MATRIMONIUM. DOMINA

и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью; так что они уже не двое, но одна плоть. Итак, что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Евангелие от Марка 10:8 —10:9

Стив стоит у окна, скрестив на груди свои большие могучие руки. Даже без доспеха он до сих пор кажется таким странно неизъяснимо огромным. Но это он. Всё же он. Просто теперь он такой. И Баки так зол на него сейчас, что не боится ни капли. — Ты несправедлив ко мне, Баки, — хмурится Стив. — Твои обвинения напрасны. Я вовсе не собирался ничего от тебя скрывать. Да и как ты себе это представляешь? Тебе же придётся занять моё место в замке, пока я буду… не в состоянии исполнять свои обязанности. Командовать моими людьми, решать проблемы просителей. — Стив, — перебивает его Баки, которого вот прямо сейчас проблемы просителей волнуют далеко не в первую очередь, но Стив коротким движением ладони обрывает его. — Ты уже знаешь моих доверенных командиров. Я переговорил со всеми, и каждый приложит все силы, чтобы поддержать твой авторитет среди моих бойцов. А когда на твоей стороне будут мои воины, никто и слова не посмеет сказать поперёк твоего. Не волнуйся. — Стив, да послушай ты! — Баки подходит почти вплотную, чуть не вцепляется в рубаху Стива. — Речь сейчас совсем не о том. Абрахам сказал, что ты спрашивал его про самую надёжную камеру в самых глубоких казематах под замком. Это так, Стив? Так, отвечай? Брат с лёгкостью выдерживает его требовательный взгляд. — Так, — соглашается он. — Когда у меня была возможность найти на это время пристанище в монастырях, я уединялся там в специальных кельях, предназначенных для сурового подвижничества. Но во время похода пришлось научиться использовать для тех же целей и каменные мешки в тюрьмах, и просто глубокие ямы. — Стив так легко пожимает плечами, будто говорит о чём-то привычно будничном. — А поскольку теперь это наш замок, разумно было бы подумать заранее о выборе места, наиболее пригодного для умерщвления плоти строгим постом и усердной молитвой. Баки смотрит на приготовленные Стивом на скамье вещи: грубую власяницу, вериги, псалтырь в массивном, окованном железом окладе и пару простых плетей о многих хвостах. — Умерщвление плоти? — переспрашивает он, едва замечая, как его передёргивает при виде такой подборки самого необходимого. — Это так ты справляешься с гоном, Стив? — Конечно. — Стив спокойно пожимает плечами. — Как любой добропорядочный христианин. — Нет! Только монахи так делают, — хрипит Баки. — И то, поверь мне, не все. — В порыве злости Баки хватает плети и власяницу и, скомкав, швыряет под ноги. Псалтырь буквально чудом избегает такой же участи. — А добропорядочные христиане запираются на это время с супругой. Или зовут сводника, чтоб тот привёл согласную омегу за деньги. Лицо Стива заметно каменеет, строгая морщинка между бровей становится заметней и глубже. И пусть он полностью контролирует свой гнев, у Баки невольно поджилки поджимаются от того, как угрожающе меняется его запах. — Неужели ты предлагаешь мне уединиться с продажной омегой? — безжалостно спрашивает он. — Этого ты хочешь добиться? — Я хочу… — у Баки горло перехватывает от страха и невольной обиды, но он продолжает: — Я хочу, чтобы ты перестал истязать себя. Чтобы перестал… перестал цепляться за свою чистоту ценой… ценой своей боли. Я знаю, какой ты. Я знаю тебя. Ты гордец, заносчивый… заносчивый самовлюблённый гусак. — У Баки дрожат пальцы, и он сам не замечает, как всё же вцепляется в рубаху Стива, смотрит ему прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты не издевался над собой, Стив, — почти молит он. — Пожалуйста, хватит. Ты можешь уже перестать. Хватит, Стив, пожалуйста, хватит. — Ни разу в жизни я не позволял желаниям плоти взять надо мной верх, — отвечает Стив уже мягче. — Баки, пойми. Я не возлягу ни с чужой женой, ни с монахиней, ни с омегой, которая торгует собственным телом. Его большие ладони крепко сжимают плечи Баки, будто пытаясь через кожу донести до него свою правду, и Баки думает, каким же жалким и забитым Стив, наверное, его видит, если успел забыть, сколько глупостей Баки совершил из-за собственного упрямства. — Ну, если уж тебе совсем никто не подходит, я сам с тобой лягу, — невозмутимо произносит он, внутренне обмирая от того, что творит. Но он слишком зол сейчас на Стива, чтоб не сказать: — Или я тоже недостоин? Стив вздрагивает, как от пощёчины, но его пальцы только крепче сжимаются на плечах Баки. И в его взгляде разом боль, вина, нежность и за ними, тенью неотвратимо поднимающегося девятого вала — желание. Близкий гон. — Баки, ты достоин самого лучшего. Я бы хотел… я так хотел бы, родной, дать тебе самое лучшее. Я был бы счастлив возлечь с тобой, как с супругом, — старательно контролируя свой голос, произносит он. — Но, Баки, не в гон. Ты хоть представляешь, что такое альфа в гон, Бак? — Да, Стив, — у Баки сохнет горло, и он не хочет, не собирается задумываться над тем, что говорит. Он не даст этим воспоминаниям поглотить себя, — я очень хорошо это себе представляю. Поверь мне. Он тут же жалеет о собственных словах, когда видит, как больно они делают Стиву. Баки почти паникует и от этого начинает говорить ещё быстрее и жарче, едва успевая осознать, что несёт. — Мне всё равно, что ты скажешь, Стив. Не ври мне, не придумывай оправданий. Ты оттолкнул меня, когда мне было семнадцать, и это было больно. Чертовски больно, Стив. Потому что я видел, что ты хотел меня. Я честь свою готов был отдать тебе, а ты оттолкнул меня. Не знаю, сделал ты это потому, что мы братья, или потому, что хотел так позаботиться обо мне. Но что теперь тебя держит? Я не понимаю, Стив. — Баки едва осознаёт, что тянет Стива к себе, что уже чувствует тепло его бёдер, живота — своим животом. — Теперь уже смешно говорить о какой-то омежьей чести, давай не будем даже поднимать эту тему. Но, Стив, послушай меня. Пожалуйста, послушай меня. Мне двадцать пять лет, обычно омеги в моём возрасте присматривают пару своим детям. И пусть у меня не будет детей, я не молодею, Стив. Мы оба не молодеем. Сколько ещё нам осталось? Сколько у нас есть времени? Сколько времени, которое мы можем потратить впустую? Стив очень внимательно смотрит ему в глаза. Свет садящегося за окном солнца подчёркивает гордые черты его породистого лица. Он так невозможно красив в эти мгновения. Но Баки всё равно как будто видит перед собой того упрямого нескладного юношу, которого когда-то полюбил раз и навсегда. — Тогда… я тогда подумал, ты это не всерьёз, — наконец негромко произносит Стив. — Ты всегда был так хорош собой, уверенный, статный, здоровый. Я решил, что как-то выдал себя, как-то выдал то, насколько ты нравился мне, и ты решил так надо мной посмеяться. Поманить самым желанным и невозможным. — Пальцы Стива так бережно касаются его щеки, что Баки начинает невольно колотить от трепетности этого лёгкого прикосновения. — Прости меня за то, что не поверил тогда в твою искренность. Баки молчит. На самом деле, от признания Стива ему не легче. Потому что, наверно, он всегда кожей знал, когда он желанен. И от того, что Стив не поверил тогда в серьёзность его намерений, немногим легче, чем было, когда он оправдывал отказ другими причинами. Баки не может ответить, что простил, потому что сам не уверен, что это так. Но и отказываться от Стива он не согласен. Он сказал правду. Кто знает, сколько у них осталось времени. Всё так же молча Баки поворачивает голову и целует ладонь Стива. И почему-то это прикосновение всё решает. — Ты твёрдо уверен, что хочешь провести со мной этот гон? — очень серьёзно спрашивает Стив. Баки сглатывает и кивает. У него нет сил сказать: «Пожалуйста, Стив». Не осталось ни гордости, ни самолюбия, ни уверенности… Только надежда. Надежда на то, что Стив наконец услышит его. — Хорошо, — отвечает Стив, и ласка в его голосе звучит так неожиданно, что Баки чувствует, как по всему его телу прокатывает дрожь. — Хорошо, Баки. Будь по-твоему. Но сначала мы с тобой обвенчаемся. Чтоб не терять время — завтра. Баки кажется, он чего-то не понимает. Или Стив не понимает. Им не позволят. — Стив, сейчас конец осени, зима почти. Кто женится в это время? — Баки нервно смеётся, сам не понимая, почему первой ему в голову пришла именно эта причина, когда есть столько других. — Да посмотри на меня, Господи. Посмотри на моё лицо. Ты что, не видишь клеймо? Я порченый, Стив. А ты теперь наш лорд, глава рода. Тебе же будет нужен наследник. — Мне нужен только ты, — обрывает его Стив. — Другой супруг мне не нужен. Всё остальное не важно. Баки смеётся и чуть не кричит: — Святый Боже, мы братья, Стив! Нам не позволят жениться. — Посмотрим, — почти устрашающе отвечает Стив. И Баки не хочет этого видеть, не хочет признавать, но в этот момент он так похож на отца. И даже ещё страшнее. Вот только солнце золотым сиянием окружает его голову, превращая чуть неаккуратно отросшие волосы в подобие нимба. У отца волосы были такого же цвета, но Баки никогда не спутал бы этих двоих.

---------

— Вот серьёзно, у меня есть парни, которые могли бы, загнав пару-другую лошадей, доставить приглашения твоим сестрёнкам, — ворчит, раскачиваясь на стуле и вертя в пальцах стрелу, Клинт Бартон, бета, командир отряда лёгких лучников Стива. — Зря ты отказался. — Доставить они, может быть, и смогли бы, но как ты предполагаешь, чтобы его сёстры успели добраться к нам до церемонии? — расчёсывая волосы Баки, парирует Наташа, омега, Чёрная Вдова, разведчик и диверсант Стива. Бартон местный, но Баки раньше не знал его. Тот вступил под знамёна своего земляка лорда Роджерса уже во время похода и проявил себя и как талантливый боец, и как надёжный верный товарищ. Бартон женат. У него двое детей и скоро должен родиться третий. Вернувшись вместе со Стивом из похода, он купил ферму неподалеку от замка и перевёз туда всю семью. Откуда Наташа, неизвестно. Она любит рассказывать, как странствовала маркитанкой за армиями защитников Гроба Господня, как танцевала с бубном среди кинжалов перед вельможами, но её историй как-то уж слишком много, и они подозрительно редко стыкуются между собой. И пусть Наташа и не носит клейма, кожа её гладкая, нежная и незапятнанная, но в её запахе отчётливо горчит знакомая нота порченой негодной омеги. Пустой утробы. Клинт Бартон любит её. Баки почти уверен, что это взаимно. Но Клинт Бартон никогда не бросит свою жену, поэтому и разрывается, мечась между ней и Наташей. Наташа говорит, что, если бы он принял ислам, проблемы бы не было. У Наташи злой язычок, но Баки видит, что она бесконечно дорожит и самим Бартоном, и всеми членами его семьи, которые ему дороги. — Ты просто не понимаешь, Клинт. Женщина должна готовиться к свадьбе, даже чужой. Ей нужен наряд, нужен образ, — цепкие пальцы Наташи начинают плести волосы Баки, уверенными чёткими движениями разделяя их на равномерные пряди. От затылка и вокруг головы. Баки грустно вздыхает, и Наташа наклоняется и целует его в макушку. — Не огорчайся, котенька, — говорит она, и Баки знает, что в её мире просто не существует обращения ласковей. — Ты пригласишь своих сестёр на Рождество, на Пасху или на годовщину. У вас со Стивом теперь будет всё время мира. Баки не знает, что ей ответить. Он хочет видеть сестёр, он так соскучился по ним за все эти годы. Но он не хочет, чтобы они видели его. Клеймёного калеку. Чтобы они слушали сплетни о нём, большая часть из которых правда. Баки рад, что всех трёх его сестёр родители выдали замуж в другие города. Однажды он попросит Клинта узнать, как у них дела. Однажды, может быть, он будет готов к тому, чтоб встретиться с ними. — Жаль, платья, в котором твоя мать выходила замуж, уже не найти, — ворчит Клинт, вытаскивая из сундука ворох пышной и нежной ткани. — Хорошая традиция перешивать для свадьбы омеги платье, в котором венчалась его мать. Тогда домашние эльфы, приглядывающие за родом, оберегают и новую ветвь семьи. — Какая чушь, — фыркает Наташа и тянет Баки за волосы. — Не слушай его, это всё ирландские суеверия. Подвенечное платье должно быть новым, сшитым специально для тебя, твоим собственным. Только твоим. — Это так ты мотивировала портных, чтобы они управились за одну ночь? — спрашивает Клинт, но Наташа лишь дёргает плечом. — Золото и угрозы работают намного лучше, — говорит она. — Ну и обещания милости лорда. Золото и угрозы. И обещания милости лорда. Баки молчит. Он очень любил свою мать. Но он не хочет выходить замуж за Стива в её платье. Оно не принесло их роду ни счастья, ни безопасности. Ирландские эльфы не пожелали защищать семью чужаков. Дома от него никогда не скрывали, что, когда его родители — тогда ещё совсем молодая супружеская пара — только перебрались в этот город, его отец, вдохновившись примером патриархов, сам предложил свою жену лорду Пирсу. История, правда, получилась не совсем уж библейской, и добрый супруг с самого начала не пытался выдать свою жену за сестру. Лорд Пирс же, в свою очередь, тоже не собирался жениться на ней подобно фараону или царю Авимелеху, хотя и счёл её красоту вполне достойной себя. Но благодаря этой успешной сделке семья Барнсов обрела покровительство хозяина замка, облегчение пошлин на торговлю, налогов, разрешение брать вещи в заклад и продавать их за неуплату втридорога и прочие послабления. Сам Баки с самого момента рождения не знал нужды и не ведал ни в чём отказа. На все большие праздники он получал подарки от лорда Пирса. Баки вырос без забот и печалей, любимый и любящий сын, заботливый брат, красавец и невеста с приданым. А потом лорд Пирс привёз к себе в замок своего второго бастарда, мать которого скончалась от кровохарканья. Сын покойной вдовы Роджерс сам, казалось, собирался со дня на день отдать богу душу. Был бледен, тощ, нескладен, носат и головаст. С трудом дышал и кашлял, как проклятый, страдал от головных болей и обмороков. Если бы не старик Абрахам, который уже тогда казался старым, Стив вряд ли пережил бы ту зиму в замке. Баки познакомился с ним из праздного любопытства. Откуда он мог знать, что та встреча раз и навсегда определит его жизнь? Он даже не мог объяснить, что в этом дохляке с неодобрительным строгим взглядом заставило его сердце заторопиться, а потом замереть, пропустить удар и забиться в новом пьянящем ритме. Ведь если до сих пор влюблялись в него, в тот миг влюбился он сам. Влюбился настолько, что почти преследовал Стива, влезал во все его конфликты и драки. Пытался научить его, как надо жить при Пирсе, но в итоге сам слушал Стива, глядя ему в рот, и всё больше верил только ему. Забыв про стыд и страх божий, предложил Стиву себя и сумел смириться, получив отказ. Собирал для Стива вещи в дорогу, покупал лошадь и амуницию на свои деньги, когда тот окончательно разругался с отцом и с гордым видом покинул их город. И почти сразу после этого за Баки пришли. А когда он воспротивился и попытался бежать, прострелили ногу и просто забрали силой. Запертый, как пленник, в крошечной опочивальне в южной башне Баки был в бешенстве и ярости, но, что было хуже всего, помимо Абрахама, не только лечившего его лодыжку, но также удостоверившего как его омежью чистоту, так и готовность к деторождению, к нему приходила и его мать. Она долго гладила с головой зарывшегося в подушки Баки своей мягкой ладонью по спине и растерянно и виновато повторяла, что лорд Пирс благородный альфа, здоровый телом и привлекательный собой. И ещё в силе. И что с ним Баки будет обласкан, всегда одет и обут, всегда сыт. А когда родит от него… Баки выл и закрывал голову подушкой. Он не мог её слушать. Не хотел её понимать. Он любил её. Очень любил, чёрт возьми. Уходя, она сказала: «Не хочешь думать о себе, подумай о сёстрах». Он много о чём успел подумать перед тем, как пришло его время, и терпеливо выждавший пика его омежьей слабости Александр Пирс — его истинный отец — пришёл к нему, как альфа к омеге, и овладевал им снова и снова на протяжении нескольких суток. Баки не любит вспоминать свою первую вязку. На то есть много причин. И на одном из первых мест среди них то, что Пирс и правда был довольно привлекательным альфой. Баки мог сколько угодно ненавидеть и отвергать его сердцем, но тело омеги текло и не желало сопротивляться, охотно принимало и даже в какие-то мгновения постыдно наслаждалось насилием. И всё, что оставалось опьянённому мучительной жаждой Баки в такие моменты, это закрывать глаза и представлять себе Стива. Представлять себе своего брата, когда отец брал его. — Милый, ты с нами? — губы Наташи ласково касаются его уха, и Баки выныривает из плена воспоминаний. — Прости, Наташа, задумался. — Я заметила, — говорит она без тени насмешки во взгляде и в голосе. Она так много про него понимает, что Баки иногда становится щемяще жалко её. — Смотри, оглоеды Клинта насобирали тебе каких-то последних цветов для косы. Я не особо знаю ваши традиции, подойдут такие? Баки смотрит на синеватые и лиловые соцветия вереска, и ему кажется, что всё это сон. — Колокольчики, — тихо говорит он. — На свадьбу в косу мы плетём колокольчики. — Отцвели давно все колокольчики, милый. Активней надо было Стива окучивать, — ворчит Наташа. — Вереск тоже хорош, — улыбается ей Баки и гладит её ловкую руку. — Храни Господь детей Клинта. Мне всё нравится. Наташа причёсывает и наряжает его. Украшает ему волосы и придумывает как заколоть накидку так хитро, чтобы спрятать левое пустое плечо. И даже вроде бы уже закончив с его нарядом, она всё заставляет его вертеться, наклоняться, поднимать и опускать руку, вставать и садиться, всё что-то поправляет. В эти мгновения Наташа ему вместо матери и сестёр, и Баки чувствует так много, что у него просто нет слов. Поэтому в какой-то момент он просто обнимает её и прижимает к груди. — Спасибо за то, что помогаешь, — шепчет он в её рыжие волосы. — Спасибо, Наташа. Она отстраняется и внимательно смотрит ему в лицо: — Не бери в голову, мне это не трудно. Ты же как куколка, мне только приятно тебя наряжать, — она легко целует его в щёку, а потом неожиданно хмурится. — Точно, я ж тебя накрасить забыла. — Не надо меня красить! — протестует Баки против появления коллекции сомнительных баночек. — Я буду выглядеть как старая шлюха. — Отличный план, — смеётся Наташа, не обращая особого внимания на его протесты. — Роджерс увидит тебя таким, сразу же передумает жениться, и я возьму его тёпленьким. — Наташа! — стонет Баки, очень надеясь, что она шутит. — Не напрягайся так, котенька, — она оборачивается и смотрит ему прямо в глаза. — Твой Роджерс не смотрел на королев и принцесс и на красавиц Востока. Но я могу сейчас взять уголь и измалевать тебе им глаза и даже всю рожу, но он всё равно не сможет оторвать от тебя глаз. Баки очень хочет верить в это. Он так сильно хочет в это верить, что у него начинает щипать глаза и приходится тереть их рукой. Наташа крепко обнимает его и очень тихо спрашивает: — Тебе не страшно… со Стивом? Ему не надо уточнять, что именно. Они оба знают, о чём она говорит. Но почему-то именно её слова, сам звук имени Стива помогают ему понять: он не боится. — Нет. Не со Стивом, — Баки качает головой и повторяет: — Со Стивом я не боюсь. Он твёрдо и однозначно в этом уверен.

-----------

В соборе гулко и холодно. У Баки кружится голова, и то и дело пережимает горло. Он почти не слышит священника, читающего на латыни, но обострённо чувствует дыхание людей за спиной. Прямо напротив него стоит Стив. И это невозможно. Потому что их венчают. Стив добился своего. Стив берёт его в законные жёны. Баки стоит в церкви Божьей в подвенечном наряде, украшенный цветами и накрашенный, будто невинный юный омега на пороге только начинающейся новой жизни. Баки старается дышать ровно и не сводить глаз со Стива. Иначе он совсем перестанет верить в то, что это происходит взаправду. После церемонии Стив за руку ведёт его через весь город к их замку. На глазах у всех. Вокруг шумят, радуясь празднику, воины Стива. И с каждым мигом, с каждой немелодичной нотой их безудержного веселья Баки становится всё легче дышать. Пока высокое пламя костра и запах жареного мяса не сводят окончательно на нет чувство нереальности происходящего. И Баки наконец верит. Он танцует и смеётся, ест, пьёт и веселится, больше не задумываясь над тем, что это его собственная свадьба, его собственный праздник. Он гуляет так, как любил гулять когда-то очень давно: безудержно, искренне, от души. И близость Стива, нежданное право перед всеми быть парой Стива добавляет к его радости ликующих безумных ноток. Баки хочется целовать супруга в рот перед всеми. Стив по закону его альфа, им можно. Но вместо этого Баки выкрикивает вместе со всеми слова весёлых песен и пляшет, пляшет. Забывшись в движениях тела, и близости высокого пламени костра, и в том, как это пламя отражается в глазах Стива. Чувствовать руки Стива на своих плечах, у себя на талии — это бьёт в голову похлеще мёда. И Баки весь трепещет и тает. И он, наверное, всё же врал Наташе: ему страшно, но это совершенно новый, сладкий, манящий страх, в который хочется окунуться. Предвкушение. Потому что он верит Стиву. В их первую ночь Стив очень Стив. У Баки даже слова другого нет. Потому что то, что Стив делает, не очень укладывается в голове. Наверное, в особенности, сколько заботы тот проявляет о Баки. Баки видит, Баки чувствует её во всём. В наготе Стива, которую тот предлагает ему, не требуя от самого Баки того же. Охрана всегда срывала с него все те жалкие тряпки, которые старик Абрахам раз за разом притаскивал ему снова. И Пирс… ему тоже нравилось видеть Баки совершенно раздетым. Это именно он исподволь отучил Баки любить свою красоту, любить собственное ладное тело, гордиться им. Вызвал желание спрятать, перепачкать, прикрыть себя, хотя со временем он понял, что и это не слишком помогает… Теперь же Баки уже нечего предложить Стиву. От его красоты, как и от былой юности, почти ничего не осталось. Как не осталось левой руки, как не осталось указательного и среднего пальцев на правой, не осталось не покрытых шрамами мест на животе, спине и на бёдрах. Но Стив раздевается перед ним полностью, и его тело тоже покрыто шрамами. И Стив предлагает ему всего себя таким, каким стал. И, наверное, сейчас Баки любит его несравнимо сильнее, чем когда-то. Однако Стив идёт ещё дальше. Они привязывают руки Стива, его альфы, повелителя и супруга, к опорам кровати. Потому что Стив так решил. Потому что Стив стратег, и в эту ночь его план сделать так, чтоб Баки было не страшно. Его запах и его взгляд, его могучее прекрасное тело пьянят Баки до одури. Что греха таить, они спали на одном ложе с того самого дня, как Стив вернулся с войны (вернулся со своей святой далекой войны за гроб Спасителя, чтоб стать спасителем Баки). Меж ними не было прикосновений свыше дозволенных, и, наверное, одна лишь выдержка Стива хранила Баки. Потому что Баки был слаб. И доверял Стиву. Более того, он так остро нуждался в нём, что просто не мог ничего поделать. Каждую ночь он прижимался к брату, обнимал его, вцеплялся в него в отчаянной мольбе о защите, о ласке и утешении. Существовал ли на свете другой альфа, который не воспользовался бы им в такой ситуации? Но теперь… теперь они взошли на ложе супругами. И приказав связать себе руки, Стив будто развязывает этим руки Баки. Позволяет ему всё, разрешает всё, что ему захочется. Баки целует его безудержно: лицо, плечи, грудь. Стив дрожит под ним от невыносимого уже желания, и Баки не собирается его мучить. Ведь они оба хотят по сути одного и того же. Принимая его внутрь, Баки упорно не боится и не думает обо всём, что было с ним раньше. Это его новая жизнь. Это его любимый муж. Его альфа, созданный по образу и подобию божьему. Его любимый, его желанный. Его Стив. Заботливый, любящий. Это важнее всего. Баки счастлив. Так остро, невыносимо счастлив, что у него нет слов, чтобы описать это. Следующим утром, после укуса, они занимаются любовью снова. В не самой удобной позе, лежа лицом к лицу, правая нога Баки закинута на бёдра Стива. Тот двигается внутри неспешно, неглубоко, чуть сонно и в том же ритме ласкает член Баки своей мозолистой огромной ладонью. Баки не закрывает глаз, чтоб всё не оказалось лишь сном. Счастья так много, что Баки тонет в нём, словно в омуте. Потом ему немного больно ходить, но Баки некогда обращать внимание на то, как смотрят на него окружающие: он слишком счастлив. Наверное, он почти нелеп — таскается за Стивом повсюду и при любой возможности берёт его за руку. Впрочем, всё взаимно, Стив при любой возможности приобнимает его, нюхает волосы, жмётся бедром. Неотвратимую близость гона они ощущают уже ближе к вечеру. Стив начинает рычать. Обнимает Баки уже обеими руками и прижимает к себе при всех в общей зале. Отвечает коротко, угрожающе. А его запах становится сильнее и ярче, бьёт в голову и заставляет подгибаться колени. Вместо ужина они идут в тот самый каземат, с разговора о котором всё началось. И Баки обязательно поблагодарит потом Наташу и Клинта, организовавших переустройство этого помещения. С учётом всех пожеланий Стива, Баки и старого Абрахама. Под отдушинами по всему периметру круглого зала стоят жаровни, и в помещении натоплено, но не душно даже несмотря на низкий каменный потолок. Возле основательного центрального столба посередине установлено огромное массивное ложе. Ещё одна лежанка почти у входа. Рядом с ней низкий широкий стол, на нём — вода в кувшинах, кубки, блюдо с вяленым мясом и лепёшками. Баки замечает их краем глаза, потому что неотрывно смотрит на Стива, который, сосредоточенно раздеваясь, идёт к ложу, берёт один конец пропущенной под ним длинной цепи и смыкает кольцо кандалов на своём правом запястье. Абрахам помогает ему запереть замок, а потом они проделывают то же самое со второй его рукой. Баки молчит. Потому что он уже сказал главное. Он убедил Стива принять свою жертву. С момента, когда Стив согласился на это, право принимать все прочие решения по умолчанию отошло к нему. Приказать обустроить помещение для гона более-менее комфортно для пары. Принести еду и питьё. Подготовить цепь нужной длины. Установить вторую лежанку в недосягаемости для прикованного альфы, если Баки нужна будет передышка. Закрепить цепь так, чтобы ограничить возможность для самого себя удержать Баки обеими руками, пожелай тот уйти с ложа. Как бы это ни смотрелось со стороны, Баки знает, что в своих поступках Стив движим заботой о нём и любовью. После всего, что с ним произошло за эти годы, Баки всё ещё не знает, как реагировать на это: на их брак, на нежность Стива, на его вдумчивую предусмотрительность с Баки. Как только Абрахам уходит, пообещав, что четыре раза в день им будут приносить пищу и воду, из теней кошкой появляется Наташа и, глядя на напрягшегося при появлении второй омеги Стива, шепчет Баки в самое ухо: — Я оставлю тебе свистульку. Если будет слишком тяжело, свистни — я приду и сменю тебя. У меня есть нужная трава, добавим ему в воду, он потом и не вспомнит. Она вешает ему на шею маленький серебряный свисток на шнурке. Баки молча целует её в щёку, оглушённый настолько острой благодарностью, что от неё больно внутри. Потому что с каждым мгновением он всё больше осознаёт, что сам не знает, верно ли оценил свои силы. И ему так стыдно перед ней сейчас, но она преподнесла ему бесценный подарок, от которого он не может отказаться так же, как не смог отказаться от бракосочетания со Стивом. Как и Стив, она даёт ему возможность спасения, отступления. Надежду на помощь. Поддержку, дружбу. Как омега омеге, она обещает ему соучастие в его самопожертвовании. Но уже не ради Стива, а ради него. Баки не знает правильных слов, чтобы отблагодарить за такое. Потом она уходит и запирает за собой дверь. Оставив альфу с омегой наедине. Дыша поверхностно и мелко, чтобы не запаниковать от душно-тяжёлого, подавляющего все чувства запаха альфы, готового вот-вот сорваться в гон, Баки неуклюже раздевается. Впервые со Стивом совсем донага. Нательная рубаха, которая была на нём в их первую ночь — одна из его самых любимых, из выбеленной ткани, с каймой по вороту, манжетам и подолу. Баки мелочно не готов к тому, что Стив, скорее всего, порвёт её на куски, добираясь кожей до кожи своего омеги. Потом он наливает в кубок воды, пьёт сам и несёт его в единственной руке Стиву. Губы у того шевелятся, будто Стив читает молитву про себя, но при этом он с хищным ожиданием следит за каждым шагом приближающегося к нему Баки. И всё же послушно пьёт из поданного ему кубка, прежде чем поставить тот на пол и потянуть Баки за запястье к себе на ложе. Баки не сопротивляется. С другими даже в течку он жалко барахтался, пытаясь вывернуться и оттолкнуть. Всё остальное время — дрался изо всех сил, наивно надеясь, что его убьют раньше. К Стиву Баки идёт сам. Сам подставляет горло, сам раздвигает ноги. Ноздрями и ртом вдыхает в себя запах Стива, пока тот жадно покрывает укусами и поцелуями его горло, безудержно и беспорядочно шаря по телу руками. Гладит, сжимает грудные мышцы, бока, бёдра и ляжки. Чувствуя его пальцы у себя между ягодиц, Баки стонет в голос и молит: — Да, сунь внутрь, растяни меня, Стив. Растяни для узла, любимый мой. С его оставшимися никчёмными пальцами, сам Баки смог только смазать себя так обильно, как только было возможно. Но для полноценной вязки этого недостаточно. В ответ на его слова Стив рычит и снова будто шепчет молитву губами по его груди и плечам, один за другим решительно вводя в него пальцы. Баки скулит, ощутив их внутри по самые костяшки, а когда они начинают проворачиваться и давить на стенки неотвратимо и жадно, вцепляется в спину Стива, бесконечно повторяя его имя в жалкой и постыдной мольбе. Рычание альфы сменяется ласковым утешающим рокотом глубоко у него в груди, и Баки послушно стихает, расслабляется, как только может. В ответ Стив благодарно гладит его внутри по кругу, раз за разом вскользь задевая порочное место, отчего член Баки пронзают короткие приятные судороги. — Да. Давай, я готов, — очень серьёзно и решительно врёт Баки, который не готов совершенно, закрывает глаза и отворачивается, чтобы не дать Стиву поймать себя на лжи. Хотя тот явно так отчаянно ждал от него любого сигнала, одобрения, разрешения, что едва ли способен сейчас оценить мастерство его актёрской игры. Могучий, как бык, Стив распрямляется над ним и тянет Баки за бёдра вверх, на себя. Его кожа блестит в свете жаровен от пота, широкая грудь вздымается как меха. Натянувшиеся до предела цепи на его руках только усиливают ощущение близости огромного зверя. Страшно ли Баки? Баки страшно до одури. Особенно, когда Стив начинает давить на него там. Однозначно и беспощадно. — Стив, — стонет Баки больше для того, чтобы помнить, кто с ним, но тут же прикусывает себя за губу и сдавленно и слабо кричит, когда Стив прорывается внутрь. От болезненного — слишком быстрого, слишком глубокого — проникновения Баки на миг забывается, паникует, и довольный рык Стива отдаётся во всём его теле: и внутри, и снаружи отголоском рыка множества других альф. И в самой глубине, на самом дне его — удовлетворённо-довольным ворчанием отца. — Бак. Баки. Баки. С лязгом скрежещет об основание кровати цепь, когда Стив опускает одну руку, чтоб второй ещё крепче прижать искалеченную кисть Баки к своей груди. Баки и сам не заметил, что пытался остановить его, бессмысленно вскинув перед собой руку. Внутри так много чужой распирающей плоти, безостановочно толкающейся наружу и внутрь, и запах Стива опасный, густой и тяжёлый. И глаза у него такие же светлые, наполненные торжеством обладания, как у отца. Баки скулит и глухо рычит. И, нет, всё-таки не как у отца. Потому что Стив тут же поднимает его искалеченную руку к своим губам и целует так истово, отчаянно и открыто. А после трётся об неё всем лицом, сам не замечая, что всё больше наклоняется над Баки, вынуждая закинуть ноги себе на талию. Просто потому что это Стив. И у него это впервые. Гон в паре. В браке. И ради того, как восхищённо выдыхает он имя Баки, наверное, так же истово, как читает литанию Преподобной Деве Марии, Баки готов терпеть и готов выдержать всё это. Даже, чёрт возьми, узел, уже невыносимо давящий у самого входа. Потому что на это раз у него не будет выбора, ему придётся принять. Баки набирает в грудь воздуха, а потом выдыхает почти что с криком, обмякая, раскрываясь, сдаваясь, пока Стив не порвал его. Баки совершенно не хочет этого. Вопреки отвратительной и глупой традиции, совершенно не хочет скреплять их вязку кровью. Огромный узел прорывается в него и давит на стенки уже изнутри — пульсирующий и горячий — постоянно толкающийся в немыслимой тесноте то ещё глубже в него, то назад, к выходу, немыслимо как растянувшемуся настолько, чтобы пропустить внутрь его тела это природное орудие пытки. — О, Баки, господи, как хорошо, как хорошо в тебе, Баки, — беспомощно стонет, уткнувшись лбом ему в плечо, Стив. — Благослови тебя Господь. Спасибо, любимый мой. О, Боже, Боже. Ты — это Рай. Мой Баки, Баки! Мое благословение, моя награда. Мой, мой, МОЙ! МОЙ! Баки только слабо вскрикивает в ответ, потому что узел начинает давить туда, где это приятнее всего, и удовольствие мешается с болью. И так уже было с ним много раз, но это же Стив, его любимый, его супруг. Наверное, так и должно быть. А потом Стива жутко и дико колотит на нём и внутри него, пока он как-то ненормально много и долго кончает, заполняя порченое бесполезное нутро Баки своим драгоценным семенем, неистово кусая ему плечи. После, урча, зализывает синяки, не осознавая собственной жестокости, упоённо вылизывает соски, трётся о них носом и бородой, бездумно гладит несмело откликнувшийся в какое-то мгновение член Баки. У Баки не хватает решимости остановить его. Он всё ещё осознает свою вязку — впервые законную, впервые желанную, впервые со Стивом. Его брат, упрямый, глупый, огромный, страшный, прекрасный, восхитительный, самый лучший, стоит этого, как никто другой. Баки ужасно любит его и даже не может ничего ответить на глухое, сердитое: — Почему оно сочится наружу? Когда Стив снова начинает трахать его, Баки сам подставляется так, чтобы было слаще, кладёт свою руку поверх руки Стива, ласкает себя его пальцами. Вторая и третья вязки даются как будто легче. Потом немного утомившийся Стив отпускает его за едой и питьём. А после Баки решается попробовать дать Стиву взять себя лицом вниз: все мышцы болят от неудобных поз, он просто больше не может по-другому. Это оказывается плохой идеей, хоть Баки и хочется верить, что ему удаётся скрыть в складках богатых покрывал то, что он раз за разом теряет нить происходящего и перестаёт понимать, когда и с кем он. Под кем он, кто его трахает, кто его вяжет. Но запах Стива, голос Стива — восторженное преклонение в его словах и прикосновениях напополам с привычной для альфы жадностью — вновь и вновь вытягивают его обратно. Внизу, в подземелье, нет дня и ночи. Они спят, когда усталость берёт верх над альфой. И просыпаются от того, что телу Стива надо ещё. Снова и снова. Баки не хочет врать себе: он знал, что это будет непросто. Он знал, на что упрашивал Стива. Он успевает потерять счёт их бесконечным жарким вязкам, у него болит уже всё тело, а задница настолько растянута и раскрыта, что почти не смыкается, позволяя Стиву трахать его, раз за разом вгоняя и высвобождая узел. Баки хнычет имя Стива и хватает его за шею, прижимая к себе, измученно и слабо кончая в бесчисленный раз под своим супругом. Их нательные крестики умудряются сцепиться между собой, и, неловко распутывая их, Баки трогает свисток на груди и на миг позволяет себе представить, что может позвать Наташу. Он настолько измучен, что даже не ощущает вины от этих мыслей. Даже не ощущает ревности. А потом Стив снова целует его и шепчет его имя, будто молитву, отчего внутри сжимается так сладко и позабыто. И Стив засыпает, уложив Баки прямо на себя, и Баки страшно, потому что он знает, что он чувствует. Он думал, это кончилось навсегда. Что так больше не будет. Что его доломали окончательно. Но он чувствует, осознаёт и понимает, что в руках Стива, в объятиях Стива, под его губами и на его члене в нём снова просыпается омежья природа. Не завтра, не послезавтра, не через месяц и, возможно, даже не раньше, чем пройдёт Рождество и закончится пост, но у него опять будет течка. Потому что он любим, и он любит. И вместе с тем, кому принадлежит его душа и его тело. А значит, будет так, как должно быть. Наконец всё будет, как надо. Альфа по образу и подобию и омега от ребра его. Законные супруги перед лицом господа Бога нашего. Как и должно было быть.

Конец