Испанский

      У Гвен болит голова. Вернее сказать: раскалывается, мозг пухнет — упирается в стенки черепной коробки, вызывая мигрень, тошноту и непомерное количество мата.       — Reservamos una… — и тем не менее она пытается, ее язык заплетается, но она пытается вытолкнуть из себя слова на испанском. Пока раздражение не берет верх, и Гвен не откидывается на стуле, бросая ручку. — Аргх, это похоже на какую-то кашу!       Майлз с сочувствием и огромным количеством терпения, с каким уже несколько месяцев пытается научить ее базовым вещам, закрывает учебник. Гвен вздыхает в потолок, ей стыдно.       — Знаешь, я очень люблю твою маму, но неужели я не могу встречаться с ее сыном, не зная испанский? Мы ведь даже туда не поедем! — хотя один из пауков в паучьем сообществе, с которым Гвен успела скорешиться, живет в Мексике, и неоднократно предлагал на дружеских парах скататься в гости. — К тому же, не обязательно знать его весь — для туриста вполне достаточно: «Я голоден», «Где туалет?» и «Как попасть в отель?».       Майлз не может с ней не согласиться, — да, однако Гвен в их доме — ни разу не туристка.       — Мы довольно часто на нем общаемся, и с нашей стороны будет невежливо и неправильно, если даже мельком ты не поймешь, о чем разговор.       И вроде бы логично, но…       — По типу того, где Рио сказала, что постирала твои трусы с мишками? — Гвен поднимает бровь. На самом деле, тогда она не знала, что слово «braga» означает, и диалог выглядел и звучал для нее как «бла-бла-бла»… а потом они дошли до темы одежды, и она поняла, почему в тот момент, когда Рио об этом сообщила, Майлз нервно на нее покосился.       Впрочем, он и сейчас на нее косится, забавно смущенный. Однако Гвен не до привычных подколов.       — Я очень хочу ей понравиться. После всего этого кошмара с Пятном и Мигелем, когда твои родители узнали о том, что мы — пауки, и я им лгала… ясное дело, они меня недолюбливают, и я хочу это исправить, я вообще-то пытаюсь, — Майлз утвердительно кивает: даже после особенно сложных патрулей, когда голова отказывалась работать и сил не было ни на что вообще, Гвен приходила на их домашние уроки. Она ни разу не пропустила занятие, тогда как в школе не могла похвастаться той же примерностью. — Однако моя голова и так забита всяким — учеба и экзамены, куда поступать, ноты для песен в группе, другое и прочее, паучье и не очень дерьмо… Вообще-то я не уверена, что в ней осталось хоть немного места, но даже если оно все еще есть — я бы хотела занять его тем, что для меня действительно важно.       На последних словах Гвен смотрит на Майлза так, будто он для нее — целый мир, и ответ на вопрос звучит без самого вопроса. Майлз краснеет, нежно улыбаясь.       — Да, но ведь я тоже говорю по-испански? — как бы недвусмысленно намекая, что да, он понял и принял комплимент, внутренне раздуваясь, подобно павлину, отчего Гвен хочется его ударить. Он заправляет ей отросшую прядь волос за ухо, и желание резко пропадает. — И если вдруг я сделаю тебе комплимент, как же ты его поймешь?       — А по-английски уже не катит? — хмыкает смешливо Гвен и пододвигается к Майлзу ближе, ставит локоть на стол. Майлз копирует ее позу и сокращает дистанцию между ними еще.       — Некоторые слова на испанском звучат гораздо лучше, — обычно Майлз Моралес не умел флиртовать, но когда случайно или специально у него получалось, оно било наповал. Вот и сейчас сердце Гвен замирает, а он без лишних слов начинает: — Tus ojos son como los océanos y los amo tanto. Me disuelvo en ellos.       Гвен ни черта не понимает. Однако это не мешает ей вдохновенно слушать его, наслаждаться мягким тембром голоса и тем, как Майлз на нее смотрит.       — Cómo quiero besarte.       — Ты что, меня оскорбил? — на самом деле, ей просто хотелось, чтобы он перевел. Майлз не ведется на уловку.       — Нет, но чтобы узнать, тебе стоит подучить испанский, — и склоняет к прежней теме. Гвен фыркает: ботаник-Майлз одерживает верх, но Гвен не даст ему победы.       Она хотела оставить этот козырь на потом — быть может, для забавных игр по типу «Три правды, одна ложь», где Майлз точно облажается, — но он напрашивался и в итоге напросился. Гвен обнажает зубы; сейчас он узнает, что не только он может вести лингвистическую игру.       — В таком случае, тебе стоит выучить французский.       Майлз вскидывает брови.       — Ты знаешь французский?       — Проходила курс в школе, — она читает в нем «О, вау», и, подобно Майлзу, ловко пускает его в ход. — Tu es si mignon quand tu es gêné.       Ну, с небольшими дополнениями. Она — не Майлз, Гвен знает, что каким бы красивым язык ни был, своего пика он достигает тогда, когда тот, к кому он обращен, его воспринимает.       — J'aime te tenir la main, — поэтому она касается пальцев Майлза, переплетает с ним свои, поднимается по жилистым рукам, про себя радуясь, что сегодня не «день толстовок», выше и выше, пока не достигает плеч, и длины ее рук — расстояние великовато (или она притворяется?), — уже не хватает.       Гвен пересаживается к нему на колени — лицом к лицу, захватив бедрами в некий капкан. Они неоднократно оказывались в подобной позе — как-никак прошло полгода с официального старта их отношений, — однако каждый раз в груди взрывается фейерверк, словно впервые.       — J'aime t'embrasser, — она продолжает шептать, и Майлз слушает, наслаждается. Он выхватывает ее взгляд, записывает голос на пленку мозга, чтобы позднее и следующими одинокими ночами ставить на бесконечный проигрыш, и, разумеется, рисовать. — Je t'aime.       Майлз улыбается:       — О, это я знаю, — произносит он, но Гвен не отвечает. Она касается его лица, проводит подушечками пальцев по щекам и смотрит — бесконечно нежно, на границе с любовью, какую вообще может испытать, подарить кому-либо человек; Гвен различает на его скулах и переносице веснушки, улавливает всепоглощающую нежность, благоговение в карих глазах.       Руки Майлза у нее на талии.       — Je veux que tu enlèves mon t-shirt.       И благо, он ни черта не понимает. Догадывается и предполагает, судя по тому, как краснеет кончик его уха, смущение затрагивает скулы. Возможно, если Майлз займется французским, он поймет, в чем заключалась суть фразы, но Гвен будет плевать — она повторит. Чтобы Майлз понял и сделал, быть может, будет умолять — но после.       А пока он старается выхватить, поймать в воздухе ее губы. Гвен улыбается невесомо и соприкасается с ним носами, наклоняет голову вбок…       — Майлз, ты не видел мою… — Рио врывается в комнату внезапно. — О боже!       И Гвен, подобно кошке, подпрыгивает с чужих коленей на потолок.       К смущению и шоку Рио добавляется еще большие смущение и шок, она до сих пор не привыкла к супергероям в доме, но вопрос: «Ты не свалишься, cariño?» остается не произнесенным, Гвен опускается — нет, не на колени Майлза, — на пол.       — Мам! — выпаливает Майлз, вскакивая со стула до чертиков смущенный, и между ними разливается дико неловкая сцена, где у каждого возникает на уме собственный вопрос, и один из них — у Гвен: «Какого черта на нее сработало паучье чутье?»       — Наверное, я вам помешала. Зайду в другой раз, — как самая лучшая мать на свете, Рио мгновенно ретируется.       Гвен готова взвыть.       — Она меня ненавидит!       Мало того, что Гвен старше Майлза на пятнадцать месяцев, не знает испанского, является Женщиной-пауком, врала им насчет реального имени и даже родной вселенной, так еще и соблазняет ее сына у нее же на глазах!       — Брось, мама тебя обожает. Ну, хорошо, не прям «обожает», — поправляется Майлз, когда Гвен поднимает бровь. — Но если бы она тебя не ценила или не хотела видеть, она бы вряд ли звала тебя на семейный ужин.       Работает слабо, но Гвен кивает, соглашаясь.       — Да, ее платинос просто объеденье, — у нее до сих пор стоит во рту мясной привкус, эфемерная нежная текстура тает на языке, отчего хочется еще и еще. Благо, супергеройская жизнь позволяет Гвен наедаться от пуза, надирание зада плохим ребятам сжигает почти столько же калорий.       — Иди сюда, — Майлз аккуратно подводит Гвен к себе за плечо, раскрывает руки для нежных объятий…       — Хотя нет, ты знаешь, оно мне все же нужно, — но Рио, ни разу не однозначно прикрыв глаза ладонью, вновь входит, вызывая еще больше смущения и расстояния между Майлзом и Гвен. Что ж, последняя хотя бы остается ногами перпендикулярно полу, а не потолку. — Я просто спрошу: ты не видел мою рабочую куртку, mi hijo? Кажется, я по ошибке после стирки закинула ее к тебе. Нет? Ну ладно, я ухожу, а вы можете продолжить заниматься… — дергает свободной рукой, Гвен и Майлз краснеют сильнее, — чем бы вы там ни занимались, только мне не говорите… и лучше закрывайте дверь… Хотя нет! Не надо, Майлз, тебе всего шестнадцать…       — Мам! — выпаливает он, и Рио, клянется богом, хочет стать еще лучше, самой понимающей и принимающей ее сына-супергероя с его девушкой-супергероиней матерью на свете.       — Lo principal es usar condones, — и даже Гвен понимает, о чем она.       Майлз в прыжке закрывает дверь, его сердце грохочет. В уме сталкиваются хаотично мысли, а на лбу проступает пот. Понимая — нет, он явно сейчас не может уловить весь ужас и уровень стыда, кошмара, в какой попал, — он с тихим стоном, возрастающим отчаянием прислоняется к двери спиной.       — Ну, — Майлз облизывает нервно губы, пытаясь улыбнуться. Однако смотрит на Гвен без обвинений и какого-либо сожаления. — Я так понимаю, разговора о сексе мне не избежать?       Она тяжело вздыхает.       — Oui.       И ей, наверное, тоже.