So, They're Dating, Right?

Изуку помнит, когда дружба причиняла боль. Когда это были жестокие слова, синяки на ребрах и следы от ожогов, которые он скрывал от мамы. С тех пор прошли годы. Ему предложили причуду, а затем он стал жертвой войны, в которой они боролись вместе и каким-то образом выиграли. Все изменилось, они оба изменились. Те же самые руки, которые познакомили Изуку с насилием, с тех пор неоднократно спасали ему жизнь. И теперь эти руки переплелись с его собственными, которые, в отличие от того времени, когда дружба все еще причиняла боль, сейчас представляют собой смесь боевых ран и искривленных костей. Его гладкая, невинная кожа сменилась, как у змеи. Но рука в его руке, кажется, не обращает внимания на недостатки. Большой палец его друга лениво касается костяшек его пальцев. Взад и вперед. И молчаливое "я здесь, ты здесь, мы здесь". — Каччан, — шепчет Изуку, — почему мы прячемся в чулане для мётел? Они были близки; стиснутые вместе в пространстве, не предназначенном для одного студента-героя третьего курса, не говоря уже о двух. Изуку сидит, подтянув колени к груди, неудобно упершись спиной в сложенную лестницу. Кацуки, конечно же, сидит, скрестив ноги, и занимает как можно больше места. Хотя Изуку не возражает. Кацуки всегда был чем-то большим, чем просто жизнь. Он привык к этому. Прошло всего несколько минут, но небольшое пространство уже согрето причудой Кацуки, которая регулирует температуру тела. Все, что Изуку может учуять, — это химический запах чистящих средств и пота Кацуки. Что со стороны любого другого почти восемнадцатилетнего мальчишки было бы отвратительно, но Кацуки идеален во всех отношениях, поэтому, конечно, его нитроглицериновый пот пахнет жженым сахаром и карамелью, которую бабушки раскладывали на столиках в коридоре. Кацуки фыркает. — Изу, лучше спросить, какого хрена мы играем в прятки? Изуку не может сдержать полуулыбку. Со времен войны, со времен Драматического извинения под дождем, Кацуки пытается … Он так старается, и это лучшее, что когда-либо случалось с Изуку. (Не говорите об этом Всемогущему) Одна из вещей, которую он пытается сделать, это воздерживаться от обращения к Изуку как к Деку, что Изуку понимает, но считает глупым. Ведь это его геройское имя. Это не обозначает то, что Кацуки когда-то сделал. Но он пытается, поэтому Изуку позволяет ему, и Изуку в свою очередь тоже пытается. Это не значит, что он стал звать Каччана Бакуго, как это делают другие его друзья, потому что однажды он попытался это сделать, и это было похоже на гребаное преступление. Каччан на самом деле уронил свою бутылку с водой, помяв ее в процессе, и заметно съёжился. — Никогда, — выдавил он, — не называй меня так снова, Изуку. Они стукаются плечами. Вернувшись сюда и сейчас, Изуку говорит: — Мы играем в прятки, потому что это весело. Или ты предпочитаешь вернуться к игре в правду или действие? При этих словах Каччан вздрагивает. — Мы буквально знаем друг о друге все. Если я узнаю еще одну банальную вещь о любом из этих идиотов, я взорвусь. Не имеет никакого гребаного смысла, почему мы продолжаем играть в это. Он прав. Но со строгими правилами Юэй на территории кампуса нелегко придумать что-то еще, когда они сходят с ума от слишком большого количества времени, проведенного перед телевизором в общей комнате. Это, конечно, школьная ночь, но экзамены только что закончились, у них легкая курсовая работа и всем смертельно скучно. Итак, вот они, будущие герои Японии, играющие в прятки, как первоклассники. Изуку смеется, конечно, тихо, потому что ну, знаете, они прячутся. Он думает, что причина, по которой они играют, это Каминари, но не может вспомнить точно. — Я люблю прятки. — Конечно, черт возьми, ты их любишь. Изуку сжимает чужие пальцы. Какая-то часть его хочет, чтобы он мог склеить их руки суперклеем. Сейчас они часто делают подобные вещи: держатся за руки, касаются плечами, протягивают руку, чтобы взъерошить влажные от пота волосы другого после урока героизма. Легко делать вид, что это именно то, что делают друзья, и пожимать плечами, когда кто-то спрашивает, отвечая, что они просто наверстывают упущенное. Ни один из них не осмеливается озвучить, что на самом деле им обоим нужно физическое доказательство того, что другой здесь, что они не спят, что они действительно выжили. Прежде чем Кацуки успевает возразить, дверь с удовольствием распахивается, и свет из общей комнаты становится резким после нескольких минут в темноте. Кацуки шипит, когда его глаза привыкают к свету, как у бродячего дикого кота. Изуку щурится и смотрит на того, кто их нашел. Это Каминари и Шинсо с ухмыляющейся Миной, выглядывающей из-за их плеч. — Нашлось, — зевая, протягивает Шинсо. Изуку дуется. — Означает ли это, что Каччан и я теперь «это»? Шинсо протягивает руку, предположительно, чтобы помочь Изуку встать. Он открывает рот, чтобы согласиться или отказаться от предложения, но Кацуки каким-то образом вскочил на ноги и встал между ними. Его протянутая рука заставляет Изуку встать. Так что, возможно, рука помощи символична для них. Как и множество других вещей в эти дни. Никто не комментирует – все знают, что лучше не спрашивать. Им говорят, что игра на ночь окончена, что все легли спать. Изуку задается вопросом, не сидели ли они вместе в этом маленьком пространстве дольше, чем думали, просто счастливые быть вместе. Потерянные в своем собственном мире, тихом, спокойном. Пока они поднимаются по лестнице в свои комнаты, все еще с переплетенными пальцами, Мина смотрит на двух своих оставшихся друзей. — Как думаете, когда они поймут, что встречаются? ~~~ Его будильник срабатывает, и Изуку скорее скажет Айзаве, что не сделал вчерашнюю домашнюю работу, потому что был занят поеданием кошек, чем встанет. — Выключи эту штуку, пока я ее не взорвал, — хрипит Кацуки со своей самопровозглашенной стороны кровати Изуку. Он любит спать ближе к двери, а Изуку нравится у стены. Это не подлежит обсуждению. Изуку в этом не сомневается. Он бормочет беспорядочную мешанину слов, очень похожую на латынь, но Кацуки свободно говорит на сонном языке Изуку и интерпретирует его примерно так: ты ближе, болван, ты его и выключи. С драматичным, рефлексивным «пф, глупый Деку» ладонь Кацуки хлопает по оскорбительному пластиковому будильнику Всемогущего, и в комнате снова воцаряется блаженная тишина. Ровно до тех пор, пока кто-то не начинает стучаться в дверь. — Иисус, черт возьми, Христос. — Каччан, я сомневаюсь, что это он. — Отвали, умник. Изуку смеется, уже более проснувшийся, когда он вскакивает и быстро спускается к изножью кровати, счастливый перепрыгнуть через ноги Кацуки, а не неуклюже карабкаться по его широкому торсу. Со временем он научился лучше всего ориентироваться в их предпочтительном расположении сна. — Доброе утро, Иида-кун, — говорит Изуку теперь, когда его дверь открыта, пока тыльной стороной руки он тянется, чтобы стереть оставшийся сон с глаз. Стоя уже в школьной форме, Иида удивленно моргает. — Доброе утро, Мидория-кун. Как ты узнал, что это я? — Ты стучишь ровно три раза с интервалом в одну секунду. — Принято к сведению, — говорит выбранный третий год подряд представитель их класса с небольшим серьезным кивком. Изуку сонно улыбается. — Ага. В любом случае, тебе что-то нужно? — О да. Киришима-кун подошел ко мне и сообщил о пропавшем Бакуго-куне. Судя по всему, он пошел в свою комнату, чтобы разбудить его, так как у них были планы поупражняться… —Покачаться, братан. Покачаться, — прерывает Киришима, появляясь с другого конца зала в потрепанной спортивной рубашке и леггинсах, которые, как убедил его Изуку в декабре прошлого года, были более удобными, чем баскетбольные шорты. Он почти уверен, что это именно та пара, которую он подарил ему на Рождество. — Но да, — продолжает Киришима, немного запыхавшись, вставая рядом с Иидой. — Мы должны были покачаться вместе, а он не появился, и братана нет в его комнате, но его телефон там. Ты видел его, Мидо? Изуку становится не по себе из-за искреннего беспокойства на лицах обоих его друзей. Но неважно, что он к ним чувствует, возьмите эту эмоцию и удвойте ее, и вот настолько он благодарен за то, что передвинул свою кровать в ту часть комнаты, которая не видна из дверного проема. Иида, лучший друг или нет, чувствовал бы себя морально обязанным сообщить об их совместном сне Айзаве. — Угу, — бормочет Изуку, — я… Длинная рука перекинута через его левое плечо и подбородок, который упирается в правое. Каччан сонно накидывается на Изуку, как любимое одеяло, как будто это его вторая натура. Он зевает. Изуку почему-то чувствует легкое головокружение. — Я здесь, тупицы. Эй, у нас есть планы на завтра, а не на сегодня. Изуку наблюдает, как Иида и Киришима широко раскрывают глаза, как щеки Ииды краснеют, а Киришима медленно начинает улыбаться озорной, радостной улыбкой. — Б-Бакуго-кун? — Иида выглядит совершенно возмущенным. — Пожалуйста, скажи мне, что ты только что пришел в комнату Мидории-куна с ранним визитом. — Нет, я был здесь всю ночь. Киришима выглядит так, будто в нескольких секундах от того, чтобы не закричать. Глаз Ииды дергается. — Ты точно спал на полу?.. Давай, Каччан, думает Изуку. Он дает нам выход из этой ситуации. Прими его! — Как будто я бы там спал, — усмехается Каччан, рассеянно разглаживая складки на рубашке Изуку. Это приятно. У Каччана теплые руки. — Изу и я спим вместе с середины второго года. Ничего странного, так что не накручивайте себя. — Вот дерьмо, — хрипит Киришима, хлопая себя по лбу, и начинает подпрыгивать. — Вы двое действительно встречаетесь?! Я знал это! Изуку моргает. — Хм? Именно тогда слова Каччана действительно вспоминаются. Спим вместе. Ой, стоп. Должно быть, они подумали, что… Каччан смеется, отталкивая Изуку и прислоняясь к дверному косяку. — Вытащи свои мысли из канавы, Дерьмовые Волосы. Мы буквально спим, — он протягивает руку, чтобы толкнуть Изуку в щеку, заставляя того качаться, как болванчика. — Я ничего не делаю с уродливым лицом этого ботаника. Зеленые глаза закатываются, слишком привыкшие к оскорблениям, которые, как теперь он знает, его лучший друг на самом деле не имеет в виду. — Грубо, Каччан. — Оууууу, — скулит Киришима, редко хмурясь, черты его лица опускаются. — Я так разволновался, братан! Иида просто стоит там, выглядя так, будто он побывал в аду и вернулся обратно через десять минут. — Верно, — он поправляет очки. — Что ж, если не будет… неподобающего поведения, думаю, я могу воздержаться от того, чтобы говорить об этом Айзаве-сенсею. — Круто, отлично, теперь вы оба можете отвалить? Их посетители уходят после обязательной просьбы Ииды к Кацуки воздержаться от ругательств, как он делает каждый день вот уже три года. Кацуки в ответ посылает его. Изуку закрывает дверь. — Кто, черт возьми, мог подумать, что мы встречаемся? — спрашивает Кацуки, открывая третий ящик комода Изуку и вытаскивая запасную форму, которую он хранит там. Изуку пожимает плечами, отодвигая их детское фото в рамке и тянется к телефону. Экран блокировки загорается, показывая их фотографию в костюмах героев, которую они сняли для Heroes Weekly несколько месяцев назад. Это момент, когда они объявили, что будут регистрироваться как дуэт героев. Они ухмыляются друг другу, Кацуки протягивает руку, чтобы потянуть за серьги, которые он уговорил Изуку купить всего несколько дней назад. Слова «Деку & Динамит: Чудо-дуэт» светятся над ними неоновым светом. — Без понятия. ~~~ Изуку дружит со всеми. С учителями, детьми, этой дикой девчонкой с розовыми волосами, которая помогла перчаткам Кацуки избежать взрыва! БУМ БУМ УБЛЮДОК!!! Но да, всем. У ботаника такая улыбка, от которой никто не может отвести взгляд, и как только статисты получают дозу, они продолжают возвращаться за следующей дозой. Глупые маленькие наркоманы Деку. Кацуки неохотно к этому привык. Когда люди из его класса просят внимания его лучшего друга, Кацуки это не волнует. Его даже устраивают обожающие, восхищенные взгляды статистов из других классов, поскольку взгляд Изуку никогда не отрывается от Кацуки достаточно долго, чтобы это заметить. Он не признается, что иногда думает о том дне, когда Изуку заметит. Беспокоится об этом, потому что однажды утром ботаник обязательно проснется и поймет, что он может найти кого-то намного лучше, чем Кацуки. Однако в последнее время эти обожающие взгляды становятся по-настоящему уверенными (читай: отчаянными) теперь, когда им осталось несколько месяцев до выпуска. Кацуки понимает, что ему нужно всегда быть начеку. Ни одно место не является безопасным. Они идут обедать, когда он замечает статиста с синими волосами и письмом в руках. Он стоит сбоку, как будто ждет у шкафчиков в холле, когда выйдет класс 3-А. Ловушка. Код красный. Тревога первого уровня. Взгляд Кацуки остановился на сложенной записке, которую так бережно держал поклонник в трясущихся руках. Адресовано Деку-сану. Что, конечно, очевидно. Все они любят будущего героя номер один, сияющую улыбку, пушистые волосы и обтягивающий костюм. Никто не знает настоящего Изуку, его ночных кошмаров, стыда, вины и неуверенности. Никто, кроме Кацуки. Несмотря ни на что, сегодня это третья попытка признания. Итак, Кацуки делает то, что делал уже несколько недель. Он обнимает Изуку за плечи, легко и комфортно с их разницей в росте в несколько дюймов, и с кинжалами в глазах смотрит на приближающуюся угрозу. Угрозу, потому что у них есть планы. Планы, не включающие случайные, ненужные романы. Аналитики предсказывают, что Деку и Динамит будут самыми молодыми новичками, которые когда-либо попадали в первую двадцатку, и они еще даже не закончили учебу. Он не может позволить Изуку искать кого-то еще. Поклонник бледнеет от его взгляда, его глаза метаются между Кацуки и рукой, которой он собственнически обнял Изуку. Чтобы прикончить его, Кацуки делает свой последний ход. Он ухмыляется перед тем, как сказать «мой». Синеволосый статист сглатывает, отчаянно кивает в извиняющемся понимании и, к вечному удовольствию Кацуки, буквально убегает. Изуку никогда их не замечал, слишком поглощенный болтовней с Ураракой и Тодороки по пути в столовую. И если вся школа шепчется о том, что двое из большой тройки Юэй встречаются из-за того, как Кацуки отбивается от женихов, ну и что. Пока он удерживает внимание Изуку, пока тот смотрит на него своими зелеными глазами, все в порядке. Кроме того, он не совсем ненавидит идею иметь такие права на Изуку. Нисколько. ~~~ Класс 3-A находится на уроке героики и работает над тактикой спасения вместе с классом 3-B. Это скучное важное дерьмо, во время которого он должен стараться не заснуть. Но, по крайней мере, с тех пор, как они объявили о своем намерении зарегистрироваться как дуэт, Кацуки не нужно объединяться ни с кем, кроме Изуку. Он ненавидит быть партнером кого-либо, кроме Деку. Никто больше не поспевает за ним. Никто другой просто не получит его. — Ты видел это, Каччан?! — визжит его ботан, хватая Кацуки за руку так, будто тот может уплыть, если тот отпустит. Честно говоря, с его двумя с половиной миллионами причуд он мог бы. Они стоят с остальными студентами курса героев на платформе, наблюдая на экранах, как Половинчатый и Лягушка мастерски извлекают Копировальщика и немного зеленоволосой лозы из рушащегося здания. — Видел что, Изу? — спрашивает он, хотя и наблюдал. Потому что он знает, что Изуку хочет разглагольствовать о том, что только что проделал Половинчатый, и что ему лучше думается вслух. Кацуки откидывается на металлические перила, готовясь к одной из знаменитых бессвязных сессий Изуку. Примерно через пять минут Копировальщик идет к ним, пока бормочет о том, что его действительно не нужно было даже спасать, и как 3-А потерпит неудачу в реальном мире, как только они закончат учебу и должны будут спасти плоть и кровь гражданского населения. …как будто все они не были на стажировках, учебе и проклятой войне, где на кону стояли жизни мирных жителей. — Думаю, некоторые вещи никогда не меняются, — легкомысленно говорит Копировальщик, все еще приближаясь к тому месту, где стоят Кацуки с Изуку. Его голубые глаза останавливаются на Изуку и расширяются. — Говоря о том, что вещи никогда не меняются, Мидория, почему ты не понял, что буквально все отключают тебя, когда ты так бормочешь? Как неловко для предполагаемого Золотого Мальчика Юэй. Изуку моргает раз, два. Его слова медленно умирают. И будто это грустное выражение лица Изуку совсем не делает Кацуки жестоким. — Ой, ублюдок, — рявкает Кацуки, скрестив руки на груди. —Ты когда-нибудь перестанешь проецировать свою собственную неуверенность, сука? Я слушаю каждое проклятое слово, которое выходит из его уст. Он говорил о том, что лед Половинчатого идеально подходит для крепления опорных балок в разрушающихся зданиях, и задавался вопросом, следует ли им проводить испытания в разгар лета или в разгар зимы, чтобы увидеть, как долго они могут прослужить, чтобы они могли иметь точные оценки времени во время эвакуации. Он не упускает из виду, что стало тихо, что оба класса смотрят, или что Изуку немного покраснел. Копировальщик только издевается. — Конечно, ты слушал, Бог смертоносных взрывов, ты его супер-избитый бойфренд. Изуку вырывается из своего грустного мальчишеского состояния. — Бог смертоносных чего, Монома? Хочешь снова сказать мне что-нибудь? Потому что я выкину тебя в стратосферу. Кацуки чувствует тепло. Везде. Везде тепло. Изуку обычно не злится, но когда он это делает, то всегда потому, что кто-то что-то сказал Кацуки о Кацуки. Он жаден до этого — до гнева Изуку ради Кацуки. Копировальщик вздрагивает. — Как бы то ни было, я оставлю вас, двоих неудачников, наедине. Воистину, никто из вас не стоит моего времени. Уходя, Кацуки прикрывает рот ладонями, создавая импровизированный мегафон. — Надеюсь, никогда не увидимся после выпуска! Получай удовольствие, будучи одним из тех «внутренних источников», которые цитируют таблоиды, когда тебя будут спрашивать о твоих знаменитых бывших одноклассниках, потому что ты не попадешь в топ-500! Слева от них Кацуки едва слышит, как Момо шепчет своей девушке Джиро — Боже мой, они не отрицали, что они бойфренды. — Я знала, что они встречаются, — небрежно отвечает она, как будто это общеизвестно. Все их друзья думают, что они вместе? — Мы, блять, не встречаемся!!! …Верно? Ебать. ~~~ Изуку отключился во время вечера кино. До окончания школы осталось всего две недели, и класс 3-А практически переехал в общую комнату, где теперь полно надувных матрасов и подушек. Никому не нравится мысль о разлуке после трех лет пребывания дома — они были домом друг для друга. Они через многое прошли вместе. Кацуки не болван, но он признает, что эта мысль обескураживает. К счастью, он переезжает в двухкомнатную квартиру с Изуку в центре города. Это идеальное место, всего в десяти минутах ходьбы от агентства, в котором они собираются работать. В любом случае, да, Деку спит мертвым сном, положив голову на плечо Кацуки. В этом нет ничего необычного, они спят вместе на одном и том же надувном матрасе каждую ночь перед своим классом (что всем показалось диким, когда они начали ночевать здесь, но, к счастью, все быстро привыкли). Что необычно, так это то, что свет телевизора освещает лицо ботаника, и Серо выпаливает: — Ха, знаешь, я никогда не задумывался о том, сколько веснушек у Мидо. — Верно! — Хагакуре щебечет. — Интересно, сколько их? Кацуки хмурится. — У него двадцать две на лице. Как вы, идиоты, этого не заметили? Тишина. — Э-э, Кац, чувак, друг мой, — говорит Денки, почему-то нерешительно, словно ему нужно говорить осторожно, как будто его следующие слова могут оказаться последними. — Ты, может быть, случайно знаешь, сколько их всего у Мидобро? — Это чертовски жуткий вопрос, Тупоголовый, — медленно и осторожно произносит Кацуки. Эйджиро улыбается. — Значит, ты хочешь сказать, что чего-то не знаешь о Мидории? — Ты пытаешься меня разозлить. Я не попадусь на это. Не снова. Его друг пожимает плечами. — Нет, правда, если ты не знаешь, то не знаешь. Может быть, Тодороки… — У него тридцать одна на правом плече и руке, сорок семь на левом. Я несколько раз сбился со счета на его спине, потому что это маленькое дерьмо много шевелится во сне, но у него их больше сотни, если считать те немногие на затылке, которые были обнажены после того, как в прошлом году он начал подрезать волосы. И вот оно, мгновение до того, как мир взорвется подростковым хаосом. Кода шепчет из-за угла. — Просто признайся уже. Никто не слышит. ~~~ Пересекать эту сцену, принимать свой диплом от Незу и Всемогущего с довольно улыбающимся Айзавой-сенсеем было очень похоже на то, что он сходит с края мира. Разделять слезы и объятия со своим классом, его самыми близкими друзьями, его первыми друзьями, семьей, которую он нашел и теперь не будет видеть каждый день, было больно. Когда Очако сказала, что им нужно будет встречаться каждую ночь, потому что ее агентство находится в нескольких часах езды; когда Шото крепко обнял его и поблагодарил за то, что он был его скалой в суровых водах; когда Иида назвал его Изуку, а не Мидория-кун… Ну, это было все равно что разорвать его сердце на три части, а затем склеить обратно скобами и горячим клеем. Оно гордо бьется, но все же болит. Теперь они выпускники Юэй. Изуку никогда не чувствовал себя таким горько счастливым. Это как сосать кислую конфету, которая никак не может осесть в желудке. Он только что закрыл дверцу семейной машины Бакуго и уже покидает кампус со своими вещами в багажнике, чувствуя себя неправильно, неправильно, неправильно. Его дыхание начинает учащаться. Вздохи неглубокие. Изуку чувствует себя таким маленьким. На его руку ложится рука с длинными и изящными пальцами, более знакомыми, чем его собственные. — Все нормально. Большой палец Каччана касается костяшек его пальцев. Я здесь, ты здесь, мы здесь. Мицуки заводит машину, его мама садится рядом. Дядя Масару вежливо отводит взгляд, глядя в окно, где он сидит рядом с заключенным посередине Каччаном. Зеленые глаза встречаются с малиновыми — более красными, как медовое вино, когда солнце бьет Каччана в самый раз. Золотой час в 11 утра. Каччан всегда самый яркий. Всегда. Изуку улыбается, его легкие работают как положено. — Ага, — выдыхает он. — Все нормально. Радио играет какое-то время. Это затишье посреди их беспокойного дня. Утром выпускной, обед всей большой семьей, потом переезд мальчиков в новую квартиру. — Итак, паршивец, — небрежно говорит Мицуки, когда песня заканчивается. — Когда мы с твоим отцом должны начать разрабатывать костюмы для тебя и Изуку-куна? Изуку наблюдает, как Каччан хмурится. — Костюмы для чего? —Для вашей свадьбы. Я думаю одеть Изуку в темно-зеленый бархат, а тебя в классический черный. Что ты думаешь? — Сгори на костре, ведьма. ~~~ Им двадцать один год, и они наполовину пьяны, спотыкаясь в темноте по полигону Бета. Изуку прыгает от одного пятна света искусственного уличного фонаря к другому, а Кацуки следует за ним; бутылка текилы, которую они вместе поглощали, держится на кончиках его пальцев. — Ты такой маленький кролик, Изу, — говорит Кацуки шепотом, слова немного невнятны. Они должны вести себя тихо – их здесь быть не должно. Они должны быть в спортзале, там, на вечеринке Айзавы по случаю его выхода на пенсию. Видимо, у старика не было такого же желания учить, когда все его любимые проблемные дети взяли и ушли. Теперь он упрямо надирает задницы днем и работает как подземный герой ночью. — Я думал, тебе нравятся кролики, Каччан, — смеётся Изуку. — Давай, поймай меня! Вот и они. Дуэт героев считается двойным героем номер один во всей Японии. Мужчины на рекламных щитах и в рекламных роликах с сделками с брендами на миллионы долларов. Герои, которые рисковали всем и продолжают делать это каждый день. Играют в догонялки, как в детстве в лесу. Потому что, как понимает Кацуки, это всегда были они. Дети, подростки, вроде как взрослые. Они не съехали с двухкомнатной квартиры, которую получили после выпуска. Вторая спальня используется как кабинет. Они никогда ни с кем не встречались. Они никогда не зависали с кем-нибудь другим. Они никогда не берутся за задание, если не могут быть уверены, что выполнят его вместе. Кацуки преследует Изуку по псевдогороду, где он однажды прижал его к бетону и закричал. Немного плакал и злился. Кацуки многое понял в ту ночь. В тот вечер он многое признал. У него есть еще одна вещь, в которой он должен признаться. — Ой, Деку, — зовет он. Сейчас он называет своего напарника-героя Изуку, Изу, Зуку, а когда сильно напьется, кролик. Никогда не Деку. Редко, даже когда они работают. Так что Изуку останавливается, его изумрудные глаза фокусируются, этот метаболизм Одного За Всех позволяет ему цепляться за трезвость и двигаться, когда ему это нужно. — Да, Кацуки? Просто так, он знает. Изуку стоит только произнести его имя, и его сердце упирается в ребра. Кацуки смеется, чувствуя головокружение и легкую тошноту, потому что это происходит уже давно. Это изменит все. Это не изменит ничего. — Знаешь, что все думают, что мы влюблены или что-то в этом роде? Они на странном расстоянии друг от друга. Практически через фальшивую улицу друг от друга, но никто не повышает голоса. Мир словно нажал на паузу. Кацуки под одним уличным фонарем, Изуку под другим. Маленькие пятна желтого космоса, два разных мира. Изуку склоняет голову набок. Это отвратительно мило. Он всегда идет и делает отвратительно милые вещи, заставляя Кацуки потеть и выделять еще больше нитроглицерина. Уровень привлекательности Изуку буквально представляет опасность для общества. Кацуки мог бы взорвать из-за этого весь мир. И что за дерьмовая защита в мировом суде по уголовным делам. Извините, мне просто очень нравится этот тупица с самым милым носом и веснушками на этой стороне планеты Земля. Упс. Извините за взрывы и массовые убийства. — Ага? — отвечает Изуку. — Люди говорили об этом годами. А что? Кто-то сказал что-то серьезное? Нужно ли нам вызывать нашу команду по связям с общественностью? Чувства и слова застряли у него во рту, в горле, в груди, блять, они все такие тяжелые. Кацуки чувствует, как его кости скользят, придавливаясь тяжестью всего этого, прорезая его кожу, чтобы прижать его к месту. Он станет единым целым с мостовой, если не сделает этого, не произнесет слов. Он должен. Это слишком много. Был какое-то время. Он делает шаг вперед из лужи уличного света в серую тьму. — Что ты думаешь об этом? — спрашивает он, говоря о том, что в его словарном запасе составляет годы несостоявшейся исповеди. Еще один шаг. Изуку моргает, медленно, как кошка. — Я думаю… я думаю, что вижу, откуда они это взяли. Он такой идеальный, такой красивый, такой сильный. Такой Изуку. —Ага? Еще один шаг. Еще два. Он пересекает черточки-черточки-черточки уличной краски, разделяющие полосы дороги. — Почему они так думают? — Потому что мы всегда вместе. — Изуку произносит это как вопрос. Еще один шаг. Кацуки просто отпускает текилу. Бутылка с грохотом падает на тротуар. — И? — И мы так хорошо ладим. Тот последний репортер сказал, что мы как будто телепаты, как будто мы один человек. Шаг. Шаг. Еще один, и он за пределами острова света Изуку. Кацуки делает глубокий вдох. Но он не станет приближаться. Нет, если только Изуку не захочет. — Что бы ты сказал, если бы я сказал, что все это время все были правы? Что я хотел встречаться с тобой? Что я удерживал людей от признания тебе в любви, что я знаю о тебе все, вплоть до количества веснушек на твоем глупом лице? Что, когда мы откроем собственное агентство, я хочу, чтобы оно было под одним именем? Он нервничает. Он видит, как трясутся руки Изуку. Те руки, которые днем могут удержать падающие дома, и его руки, когда они смотрят фильмы ужасов ночью. — Ты не хочешь называть это Агентством Героев Бакуго Мидория? Кацуки качает головой. — Нет. Одно или другое. Ты можешь выбрать. Мне все равно. Если ты счастлив как Мидория Изуку, хорошо, я буду Мидорией Кацуки. Хочешь быть Бакуго Изуку? Круто, отлично. Черт, мне действительно все равно, пока ты говоришь «да», когда я спрашиваю. Изуку плачет. Это не его обычные тяжелые слезы, которые наводняют мир. Они мягкие. Спокойные. Он больше не трясется. Судя по всему хорошему в этом мире, он прекрасен. — Но, Каччан, а что, если я захочу спросить тебя? Это не может быть правдой. Это не может быть так просто. Но, конечно, может быть – это они. — Тогда мне просто нужно быть быстрее. Изуку улыбается, его губы дрожат над белыми зубами. Зубы, которые, как Кацуки видел, улыбались сквозь залитые кровью, рассеченные губы и разбитые носы. Зубы, которые он чистил для него, когда он сломал обе руки, и Исцеляющая Девушка наотрез отказалась лечить его снова. — Это предложение или признание, Каччан? — Это признание, — наконец, медленно произносит Кацуки, шагая к уличному фонарю, к чистому солнцу, которым является Изуку. — И в некотором роде предупреждение. Если ты принимаешь его, ты принимаешь мои чувства, и они твои. Не подлежит возврату, Деку, нельзя вернуть. Думаешь, я прилипчивый сейчас? Думаешь, мы неразлучны сегодня? Прими признание сегодня вечером, а завтра я сведу тебя с ума. Я твой, ты мой, и мат навеки поставлен, — выдыхает он. Вдыхает. — Это подходит тебе? Это Изуку подходит ближе, Изуку встречает его посередине. — Это подходит тебе, Каччан, признаться в любви с угрозами. Теперь они на расстоянии одного дыхания. Носки их туфель целуются. — Так? — подсказывает Кацуки. И Зуку, Деку, Изуку, его Изуку протягивает руку и хватает его за руку. Они держались за руки миллион раз. Это по-другому. Это нечто большее. — Я тоже люблю тебя, Каччан. Бля. Не. Плачь. Не смей, блять, плакать прямо сейчас. Он прижимает Изуку к своей груди, обнимает его и судорожно выдыхает в его кудри. Он смеется, игриво, как мимозы воскресным утром, и невесомо. — Черт, конечно, ты любишь меня. В двух кварталах отсюда, плохо спрятавшись за фальшивой автобусной остановкой, как кучка пьяных идиотов, за всем остальным наблюдает класс 1-А. Иида плачет. — Не могу дождаться, когда стану шафером Изуку. Рука Тодороки воспламеняется. — Я буду сражаться с тобой за это звание. Очако хихикает. — Хорошая попытка, мальчики. Я его лучший чертов мужчина. Затем преподаватели Юэй слышат их возгласы, аплодисменты и откровенные крики, когда Бакуго Кацуки наконец, наконец целует Мидорию Изуку. — Проклятые проблемные дети. Да, теперь они встречаются.