Просто любить

Безумно яркие лучи солнца падали через окно в комнату. Чан сидел на игровом кресле, попадая прямо под солнце. Кожа его становилась жёлтой, а моментами пурпурной. Пунцовые щёки привлекали глаз, а на столько же безумно яркая, как солнце, улыбка, казалось, освещала не только комнату, а всю жизнь Чанбина. Чанбина, который сидел на кровати и наблюдал. Милая собака Берри прыгала на коленях хозяина и всячески пыталась облизать его лицо, даря поцелуи верности и любви. Чанбин тоже хотел сидеть на коленях Чана и дарить свои, поцелуи благодарности, зависимости и такой большой, разомлевшей от тепла солнца и улыбки Чана, любви. Чан звонко смеялся, и смех этот, словно эхо, двоился и троился в ушах Чанбина. Те были розовые, горящие огнём и той самой разомлевшей любовью. Чанбин хотел, чтоб от него Чан смеялся так же громко, и на столько, чтоб слышали планеты, вселенные, звёзды и метеориты. Чан милашничал. Повышал свой голос на несколько тонов, гладил Берри, повторял ей очень тёплые слова, что исходили из глубины души и просто любил. Чанбин хотел, чтоб Чан так же нежно гладил его, шептал своим настоящим голосом прямо над порозовевшим ухом слова, которых очень не хватает Чанбину. Так, что бы Чанбин размяк и уплыл с мыслями лишь о Чане. Чанбин хотел, чтоб его Чан тоже просто любил. - Да, Берри? Скажи, что любишь Чана. Ты же любишь Чана, Берри? Так? И Чан хихикал, заполняя уже весь дом радостью, а сердце Чанбина трепетом. Чан казался нереальным. Он был нереальным. Лишь от его вида в Со зарождалась вселенная, и тысячи звёзд загорались ярче солнца, но не ярче Чановой улыбки. Глаза начинали блестеть то ли от слёз печали, то ли от слёз радости и желания. Желание было слишком велико даже для тех вселенных внутри Бина, и он знал, что желание скоро вырвется. Взорвётся внутри Со и распластиться по всему черному и белому свету. Потому что Чан идеален для него. И всё это: вселенные, желание, звёзды и блеск скрывались за томно вздымающей грудью, изредка отражаясь в тёмных глазах Чанбина. - Хорошая девочка. Скажи "привет, Чанбин-и", Берри, скажи "привет"! - бледная рука с порозовевшими, как уши Бина и закат за окном, костяшками аккуратно обхватила лапу собаки, пытаясь махать ею Со. Чанбин разглядывает Берри, что высунула язык и быстро дышала, цепляясь глазами куда угодно кроме счастливого лица Чанбина. Он улыбался, веселясь с вида Берри. - Приветик, малышка Берри! - машет Со рукой собаке, что продолжала оглядываться, иногда смотря в окно за Чанбином на облочное оранжевое небо. Чанбин встретился с горящими радостью глазами Чана, тут же утопая в них как в самом глубоком океане, на котором отражается закатное небо и звёзды, что сияли внутри, щекоча грудную клетку. Чанбин чувствовал, будто невесомость отпустила его лететь к тому, в чём он нуждается. Но Чанбин боялся. Страха в нём было больше, чем вселенных. Такой дорогой ему Бан Чан, такой прекрасный и дышащий тем же воздухом, что и Чанбин. Тот, кто прямо перед ним - его друг. Только друг, и это многое значит. Слишком многое, чтобы терять. Чан продолжал одарять Чанбина улыбками и смехом, сияющими глазами и приятным ушам голосом. Чан комфортный. В него хотелось нырнуть с головой и потеряться навечно. Хотелось защищать от всей темноты мира, злых духов, что стали людьми и от любых угрызений совести. Его хотелось любить. Хотелось прижаться, раствориться, ощущая такие удобные сковывающие руки. Чанбин разрывался на части, понимая, что собрать себя он не сможет. Сидя на коленях среди осколков себя он будет видеть лишь отражающиеся надеждой светящиеся звёзды и закатное небо со вселенными. Хватаясь за осколок, будет капать кровь, делая больно больше и больше. И Чанбин оставил себя расколотым. Глубже забираясь в глаза напротив, Бину становилось слишком хорошо. В этих карих глазах он видел что-то светлое и чистое, что не могло не влечь к себе. - Иди, давай... - шёпотом произносит Чан, отпуская Берри, которая тут же, перебирая лапками, вышла из комнаты, оставив за собой невидемые золотые следы подушечек. Кресло пустеет, а матрас рядом с Чанбином прогинается под весом. Со наблюдает за всеми изменениями в лице Чана. Свет, идущий из окна, нежно окутывал лишь левую часть лица, оставляя вторую в тени контрастировать с ней, давая завораживающим ощущениям в Чанбине расплываться по всему телу мурашками. Солнце, видимо, напекло кудрявые головы обоих, заражая безумием. Рука Чана ложится на щёку Бина, что горела не то от солнца, не то от близости друга. Чанбину кажется, что его ошпарило кипятком. Щека приятно ощущается с тяжестью на ней, от чего хотелось думать, что эта тяжесть останется всю его оставшуюся жизнь. - Чанбин-а... малыш Чанбин. - шепчет Чан на расстоянии бумажного листа. - Как же я тебя люблю. Слишком сильно. Возможно даже больше, чем мне разрешено. Рука сливается с щекой и они становятся одним целым. Обмякший Чанбин тает под взглядом, зарываясь в Бан Чана ещё и ещё, а тот позволяет нырять в себя, как этого давно хотел Чанбин. - Тебе разрешено всё, Чан. Всё. Чанбин готов собрать все осколки в охапку и, хоть он поломанный, еле дышащий комок вселенных, не нужный Чану, отдать их всех до единого, оставив себе малый кусок с изображением Чана. В дурмане, смотря через туман мыслей, Чанбин не понимал что просиходит. Но Чан рядом, прямо перед ним, с искренней улыбкой не только на губах, но и в глазах, что, кажется, начинали слезится. - Не плачь. - со страхом, но таким наслаждением произносит Чанбин, нежно стряхивая собравшиеся слёзы с ужасно красивых глаз. - Я не плачу... - говорит сквозь расплывчатый вид в глазах. Рука, что смирно покоилась на колене, резким движением начала растирать веки, собирая всю влагу на себя. - Извини, что же я творю... я так боюсь тебя потерять... - Чан. - шёпот доходит до Бана не сразу. Его кисть дрожащей на веках руки осторожно собирают в горячую ладонь, отодвигая от собственного лица. Чан прищуривается, чувствуя как сильно намокли и слиплись ресницы. С бликами от своих слёз видит чуть размазанное лицо Чанбина, на щеке которого всё так же красовалась бледная, но чуть порозовевшая рука, которую освещал закат из окна. Чанбин плакал тоже, но слёзы его, свободные, как птицы, катили по лицу, задевая руку его любимого. Чанбин позволял им течь, давая волю. А Чан не любил давать себе слабину при ком-то, но Чанбин... Чанбин не кто-то. Чанбин - тот, кого он страшно давно ценит и просто любит. Неимоверно, с болью внутри и царапинами снаружи, любит. - Чан, я люблю тебя. И Чанбин чувствует, как осколки себя под его коленями трескаются на ещё более мелкие, уже отражая не вселенные, а страх, который медленно окутывает каплями дождя. А Чан знает, что внутри него всё, что было на грани смерти, заростает фиалками и ромашками, возрождая и давая вторую жизнь. Это ощущалось как полёт высоко в небе и облегчение, что расплылось по всему телу наслаждением. Мокрая от собранных на ней слёз рука Чана делает попытку слится с Чанбином так же, как первая. Собранный в руках, Чанбин тонет в страхе, но почему-то звёзды, что внутри горели надеждой, начинали гореть яростнее и ярче. Но всё ещё не ярче улыбки Чана. - Я люблю тебя, слышишь? - слёз на глазах Со становилось всё больше, и в какой-то момент глаз парня стало не видно. Зажмурившись от переполняющих его чувств и страха, он дрожал под взглядом Чана и его ладонями, которые единственные согревали тело и душу. - Ты слышишь? Я люблю тебя, Бан Чан, люблю... А на щеках появилось что-то новое. Кроме пледом укрывающих рук и холодом скользящих слёз, почувствовалось что-то горячее и мягкое на столько, что сердце кольнуло от осознания приятной болью. Глаза распахнулись, отражая пульсирующие от восторга звёзды и вселенные. Поцелуи иголками покрывали каждый сантиметр лица Чанбина, обдавая жаром, и жар этот, исходящий от губ Чана, ветвями деревьев спускался вниз по всему телу, останавливаясь на самом уязвимом. От сухих тропинок слёз ничего не осталось, а внутри зарождалось что-то новое и необычное. Распускалось как букет из тысячи тюльпанов, и Чанбин был уверен, что внутри Чана происходило что-то похожее, но своё, личное. Чанбин рассматривал переставшего дарить поцелуи друга, что был уже совсем не другом, а чем-то таким же значимым, но большим. От осознания того, что Чан всё это время так же трепетал в угнетении страха, как и Чанбин - резало сердце лезвием. Но сейчас... Чан улыбался, щёки его горели, а в глазах плескались слёзы, радость, вина и любовь.