышит, как Арсений по рации передаёт всем возвращаться обратно, пока он сидит здесь и тупит взглядом в одну точку, даже не пытаясь раскачаться. В голове его медленно рождается осознание, что всю свою жизнь он был бесполезен и невнимателен, раз проглядел размещение какой-то трубы где-то в сердце леса. Его переиграли и даже не сказали о поражении — лишь воспользовались его знаниями в последний раз, чтоб найти ребёнка, а на том и закончен концерт с одним актёром, играющим несколько ролей. Всё, что он так трепетно строил со своими родителями всю жизнь, оказалось бесполезным и никчёмным. Его обошли жалкие людишки, у которых из оружия были лишь серп и молот. Уроки магии для него проводились зря, и учителя даром тратили своё время на какого-то тивка, допустившего излияние отходов из города. Человеческие отродья продолжают балаган, выстраиваясь в круг рядом со Стасом. Они шумят, громко смеются, толкают друг друга, выходя из леса. Их всё больше и больше. Позади плетутся тивки, что ходили с ними, сомнительными взглядами смотря на воцарившуюся картину беспорядка и разрухи. Замечают состояние своего главаря, но боятся к нему подойти, пока рядом находятся эти. И словно они не сблизились за эти несколько часов, что искали ребёнка. Словно не Арсений его бережно держал за руку, большим пальцем поглаживая по костяшкам. Словно не Арсений интересовался состоянием по пути обратно и словно не он же накрыл плечи рейнджера, проведя по белым спутавшимся кудряшкам напоследок. Вся поисковая группа прощается, не сказав спасибо, и лишь Стас обещает не нарушить их договора, уходя со своей свитой, оставив за собой лишь расхоженный щебень и следы от клёпаных берцев в некоторых местах. А Антон так и сидит, смотря в одну точку, пока на улице не стемнеет до появившейся луны высоко над землёй и залетавших светлячков со светящимися жопками. —Как ты? —тихо интересуется Дима, осмелевший подойти к серому, как туча, Антону спустя столь долгое время. Переживает. —У меня есть для тебя ответственное задание. Найди и позови всех тивков обратно из леса в деревню, чтоб они никуда не уходили и сидели дома. Сходи до старост и скажи им подготовить руны. Проверь, чтоб на границе и в лесу не было людей. Я буду устанавливать барьер, —чётко, тихо и осознанно говорит Антон, одаряя Позова, открывшего рот от удивления, озлобленным взглядом.

***

Антон ненавидит свою ебучую физиологию настолько, что каждые два месяца ему хочется лезть в петлю, лишь бы не мучиться от текущей жопы и обостряющихся до невозможности запахов. Он чувствуют абсолютно всё — и то, как в домике в ста метрах от его дети пьют молоко, и то, как трахаются волки в норе неподалёку, и то, как дрочат медведи где-то в самой жопе этого ебучего леса. Но больше всего он ненавидит эту неделю в два месяца за то, что в силу стеснения собственного тела он так и не обзавёлся не то, что подружкой, а хотя бы другом, который время от времени потрахивал бы его, помогая справляться с течками. Он знает, что с физиологией, как у него, есть ещё пара мужчин в деревне, и у всех у них есть семья, а у некоторых даже дети. Один Антон как лох опущенный, который живёт по принципу «до свадьбы — ни-ни, но я никогда не свяжу себя узами брака». Потому что не с кем. Потому что с человеком, который нравится ему хоть немного, венчаться запрещено. Больше всего эту неделю раз в два месяца Антон ненавидит за то, что обязанностей старосты с него никто не снимал — он должен ходить на вылазки и делать обход, помогая зверюшкам, хуюшкам и прочим плюшкам. Ему вот никто не помогает, он всё сам. Сам изводит себя пальцами, сам подбирает себе отвары, шарахаясь по лесу в поисках нужных трав, сам эти отвары варит и сам от них переплëвывается, потому что на вкус они отвратительны. Если бы кто-нибудь знал, как ему остопиздело это всё, он бы обязательно заплакал. И сейчас, когда жопа из-за выпитого чудо-элексира течёт не так сильно и от запаха его не выебут все животные леса, Антон одевается, с педантичностью поправляя свой плащ, и выходит на улицу, надеясь управиться за час. В его и без того шатком положении подобные выходки жизненно опасны, ведь от медведя он не сможет убежать при всём желании, даже если перевоплотиться. Но чтоб принять звериный облик, нужны силы, которых у дрожащего от возбуждения Антона попросту нет. Он с трудом на ногах-то стоит, а тут ещё и хвосты нужно постараться сохранить. Останавливаясь у каждого третьего дерева на передышку, Антон чуть ли не на колени падает, едва не начиная ëлки, шишки, небо и паскудных птиц умолять о том, чтоб стать полностью человеком или хотя бы кем-то приближенным к нему, но желательно не звериной помесью — к размножению каждые два месяца ни Антон, ни его организм не готовы. Хотя если организм, может, и готов, то трепещущее раздражительностью и недовольством нутро Антона точно будет буянить до самой его смерти, пока хуй в потолок не упрётся и не будет он погребён под чьим-нибудь порожком, с небес выражая своё «фи» на весь этот мир в виде дождя, гроз и крупного града. Он своей дрожащей рукой давит на лобок, чуть скользя запястьем вниз, и закатывает глаза, судорожно выдыхая. —Какие-то проблемы, Антош? Сука. —У тебя сейчас появятся, если не съебëшься, —раздражительно, за что отдельный респект течке, язвит Антоша, убирая руку к бедру и сжимая ладонь в кулаке. Арсений на эту спесивость даже бровью не ведёт. Такое ощущение, будто он знает Антона всю жизнь и уже нашёл к нему пути обхождения его замашек. Сейчас, вот, пользуется методом молчаливой самоуверенной сволочи, которая и в хуй не дует повестись на подобные заявления. Он точно знает себе цену и прекрасно осознаёт, что творит, когда идёт прямо к Шастуну, в то время как тот шагает от него, едва ли руки вперёд не поднимая в жесте полной капитуляции. Хотя нет, для полной капитуляции ему нужно снять трусы, упасть жопой на муравейник и начать самозабвенно дрочить. Может, именно муравьи отпугнут Попова и он перестанет лезть, как хуйло на рожон. —А чего это мы такие злы-ые? Неужели утренняя дрочка не помогла? Или что, в лесу тоже отключают горячую воду? Это, наверное, останется неизменным до тех пор, пока мир не схлопнется, а злобные люди не уничтожат сами себя. Идеален, сука, и знает об этом, когда продолжает наступать на бегающего глазами по нему Антошку — такого дрожащего, такого розового, такого возбуждённого — прямо здесь вали и трахай, можно даже на ебучем муравейнике. Он растягивает слоги, чуть ли не сверкает в ухмылке своими белыми короткими клыками и, о боже, Антон чувствует запах его одеколона, тот самый, который в детстве слышишь один раз, а по мере взросления этот запах преследует, появляясь слишком неожиданно, но своим возвращением заставляя по-тупому оборачиваться, чтоб понять кто тот человек, который разворошил спокойный улей. У Арсения такой запах, и Антон чуть ли не скулит от желания уткнуться ему носом в шею и чисто из животных генов облизать политый ароматизированной водичкой участок кожи, после вгрызаясь в него зубами в попытке оторвать тот самый лакомый кусочек. У Антона чëткое убеждение в том, что Арсений будет только за, если сам не вгрызëтся. —Почему ты меня преследуешь? Мы же уже нашли ребёнка. Тебе вроде как русским языком запретили ходить сюда. Всем вам, —осекается, ведь Арсений — далеко не единственный, кто здесь шляется. —Я специально установил барьер от вас-уродов подальше, чтоб не видеть твоей рожи. Как ты вообще сюда зашёл? —Просто захотелось тебя увидеть. Или всё, решил запереться в своём лесу и никого больше в него не пускать? Даже меня? Ой, блять, начинается. Чем больше Арсений чешет языком, пытаясь своими дешëвыми манипуляциями вывести на эмоции, тем больше Антон начинает думать о том, где он проебался, раз Арсений так чëтко разглядел зелёный свет в этой темени — такую маленькую точку, почти незаметную. Он прекрасно понимает о чём говорит, и Антону хочется сесть на корточки и сжать пальцы в волосах, потому что эта сволочь как никогда права. В свою очередь Антон застывает на месте, как приколоченный, сводя брови домиком. Неужели так заметно? —У меня ведь тоже есть свои связи, не забывай про это. Мне захотелось тебя увидеть — я увидел. Разве фокусники раскрывают свои секреты? Он молчит, даже не зная, что на это сказать. Просто хлопает своими совиными глазами, что от подобных заявлений округляются пуще прежнего, становясь до ужаса забавными. Поверхностное дыхание совсем сбивается, стоит Попову шагнуть вперёд, и Антон буквально задыхается в его запахе, чуть ли не скуля утробно, выпрашивая тем самым хоть немного коснуться его. Где угодно, лишь бы коснуться. —Ну что ты молчишь? И что с тобой происходит? Игнорируя всё вокруг, устанавливая барьеры и ловушки, ты всё равно не сможешь отделаться от меня. Антон вновь робко делает шаг назад, кладя скрещенные в локтях руки на свои плечи. Взмахивает пышными ресницами, а затем с трудом сдерживает стон, стоит Арсению самому взять, подойти и коснуться — всего лишь кончиками пальцев острой скулы, но Шастун уже чуть не кончает, маняще раскрывая губы. —Игнорируя всё вокруг, я могу обезопасить себя от многого. —Я представляю для тебя опасность? —удивлённо выкатывает глаза Арсений, пока Антон свои закатывает. Вроде течка у него, но хорошим настроением располагает Попов — Антон поклясться готов, что в жизни не видел его с настолько хорошим настроением. —Я не поведусь на твои провокации, потому что знаю, что будет после них. —Да ты и до этого не особо на них вёлся, —пожимает плечами. —Ты заболел? Красный весь и горишь будто. Могу сходить до этого вашего лекаря, травок каких-нибудь попросить, чтоб температуру сбили. —Не надо никуда ходить... Сомневаюсь, что после той ситуации ребята положительно отнесутся к тому, что один из города пришёл к лес... —Тогда что тако-о-ое? Издевается, гнида. По-любому обо всём догадался, но хочет, чтоб Антон сам признался — и вытягивает щипцами, но лишь бы сам сказал. —Неужели моё нахождение здесь настолько сильно на тебя действует? —Мх... В трусах становится совсем мокро, и Антон, стесняясь этого, тянет подол своего кителя вниз и сводит колени вместе, словно именно это и поможет ему сдержаться. Но Попов лишь хмыкает на такой ответ, плавно скользя большим пальцем к пухлым губам Антона, надавливает между них, дëргая бровью, когда сразу же чувствует мазок языка. —Так это не болезнь... —медленно тянет мужчина, словно осознавая масштаб катастрофы. Он опускает руку вниз, чтоб точно убедиться в правильности своих мыслей, но Антон резко перехватывает его запястье, сжимая всеми силами, которые только остались, и расширенными зрачками заглядывает в душу Попова, пытаясь понять осталось ли в нём хоть что-нибудь человеческое, чтоб спокойно развернуться и уйти. Проблема в том, что всё человеческое уже вышло из Шастуна, ведь ему совершенно не хочется, чтоб Арсений уходил. —У меня лишь мысль о том, что ты сейчас слишком возбуждён, потому что перед этим спал и тебе приснился какой-то откровенный и пошлый сон. С моим участием в главной роли... —Даже не надейся. Ты мне в кошмарах вряд ли приснишься, поэтому можешь не обольщаться, —и губы сжимаются в тонкую линию. —Выходит, причина другая? Я уже жалею, что мы с тобой слишком много разговаривали о насущном и слишком мало о тебе, чтоб сделать какие-то выводы из этой ситуации. Но... честно признать, я никогда раньше не был в подобных ситуациях. —Это в каких-таких подобных ситуациях? —В тех самых, в которых симпатичные мальчики трясутся от одного моего взгляда. —Арсений, блять, ты невозможен... —стонет он, закатывая глаза. —Да чё ты? Ну, хочешь, можем завуалировано поговорить о том, что тебе нравится. Я могу до города сгонять и вибратор купить, если ты никогда не пробовал такое, но придётся где-то часик подождать, потому что ближайший секс-шоп... —Арсений, блять! —Что? Ты уже объездил вибратор? Ну, хочешь, давай я что-нибудь другое возьму на свой вкус... ой, а что это рычит такое? И почему потемнело резко? Знаешь, ты слишком сильно сжимаешь руку и мне немного больно, но если ты хочешь связать мне руки, то я совершенно не против... —Да заткнись ты! —прерывает этот словесный понос, две руки перекладывая Попову на его тонкие губы, словно хотя бы так сможет заткнуть этого ебанутого. Арсений, к удивлению, прямую речь понимает намного лучше, раз только слишком громко хлопает глазами, явно не понимая что это такое по его наблюдениям рычит неподалёку. И Антон даже объяснить не может, потому что сам не видит — рычание исходит откуда-то сбоку, а из-за плотных кустов папоротника он не видит абсолютно ничего, кроме самих кустов папоротника. Они оба медленно сворачивают головы вбок — Антон продолжает держать обе ладони на губах Попова, а тот в свою очередь тянет одну из своих рук к его тонким запястьям. В этот момент никто из них, кажется, даже не дышит, потому что к рыку добавился ещё и хруст опавших веточек, и звук настолько громкий, что у обоих возникает мысль, что им пиздец. Шастун встаёт к Попову спиной, медленно переставляет ноги, плавно сдвигая их от дорожки назад, словно надеясь на то, что его гость умеет с лёгкостью забираться на деревья в случае чего. И в случае неизвестности, граничащей со страхом, Антон совершенно забывает о том, что из них двоих только он один хорошо знаком с лесом и знает за какой сучок цепляться, чтоб не полететь вниз. Сучок Арсения, к сожалению, здесь не поможет. Арсений выглядывает из-за его плеча, дышит прямо на ухо, и для возбуждённого до ужаса Антона его громкое горячее дыхание действует так, словно он сидит на пороховой бочке — ещё немного и ебанёт настолько сильно, что Попову придётся соскребать парня по кусочкам со всех деревьев. Помимо дыхания, из кустов возникает ещё одна проблема. Антон хорошо знает лес. Антон живёт в лесу всю сознательную жизнь. Но Антону ещё ни разу в жизни не доводилось сталкиваться с бородавочником — даже сомневается, что тот не бешеный — который капает своей слюной на песчаную тропинку. Его намерения вполне очевидны, и тут уже Арсений, переживающий не пойми за что, прижимает Антона к себе, положив руку поперёк талии. Его сердце бьётся не слабее Шастуновского — отдаётся стуком в лопатку, его пальцы так правильно и органично лежат на точёной талии, а кобура пистолета упирается точно между ягодиц, и Антон не сдерживает сдавленного стона, падая затылком на плечо Попова. —Что будем делать? Кажется, у нас не слишком много вариантов... —Я вряд ли смогу что-то сделать, у меня тупо сил не осталось. —Мне нужно тебя потереть, чтоб горшочек варил? —Ты если сейчас свой рот не заткнёшь, я тебя здесь оставлю. —О, поверь, я бы точно не отказался, чтоб ты мне заткнул рот. —Блять, я с каждой секундой больше ненавижу тебя. —А мне казалось, что течёшь. Глаза закатываются, кобура продолжает прижиматься к его достоянию, и тут уже Антон окончательно теряет контроль, раз начинает тереться ягодицами о кожаный чехол. Он толкается, буквально вжимается в уголок пистолета, пока Попов судорожно дышит и быстро бегает глазами по рычащему кабану с грибами на спине, что намерений Антона молча тереться ягодицами о пах явно не разделяет. Не разделяет до того момента, пока не прыгает на них, даже не пугаясь истеричного крика Попова, который не может отпустить Антона, ведь отчасти ему нравится происходящее, а вернее то, что творит парень, но и не может продолжать стоять — да-да, он мужик, а капризную даму бросать не по-мужски, но у него коленки от страха трясутся. Принимая свою учесть, прикрывая глаза и закрывая рукой лицо Шастуна, чтоб хотя бы оно осталось нетронутым, он сжимается до состояния атома, едва ли не начиная читать «отче наш», которое, на удивление, знает наизусть. —Так и продолжишь трястись от страха? —А? Глаза резко распахиваются, и белые пятна начинают расползаться в стороны — маленькие, большие, с отливом в зелёный и формирующиеся с плавные завитушки, прямо как у Антона на голове. —Добро пожаловать ко мне домой. Я бы сделал тебе чай, но мне всё ещё нужно сходить на обход, а сил, если ты забыл, не осталось. А учитывая то, что я сейчас спас твою жопу от возбуждённого бородавочника, тем более не осталось. Он отряхивается от золотой пыли, опавшей на плечи и волосы. Забавно машет кудряшками, стягивая с себя плащ, и выходит в небольшой коридорчик, чтоб повесить тот на один из крючков — всё цивильно, прямо как у людей. —Твою мать... Чё это за хуйня была?.. —Ну... я перенёс нас, потому что не был уверен, что тот кабан не бешеный. Если не нравится — дверь справа и как выйти ты найдёшь. —Не, да это-то нормально, меня устраивает... А об меня-то ты нахуя тёрся?! —В смысле? У тебя же пистолет на бедре, —хмурится тивок. —Но тёрся-то ты о мой хер. Приехали, блять. —Просто инстинкты, —в последний момент находится он, надеясь, что пронесёт. —Какие, в жопу, инстинкты? Кто ты и почему себя так ведёшь? —Давай попозже поговорим? Я бы сейчас поспал, а потом уже отношения выяснял. Если хочешь пить, то там в кувшине есть вода. И уходит, даже бровью не поведя. —Нет, блять, мы поговорим сейчас и без твоих выкрутасов! Антон вскрикивает, напуганным зверьком зажмуриваясь и вжимая голову в плечи. С опаской, но открывает глаза, чувствуя, как с трудом удаётся удержать себя на ногах от такого взгляда — хрусталики Попова темнее, чем обычно, и сведённые к переносице брови не сулят ничего хорошего. Руки его зажаты мужскими и подняты над головой, чтоб, видимо, не дёргался, и от такого он позорно опускает голову вниз, сдавленно мыча, ведь удержать струю смазки между ног не удаётся. —Что происходит, Антон? —М... —вдох застывает в лёгких, Шастун сводит ноги в коленях, отрицательно мотая головой, но Попов поднимает его голову за подбородок, дабы попытаться через взгляд рассмотреть всю смену эмоций. —Я не давлю. Тебе нужно время? Просто скажи об этом. —Пообещай, что не уйдёшь, если тебе вдруг не понравится услышанное. Арсений дёргает бровью. Он не может вот так в пустоту давать гарантию, ведь даже не знает на что её даёт. Максимум, что он может сейчас сделать, так это не сдавливать тонкие запястья, а нежно провести по ним подушечками больших пальцев, легко коснуться губами костяшек, тем самым давая хоть какое подтверждение тому, что он не уйдёт. —У меня течка началась... и партнёра, чтоб совокупляться ближайшую неделю, нет. Поэтому я себя так веду. —Так ты не человек?.. —Я тивок. Мой отец был человеком. —А мать убили как раз из-за принадлежности... —доходит до Арсения, ведь он, ещё когда был мелким, слышал что-то такое от родителей, обсуждавших новости. —Именно. Мне сейчас немного сложно соображать, потому, если хочешь поговорить об этом, то подойди через часика два, когда я отдохну. —Отдых в твоём понимании — дрочка или сон? —Ну перестань так легко разбрасываться подобными словами... —снова стонет Антон, закидывая голову назад и зажмуривая глаза. —Тебя смущает слово дрочка? Ты настолько ранимый? —с лёгкой улыбкой удивляется военный. —Да Арсений, блять... Он закатывает глаза, собираясь было уже оттолкнуть и скрыться в комнате, только у Арсения на это немного другие планы. Он мягко сжимает плечи, опуская взгляд на мокрые губы Антона. Бегает им от глаз и обратно до губ, пока Антон сам не коснётся их, сразу же протяжно мыча, стоит почувствовать обжигающе горячий язык. Руки сразу же цепляют жилет, пальцы путаются в заклёпках и креплениях, и Шастун чуть ли не кончает, когда Арсений плавно отрывается, ловко расстёгивает бронежилет, стягивает зипку и оказывается перед ним без верхней одежды, зато в штанах и берцах, мягко оглаживая дрожащие руки Антона. —Ты соблазнил меня своими накаченными сиськами! —То есть о моих сиськах ты не стесняешься говорить, а на дрочку у тебя красный флаг? —мягко улыбается Попов, замечая заинтересованный взгляд, прикованный к его груди. Естественно, так просто это оставлять он не собирается, дёргая грудной мышцей, выбивая тем самым из Шастуна остатки его жизни. —Ты не понимаешь, это другое. —Мои сиськи — другое? —Да перестань ты о своих сиськах говорить! —Иначе ты начнёшь представлять, как царапаешь их, пока я вдалбливаю тебя в кровать, и из-за этого кончишь? Спустишь в свои тоненькие штанишки, которые сзади уже все мокрые от смазки? —хрипит Попов тире тупой баран, наглости и самоуверенности которому не занимать. Но Антон был бы пиздаболом, если бы не сказал, что ему нравится всё то, что эта гнида говорит. Он действительно пристраивает свои горячие ладони на его груди, чуть впивается в неё короткими ноготками и оставляет розовые следы царапин на белой коже. Кончить ему как раз не хватало, но он ещё может держать себя в руках. —Хочешь немного помучиться или тебе хватит всего пару раз толкнуться в кулак, чтоб кончить? —Сомневаюсь, что толкаться придётся мне, —улыбается устало, прикрывая глаза. Арсений явно не выкупает прикола, раз опускает руку Антону между ног и расширяет до невозможности свои глаза — члена нет. —А... где?.. —Улетел. —Давай хотя бы сейчас серьёзно. —Согласен, твой первый раз — такой ответственный момент, здесь совершенно не до шуток, —в груди что-то приятно теплеет от вида расширяющихся ноздрей Арсения, но Антон понимает, что ему хочется побыстрее сжать его плечи, а не стенд-апы здесь зачитывать о том, куда мог деться член. —Такое бывает. Не в плане в природе, а лично у тивков. Оплодотворение происходит либо посредством партнёра с членом, либо через зачатие от другого. Также присутствуют однополые пары, мы здесь не слишком привередливы, в отличие от вас. —То есть ты — гермафродит?.. —Нет, я просто с пиздой родился, —легко пожимает плечами Антон. Его пальцы опускаются вниз, обводят кончиками железный ремень, а после и вовсе расстёгивают тот, и Шастун понимает одно: ему уже никуда не деться. Не то, что он хотел до этого сбежать, просто толика сомнения есть всегда. Сейчас же его сомнения отходят на задний план, стоит Попову спустить тонкие штаны с трусами и спуститься самому, с интересом засматриваясь на половые губы. —Выходит, ты не гибрид? —Ты сейчас об этом хочешь поговорить? —почти шепчет Антон, на последнем слове срываясь на стоны, ведь интерес рождает действие, и любопытный по своей натуре Попов провёл языком по обнажённому клитору, вынуждая Антошку забиться в самый угол, словно его бить будут. Бить, конечно, будут, но точно не ради воспитания. —Раздвинь ножки, —хрипит мужчина. —Арс... Руки Попова цепляют нежную внутреннюю сторону бёдер, и он мягко надавливает, чуть ли не шепча «вау», стоит Шастуну перестать закрываться и пустить на обозрение свои гениталии — мокрые от смазки, покрасневшие от румянца и чуть пульсирующие от возбуждения. —Впервые вижу, как генерал воинской части трясется от вида вагины, —с лёгкой усмешкой подмечает Антон, которому явно весело — и блестящие глаза Попова забавляют, и его чуть подрагивающие руки, и блестящая на губах слюна, начавшаяся обильно выделяться в тот момент, как Антон оказался без штанов. —Весело тебе сейчас, да? Посмотрим, как будешь ëрничать через пять минут. —Угрожаешь мне? —опять усмехается. —В таком случае проси. Арсений на все его слова кладёт очевидный болт, раз сжимает руки на бëдрах крепче и притягивает ближе. Даже не успевает вытащить кончик языка изо рта, как оказывается прижат за лоб к соседней стенке, пыхтя от недовольства и нетерпеливости. —Арсений, проси. Вся власть сосредоточена в его руках и он откровенно забавляется от каждой безумной идеи, что рождается в бедовой голове, разум которой затуманен душком одеколона и желания спариваться. Смотря сверху вниз, он дёргает бровью от вида жалобного лица Попова, закусывая пухлую губу. —Пожалуйста... —Я не слышу, —дразнит. —Пожалуйста, сядь мне на лицо. Антон дëргает бровью, но руку со лба не убирает, продолжая крепко держать. Им сейчас движет интерес, ведь подобную реакцию он видит впервые, и та определённо нравится. —Антош, умоляю. Опустись ниже, тебе понравится, —чуть ли не скулит Арсений, смотря на то, как вязкая ниточка смазки тянется от промежности Шастуна к его груди, в конце-концов маленьким пятнышком оставаясь на коже. —Кончал когда-нибудь, пока в тебе был язык? —целует под выемкой пупка, улыбаясь тому, как и без того плоский живот сразу втягивается. —Я бы обязательно сказал тебе о том, какой ты красивый, когда извиваешься на моём лице, но рот будет занят. Потому я скажу позже, когда ты будешь извиваться на чëм-нибудь другом. —На чëм? —рвано выдыхает Антон, и румянец на его щеках выдаёт осознание, что командует теперь Арсений, понявший правила игры. —На чë-ëм? Даже не знаю... Он поднимается, садясь прямо на подушку, держа тивка за запястья, пробегаясь по тем кончиками пальцев. Подаëтся бëдрами вверх, срывая с красных губ высокий стон от неожиданности. Теперь на чëрных брюках блестят разводы возбуждения Антона, но Попову немного наплевать на них. Он хочет другого. —На чëм ты хочешь? —Мх... —Я задал вопрос, Антон. Будь добр на него ответить. Ты же хороший мальчик и не станешь мне перечить? У того самого хорошего мальчика сердце сейчас бьётся в горле и он отводит смущенный взгляд в сторону, чтоб только не смотреть в горячие голубые глаза, потемневшие от азарта. Их обладатель хмыкает тихое «то-то же», ложась на спину, но по его лицу не сложно прочесть, что он бы был не против послушать о том, чего хочет Антон. Первый мазок выходит медленным и аккуратным, и Антону хватает только его, чтоб выпрямиться струной, сжать пальцы в волосах Арса и безуспешно сдержать сдавленный стон. Со второго мазка, когда Попов устанавливает зрительный контакт, по-собственнически сжимает упругие бëдра и целенаправленно ведёт по клитору, Антон улетает без мысли вернуться обратно. Его колотит от одного тëплого дыхания, что чувствуется на лобке, и Антон действительно извивается, действительно ëрзает, действительно катается по лицу в попытках закрыться, оторваться и слезть. —Сиди смирно, пока я ремень не достал. «Я не могу сидеть смирно, пока ты вытворяешь такое», —набатом крутится в голове, но получать по жопе армейским ремнём или оказаться связанным тоже не хочется. Потому Антон скулит и бьёт стопами по постели, пока внизу слюна и смазка так громко и так пошло хлюпают, что багровеет не только лицо, но даже ягодицы. —Часто ты играешь с собой? —хриплым голосом интересуется Арсений, большими пальцами растягивая мягкую кожу, которая тянет за собой стенки узкой дырочки. Та настолько узкая, что за половыми губами ее почти не видно, и Арсений проводит по ней языком, скользя внутрь, продолжая смотреть в глаза. —Нет... Редко. Но мне нравится себя растягивать... Чëрт, как же стыдно, —мычит, сжимая внутреннюю сторону бёдер в попытках вернуть былую власть. —Всё нормально, малыш, не стесняйся. Мне очень хочется послушать, как ты здесь развлекаешься. К примеру когда дождь, когда на улице такая противная холодная погода, а в доме тепло из-за камина. Даже жарко. Тогда ты лезешь в трусы своими пальцами, я прав? —смущает парня до тех пор, пока тот не спрячет лицо в согнутом и поставленном на перекладину кровати локте, после чего сам возвращается губами к истекающей соком промежности. —Блять... Почти... В основном ночью, когда зажжëн камин, да. Мне становится интересно. Я просто, ну... Просто сначала вожу пальцами, потому что чем ещё, пока не начнёт хлюпать, а потом уже вставляю... По одному так, медл-аА! Слушатель из Попова такой себе, раз он добивается своего: смотря на то, как парня трясёт, он водит рукой по мокрой щëлке, второй гладя ямочки на пояснице. Рыбка в сетях, и эти сети душат её в эрогенных точках оргазмом, пока она бьётся в экстазе, то сжимая, то разжимая ягодицы и бëдра. —Покажи мне, как ты это делаешь. То, про что рассказывал. Арсений не проходил курсы логопеда, чтоб разбирать несвязные мычания. Он всё продолжает светить своими глазами и лёгкой самодовольной улыбкой, аккуратно перекладывая дрожащего Антона на спину. Проводит по его до ахуения длинным ногам, цепляет стопу, поднимая на уровень глаз, и нежно касается губами косточки, мягко сжимая вокруг. —Ты такой узкий. Не хочу тебе навредить. Но и как больше тебе нравится тоже не знаю. Покажи мне как тебе нравится, а потом я подключусь. На мой взгляд ты достаточно раскрепостился. Ничего ведь страшного не случилось, согласись? —Соглашусь, —кивает Антон, открывая лицо. Его ноги всё ещё подрагивают, и он разводит их шире, ставя на бёдра Попова стопы. Проводит языком по четырём пальцам, вытачивая тем самым из скалы под именем Арсений искры. Хотя зачем он использует слюну, если и так течёт настолько сильно, что за пару минут набежало на лужу на простыне, не понимает. Наверное, ради голодных взглядов Попова, который с очевидным трудом себя сдерживает. Не знает, нужно ли комментировать, чтоб побольше извести Арсения, потому молчит, одними эмоциями лица показывая то, как ему бывает хорошо с самим собой — брови сводятся домиком, пухлые губы складываются в букву «о» и с них слетает сдавленный стон, стоит двум фалангами одного пальца погрузится в горячую дырку. —У тебя такое лицо, будто ты сожрать меня хочешь... —Видел бы ты, как прекрасен в данный момент. Я жалею, что не взял с собой телефон, чтоб сфоткать тебя, распечатать в маленьком формате и положить под чехол телефона. Чтоб каждый день перед сном дрочить на тебя и засыпать с тобой. —Если бы мне было восемь, я бы потёк. —Но ты и в свои... сколько тебе, кстати? Неплохо так течëшь. —Двадцать девять, —шепчет Антон, откидывая голову на подушки и вставляя сразу два пальца, тихо скуля. —Выглядишь на все восемнадцать, —хрипло, покрывая нежными поцелуями внутреннюю сторону бедра, уверяет он. Поцелуи плавно перетекают в укусы, а те в попытки оставить несколько засосов на мягкой белой коже. Антон выглядит слишком шикарно с уже тремя пальцами в себе, вздымающейся от частого дыхания грудной клеткой, вставшими сосками, широко разведёнными ногами и мокрой щёлкой, хлюпы которой явно смущают его. Но Арсению нравится и даже слишком — он медленно выпрямляется, скалой нависая над Шастуном. Оглаживает большими ладонями его бёдра, а затем рывком двигает ближе к себе, упираясь пахом в промежность. Сгибается пополам, легко ухмыляется и цепляет мягкие губы, чуть ли в лужу не растекаясь, когда зверёныш под ним тихонечко стонет и лапками цепляется за плечи, до кучи обнимая ногами за поясницу. То ли доверие Антона возросло в сто крат, то ли течка так развезла его, но он становится до безумия покорным и ласковым, внимательно смотря за тем, как Попов, вытащивший его пальцы, облизывает те, сминая ладонь, и начинает тереться каменным стояком, которым — он уверен — можно стены сносить. Каждое его движение искрами бежит по телу, выбивая тихие стоны и яростные попытки прижать как можно ближе. Арсений не сделал ещё ничего-такого, а его спина уже пестрит розовыми царапинами от коротких ногтей, раззадоривая ещё больше. —Как долго ты сможешь продержаться? —Ни сколько, блять! —вскрикивает тивок. —Сделай хоть что-нибудь, пока я голову тебе не свернул! —Какая самоуверенность, позавидовать только можно, —его губы блестят от естественной смазки и при поцелуе чувствуется слабоватый привкус соли, но это не сбивает. Не сбивает даже то, что Попов звенит бляшкой ремня, расстёгивая штаны, а потом и вовсе немного спускает те. Он крепкой хваткой берётся за худое бедро, поднимает то, а потом и вовсе начинает дразнить, выбивая из Антона стоны разной громкости и остатки его сомнительной жизни. Красная головка скользит между половых губ, оглаживает клитор и только после того, как Шастун укусит за ладонь, погружается в растянутую дырку. Внизу начинает сладко тянуть. Перед глазами плывут цветные пятна. Крепкая хватка фиксирует руки рейнджера за спиной и он паскудно утыкается лицом в подушку, скуля в ту, пока на всю комнату слишком громко хлюпает собственная смазка, вязкими нитями тянущаяся от лобка до лобка. —Быстрее, —тихонечко просит тивок. Попову несколько раз повторять не надо. Он второй рукой зажимает бёдра Антона и начинает двигаться быстрее, увереннее, чётче, то и дело выбивая сладкие протяжные стоны, которые по-любому слышно на улице, ведь окно открыто. Он будто ждал этого момента всю жизнь, —кажется парню, прогибающемуся под человеком. Действия военного настолько отточены и завораживают, что он пару раз залипает на сведённые к переносице брови и залёгшую морщинку между ними, на бегущую капельку пота по виску, на выпирающие на руках вены и напрягающиеся мышцы живота. —Смотри мне в глаза, —приказывает Арс. —Я не могу... —Антон. Будь хорошим мальчиком и делай, что я попрошу, договорились? И как тут договариваться, когда узловатые пальцы опускаются на чувствительную точку, начиная лёгко водить по ней, выбивая не то что стоны, а душу. Он цепляется руками за всё, что только попадается — за плечи, подушки, постельное бельё и шею, везде оставляя царапины и борозды, пока его втрахивают в кровать, не думая менять темпа или напора. Антон забывается в своих стонах и дрожи, очухиваясь лишь в моменте, когда его начинает колотить, как эпилептика, а ноги немеют и подрагивают. Смазка, вытекающая из него, блестит с золотым отливом на члене Попова. Он улыбается уголками губ, помечая плоский живот струёй собственной спермы, сжимая себя до последней капли, продолжая тяжело дышать. —Умничка, —шепчет Попов, сгибаясь пополам, чтоб зацепить покрасневшие губы и впиться языком в рот, пошло хлюпая слюной. По закону подлости, если удариться локтем, то обязательно попадёшь в нерв из-за чего неистовая боль прошьёт всю руку и та будет дрожать. По закону подлости закуренная сигарета призовёт автобус, который долго ждёшь, и эта сигарета окажется последней в пачке, а после и тлеющей до фильтра в урне, а не в лёгких. По закону подлости в магазине никогда не будет того, за чем целенаправленно шёл, и неприятное чувство тоски будет окутывать до тех пор, пока не наступит следующий день. По закону подлости Антон видит под щелью входной двери два пятна тени, и зубы его стискиваются, ведь не хотелось в таком положении с кем-либо пересекаться. В его случае ему нужно закрыться на семь замков и не высовываться из своей конуры до последнего, пока он не поймёт, что окончательно отпустило и можно спокойно выдохнуть. Только его обязанности не подразумевают под собой побег от них. Они требуют ежедневного участия, как бы то не было пассивно, и не терпят отлагательства. Даже когда в дверь начинают тактично стучать, вынуждая Арсения дёрнуться. —Ты кого-то ждёшь? —шёпотом уточняет он, оборачиваясь на источник шума. —Скорее ждут меня. Подожди немного, они скоро уйдут. —А что хотят-то? —Да по херне опять пришли, —улыбается Шастун, беря военного за подбородок, лицом поворачивая к себе, и снова цепляет губы, тихо мыча. Ближайший час они проводят в ленивых объятиях и лёгком массаже, который тивок делает Арсению, просто водя длинными пальцами по его спине, иногда надавливая под лопатками или щипая бока. Двигаться не хочется от слова совсем, и Антон думает на ближайшую неделю передать свои обязанности Диме, чтоб не подниматься с кровати, пока рядом Попов. Даже если он пришёл на пару часов. —Ты так и не ответил как прошёл через барьер, —вдруг вспоминает он, заглядывая в глаза. Без слов и каких-то эмоций на лице, Арсений покидает Антона. Спинывает ботинки с ног, подтягивает штаны повыше и с хрустом позвоночника дотягивается до своей формы, из кармана за нитку вытягивая кулон с чёрным камнем. —О. Ого. Давно их не видел, —удивляется парень, аккуратно оглаживая зачарованный гранит своими худыми пальцами. —Где достал? —В городе есть одна старушка, ведущая аскетнический образ жизни. Ходили слухи, что она увлекается магией и всякими ритуалами. Я всё же осмелился сходить к ней и рассказать ситуацию. Берёт недорого, но оно того стоит. —Стоит чего? —улыбается Антон, щуря свои зелёные глаза, в которых Арсений готов утонуть. —Того, чтоб побыть рядом с тобой, —в ответ улыбается Попов, оставляя на высоком белом лбу лёгкий поцелуй и приятное тепло в сердце.