взглядом по профилю

Их компания не настолько огромная, что не успеваешь переброситься со всеми и парой слов. К ним не приходят через день новые люди, не лезут в то, что годами строилось, над чем так долго корпели семеро. Вкусное пиво, закуски и непрерывные разговоры на любую тему. Они редко молчат рядом друг с другом, а если такое и случается, то они умеют общаться без слов. Иногда поддерживают, иногда скрывают гнев или раздражение, потому что меньше всего хотят обидеть.  Сейчас семеро разбросаны по комнате, как игральные карты на столе перед ними. Играют на желание. Чтобы один проиграл, а остальные потом долго думали, что загадать. Чтобы воспоминанием отпечаталось на большом полушарии мозга. В местах, что отвечают за долговременную память, потому что этим людям место там. Четверо уже выбыли, а трое играют. Кто-то закусывает губу, как будто это помогает предугадать ход противника, а кто-то — тот, кто уже давно не друг — сидит на диване, не уделяя внимания тому, как сражаются сейчас Хосок и Джин. Этот уже давно не друг громко отпивает из кружки пиво и закидывает в рот горсть чипсов, создавая какофонию хруста и мычания. К нему присоединяются Намджун и Чимин, а Юнги сидит чуть в стороне и недовольно на них косится.  Чонгук вышел из игры самым первым. Он часто выигрывает, поэтому никто уже не удивляется. Сегодня Чонгук тоже пьет. Он редко поддерживает всегда инициативных в этом плане друзей, но сегодня хочется. У него годовщина. Тот самый злополучный день, когда внутри кто-то опустил рубильник или, кажется, вырвал его с корнем, оставив внутри Чонгука лишь оборванные провода и летящие к ногам искры. Кажется, у такого даже есть название.  Любовь, вроде как. О ней часто пишут в книгах, даже песни сочиняют, чтобы кто-то потом плакал под них вечерами, наполненными грустью. У Чонгука такие тоже бывают. Не часто, но иногда становится слишком невыносимо. Так, что аж кости ломает, а внутренности огромными мурашками покрываются, прогоняя со своих мест бабочек. Ведь чаще всего такое случается ночью.  Давно уже не друг отбивает бубнового короля пиковой семеркой, а потом Хосок со слегка безумным взглядом резко бросает бумажную карту на стол, где и ведется борьба умов, замутненных алкоголем и азартом. Крестовый туз летит прямо на стол, а Тэхён улыбается, а потом кроет пиковой шестеркой.  Пика — козырь. Тэхён — победитель. У него все карты в руках превращаются в козыри, и люди ему вечно проигрывают. Вот и Хосок в очередной раз проиграл желание. В компании есть еще один человек, давно проигравший ему все сражения. Только они более значимые и весомые, но скрытые от посторонних глаз, а потому скорее всего незамеченные даже самим Тэхёном. Чонгук проиграл игру под названием «никогда не влюбляйся в лучших друзей». У Тэхёна просто было слишком много козырей.  Например, его мастерски выжженные радужки глаз, где узоры, переплеты и вихри прячутся, закручивая Чонгука с каждым разом все сильнее и сильнее. Например, его улыбка, когда губы цвета самой спелой ягоды, по которым так и хочется провести языком, растягиваются, показывая ряды ровных зубов.  Например, он сам. Весь. Каждый сантиметр кожи бьет любую карту. Она перед ним пустышка, ничего не значащий элемент игры. У него ведь козыри.  Он бьет все карты. У Чонгука с ним неравный бой.   Когда напиваешься, нужно многое контролировать. Чонгук иногда об этом забывает, а потому сейчас неотрывно смотрит на профиль давно уже старательно отпечатанный на сетчатке. Там колбочки и палочки, те составляющие зрительного аппарата, что отвечают за цвета, выстраиваются в свою мозаику. Чонгук не улавливает цвет, только контуры, линии, самые маленькие родинки, все неглубокие шрамы, те, что от порезов бритвой, или тот, который оставила ветка, отстрелив ему в линию челюсти и навсегда заклеймила своими неровными кусками коры, а Чонгуку хочется другим.  Ему хочется губами клеймить квадратные сантиметры кожи на лице своего давно уже не друга.  Зрительный аппарат сошел с ума. Он не поддается контролю высшего центра головного мозга. Потому что сложно объяснить. Наверное, даже невозможно. Внутри рисуются его образы, сетчатка меняет свою структуру, роговица просто растворяется и впитывает его профиль. От высокого в меру лба и прямо до подбородка, который тоже хочется заклеймить. Всего Тэхёна хочется так, что губы покалывают от желания и осознания, что нельзя. Они буквально горят. Прямо как все сосуды в теле Чонгука. По ним кровь течет лавой. Густой и выжигающей, оставляющей следы, как память о том, что Тэхён сейчас тоже на него посмотрел. Этими глазами, что вихрями обвивают все тело, впечатывают лаву внутри и заставляют застыть. Не уродливыми узорами, а красивыми статуями. Он всегда оставляет после себя слишком значимое. Может, не для всех, но для Чонгука точно да. Даже уточнять не нужно. Ответ всегда один, кто бы ни спросил.  Но никто не спрашивает, потому что пятеро друзей, пропитанные азартом новой игры, не знают о его невзаимных чувствах. Новая партия — еще одна возможность незаметно рассматривать Тэхёна, будто еще что-то не вылепил у себя на всех составляющих зрительного аппарата. Это означает, что Чонгук выиграет первым, а потом будет скользить взглядом по волнам каштановых волос, по ровному носу, пухлым губам и по рукам, держащим карты и выкидывающим одну за другой, пока не выиграет вслед за ним.  Тэхён умелый игрок. Не только в азартных играх, но и в тех, где чувства заменяют карты, а козырем служит лишь одно. У Чонгука этот козырь присутствует, но он им не разбрасывается, бережет. Тэхён просто в рукавах прячет Джокеров, и никто ему не запретит в этой игре ими пользоваться, потому что Чонгук вряд ли попросит рассказать, что у него в голове происходит, когда он вот так смотрит.  Когда тоже рассматривает, будто тоже заклеймить хочет. Или уже это делает. У него же Джокер. Это карта с особыми привилегиями. У Тэхёна они всегда были. Тэхён всегда выигрывал в игре под названием «не влюбляться в лучшего друга», наверное. Чонгук в этом уверен, потому что проигравший всегда только один. И это он. Вот уже год.  Ровно год. Небольшая дата для тех, кто просыпается утром от нежных поцелуев на теплых щеках, кто слышит любимый голос из динамиков телефона, констатирующий в конце факт своих чувств. Для Чонгука эта дата — почти вечность. Потому и пьет, чтобы на время забыться и признаться во всем. Мысленно, медленно, совсем не монотонно, а мазками мелкими и мастерски оставленными. Мало. Мало слов, начинающихся на букву «м». Мало просто думать и признаваться молча. Хочется хотя бы шепотом, даже не с привычной громкостью. Хотя бы на десять процентов из допустимых ста. Этого бы хватило, чтобы услышали. Чонгук бы постарался. Выговаривал бы каждую букву, чтобы Тэхён точно услышал каждую в слове л… — У нас закончилось пиво, а Чонгук, видимо, намерен сегодня до отключки напиться. Надо сходить в магазин. Намджун, не отрываясь от колоды карт, которую до сих пор тщательно тасует, потому что после раздачи у Чимина и Юнги оказались все темные масти. Друзья несколько минут просили раздать по новой, а Намджун, выслушав эти вопли, согласился. Чонгук мимо ушей эту информацию пропустил. Наверное, уши тоже дали сбой, как и глаза. Улавливали лишь дыхание Тэхёна, которое расползалось по внутренностям, как дуновение теплого ветра. Хоть тот и сидит на диване напротив. Все равно ощущается. Чонгук начинает реально пьянеть.  — Ну и почему все резко замолчали? — Намджун начинает раздавать карты заново и осматривает все шесть пар глаз.  На него бросает короткий взгляд Тэхён и кивает.  — Давайте я схожу, — Чонгук встает и пошатывается, а Тэхён тут же выставляет руку, тянется к нему, чтобы ухватить, вдруг чего. Чонгук взглядом этот жест ловит, но внимание не акцентирует. Все ведь друзья помогают друзьям, когда те, напившись, падают. Все. Тэхён тоже хотел помочь своему другу. Чонгук не дал. Не потому что хотел носом заехать в стол, а потому что другом быть давно не хочет.  Хочет праздновать другую годовщину, а потом еще одну и еще. Хочет признаться, потому что сил терпеть почти нет. Особенно, когда телом правят лава и алкоголь, а еще оставленные статуи Тэхёна, потому что он опять смотрит. Слишком пристально. Чонгук под таким взглядом начинает трезветь.  — Пойдем вместе. Проветришься заодно.  А вот это плохо. Очень плохо. Прямо-таки до вмиг ослабевших ног и шума в ушах. В виски звучно ударяет пульс, и Чонгук непроизвольно жмурится.  — Или здесь подождешь?  — Нет, все в порядке. Пойдем.  И они идут. Вместе. Расстояние между ними меньше метра. Густой ночной воздух, наполненный пением сверчков, потому что на улице лето, а еще дыханием Тэхёна. От второго у Чонгука сохнет во рту. Еще один отказ системы? Что дальше? Когда механизм выйдет из строя и просто свалится грудой металла под ноги Ким Тэхёну, единственному человеку, у которого есть право стоять у руля этого механизма? Он ведь его составляющая. В ушах — он, в строении роговицы — тоже его частички. Во втором по важности органе только один житель, и имя у него созвучно с тем, кто сейчас идет рядом с Чонгуком. Тем, кто волнует тот самый орган, вызывая там бури и десятибалльные штормы. — Ты сегодня молчаливый. «Потому что с тобой сейчас говорить хочу не о картах, футболе и походе в кино послезавтра всемером, о котором уже давно договорились, а о том, что внутри годовщину праздную. В одиночку.» — умалчивается. — Настроение не для разговоров, — говорится.  — Тогда давай просто помолчим, — Тэхён предлагает, а Чонгук соглашается. Тоже молчаливо.  Заходят в первый попавшийся магазин, берут большую упаковку пива и еще несколько упаковок чипсов и сушеной рыбы, потому что Юнги чипсы не ест. На хрустящую закуску ворчит, обзывая ее неполезной находкой человечества, создающую еще одну ветвь причин ожирения, а вот про пиво умалчивает. Просто потому что слишком сильно любит. Даже если губит, можно простить. Недостатки в любимом всегда принимаются покорно, потому что выводятся в графу особенностей. Всегда плюсы. Иначе и быть не может.  Они молчат, когда идут назад до дома. Молчат, когда поднимаются на лифте, а еще молчат, когда заходят в квартиру, где должно быть слышно пять голосов, как всегда о чем-то бурно спорящих. В квартире тихо. Настолько, что, кажется, слышно, как Чонгук глазами скользит по профилю Тэхёна.  На улице этого слышно не было, потому что потоки машин, рекламные щиты на каждом шагу, даже во дворах, а еще несколько компаний подростков, встретившихся по пути к дому, которые глушили взгляд. А он говорящий, гудящий, громкий. Сейчас его слышно. У Чонгука в ушах только дыхание Тэхёна, что сейчас в разы громче, потому что в закрытом помещении слишком тихо.  Все объяснить можно. И взгляд шумный, и дыхание сбивающееся. Лишь бы удары те самые не услышал. Их будет объяснить крайне трудно. К такому Чонгука жизнь не готовила. Он не хочет пробовать свои силы в решении настолько масштабных проблем. Реально мировая катастрофа. Его сердце ведь с ума сходит. Потому что чувствует рядом своего человека. Того, который давно не друг, того, кто другом считает хозяина сердца, трепыхающегося сейчас в груди.  Оно клокочет идеальным механизмом. Туда никто еще ни разу свои руки не совал. Все в первоизданном виде. С пломбами, защитными пленками, а еще звучит чисто. Так, что слушать хочется. Вот бы кто прислушался. Всего один раз. Так мало нужно, чтобы все понять. Так боязно попросить Тэхёна заострить внимание не на отсутствии голосов пятерых друзей, оставшихся в квартире доигрывать партию в карты, а на том, что громче всего кричит.  Чонгук просить не будет. У него только козыри ведь. К примеру, девственный механизм за ребрами. А у Тэхёна есть карта куда мощнее. Джокер все также в кармане, или в рукавах его серого худи. Теплится там. Ждет своего часа.  — Схожу проверю, как они там. Поставь пока пиво в холодильник, — Тэхён проходит вглубь квартиры, а у Чонгука искры из механизма, в котором кто-то рубильник выдернул с корнем, оставив лишь оголенные провода. Потому что когда он отдавал ему упаковку с алкоголем, еще минут двадцать назад спасающим Чонгука от слишком громких мыслей о его когда-то лучшем друге, то случайно задел его руку кончиками пальцев. Прошибло.  Только Чонгук виду не подал, потому что в крови помимо лавы и статуй есть еще градус алкоголя, до сих пор помогающий не сойти с ума каждый раз, когда Тэхён смотрит в упор.  — Они уснули. Юнги на диване, а на нем Намджун с Чимином в обнимку, — Тэхён зачем-то рассказывает Чонгуку позы, в которых уснули их общие друзья. Чонгуку плевать кто, как и где. Не плевать лишь на то, кто это произносит, чей голос сейчас растекается по стенам квартиры, в которой еще полчаса назад была какофония звуков. — Джина и Хосока не видно, наверное, пошли в спальню, — он договаривает, а Чонгук истуканом стоит.  Потом ловит на себе взгляд Тэхёна, который так и говорит, что нужно что-то сказать в ответ.  Не молчать.  — Понятно. Ты тоже спать хочешь? — это единственное, что Чонгуку приходит в голову. Ему боязно, но все еще до дрожи в ногах и руках хочется продолжить этот вечер. Они не так уж и часто собираются. Еще реже остаются вдвоем наедине.  — Нет. А ты? — Тоже. Тэхён кивает, а потом думает о чем-то с минуту. У Чонгука в этот момент в голове все фантазии материализуются. Он думает, что сегодня можно быть всесильным, что можно поговорить, признаться, решить, что делать с этим дальше. Сил терпеть с каждой минутой становится меньше. Хочется выпить, но тогда язык лишится возможности сидеть за зубами, а тело обмякнет, просясь поближе к Тэхёну.  Пока у Чонгука в голове происходит бой с самим собой, потому что и хочется, и чертовски страшно, что можно натворить глупостей, Тэхён стирает на так названных козырях рисунки, облачая их в обычные наряды и отбирая высокий статус. — Может, как обычно? Там воздух прохладный, и мысли не так путаются. «Рядом с тобой они всегда — тугой клубок.» — умалчивается. — Подождешь меня минутку там? Я сейчас приду, — едва говорит. Язык не слушается, потому что сердце громыхает, отбирая всю кровь себе. Аварийные огни загораются. На подоконнике места мало. Придется сидеть вплотную к друг другу, свесив ноги с восьмого этажа. Придется дышать практически одним воздухом с Тэхёном. Нужно умыться. Чонгуку срочно нужно бежать. Только он глупый все-таки идет в ванную и включает воду. Так хотя бы звук сердца не такой громкий. Оно с ума сошло. Чонгук умывается ледяной водой, будто это поможет внутри все остудить. Потом еще раз обдает пылающую кожу, слизывая капли с губ. Во рту пустыня, а слова оседают песчинками на языке. Так много ему хочется сказать, но Чонгук не посмеет.  У него козыри стерли. Владелец Джокера постарался.  — Ты долго, — Тэхён сидит на подоконнике, смотрит на огни спящего Сеула, опираясь плечом об оконную раму.  «Конечно, долго, а ты попробуй остудить тело, когда внутри температура запредельная, а мысли облизывает лава, моментально каменея.» — умалчивается. — Но я теперь тут, — говорит язвительно и слышит, как Тэхён смеется.  По воздуху слышит. Все еще впитывает дыхание, отпечатывает его профиль на сетчатке глаз, когда садится рядом. Между ними перегородка окна спасает ситуацию, в которой находится Чонгук. Живот внизу тянет от волнения, потому что слишком близко к человеку, мысли о котором не дают спать такими же темными, как и сегодня, ночами.  — Да, ты прав. Теперь тут. Снова рядом, — интонация, которой Тэхён выделяет последнее слово, заставляет Чонгука задержать лишний раз дыхание. Его и так спирает. Снова системы дают сбой, снова отказывают. — В небе сегодня много звезд.  — Они всегда там. Просто иногда нужно чуть лучше всматриваться, — Чонгук поднимает голову вверх и смотрит. И правда, звезд сегодня много. Рассыпаны по небу, как искры из оголенных проводов прямо под ногами Чонгука. Те еще больше начинают накаляться, когда Чонгук чувствует, как Тэхён прикасается своей рукой к его. Они молча рассматривают полотно над ними. Чонгук с места двинуться боится, потому что рука Тэхёна, аккуратно касающаяся его, ощущается слишком правильно. Ему не хочется, чтобы этот момент был разрушен. Пусть за горизонтом хоть мир стирается по кусочку, а планеты Солнечной системы соскакивают с орбит и рассыпаются попрыгунчиками по Вселенным.  Чонгук Тэхёна во всех измерениях бы л… — Я долго смотрел, Чонгук, — неожиданно.  — На небо?  — На тебя. Несостыковка. Фактов, слов, мыслей, рожденных сразу же после этого слова, сказанного на выдохе. Уставшем выдохе. Таком, будто застрявшем в легких, будто слова давно хотели вырваться наружу, а потом смешались с частичками воздуха и завибрировали на голосовых связках.  Сердце клокочет, терроризируя ребра.  — Что ты имеешь в виду? — О чем ты думаешь, когда так, — выделяет, снова, — смотришь на меня? В панику окунают невидимыми руками без предупреждения. Так, что вот-вот, и захлебнулся бы. Но Чонгук стойко выдерживает, только пропускает пару вдохов и выдохов, параллельно с тем, как сердце пропускает удары, снабжая организм чистыми застывшими кусками лавы, а не кровью. Тэхён смотрит.  Так. Ответ на вопрос есть, но озвучить его Чонгук не сможет, потому что смелости у него раз два и обчелся. Не насобирает, даже если очень сильно захочет. Там слишком мало даже для пары слов. Потому и молчит, все еще окутывает Тэхёна взглядом. Ничего с собой поделать не может. Даже взгляд напротив, что также скользит по его лицу, не останавливает. Вызывает только волны жара, а еще зудящее чувство на губах.  Им хочется поделиться.  Словами нет, потому что на них нужна смелость. На мысли тоже, но они без звука, разве что сердечные ритмы ускоряют, а те легко могут прослушиваться. Тэхёну лишь стоит захотеть услышать. Они ведь громыхают яростнее, чем августовская гроза. Когда небо все в тяжелых тучах, и они так и норовят столкнуться, чтобы оглушить. Чонгука глушит прямо сейчас. Не гроза, ведь на небе ни тучки. Там звезды рассыпались, как искры, что жалят ноги Чонгука. Те свисают в одних лишь носках с восьмого этажа, иногда касаясь пятками кирпичной стены. Глушит ударами по всей коже орган, что в грудной клетке сидит и отчаянно просится в руки к человеку, что сейчас едва ощутимо касается рукой его руки.  От волнения начинает тошнить, а в горле солоноватый привкус. Такой на вкус страх? Соленый и вязкий? Или это уже слюна, которую проглотить невозможно. Она ведь говорить мешает. Тэхёну отвечать не дает.  — Думаю о том, что ты должен мне сорок тысяч вон за прошлый поход в боулинг, — Чонгук находит, что сказать, когда онемение в губах походит, а зуд кочует на пальцы. Тэхён улыбается, и к его улыбке хочется прикоснуться подушечками пальцев.  — А я думаю, что ты мне должен поцелуй. Погодите. Перемотайте. Притормозите. Постойте. Присядьте. Поце… — Что? — Ты слышал. Чонгук слышал, а Тэхён себя слышал?  Он какое право имеет ходить так?  Раздавайте заново карты и заберите уже кто-то у этого игрока Джокер. Он играет нечестно. Забирает все призы и награды себе. Все сердца играющих. Тех, которые сдаться хотят, даже не взяв свои карты в руки.  — Но ты… — Не надо жевать губы, Чонгук. Иначе я не дождусь, пока ты сам решишься, разложишь у себя в голове все по полочкам. Просто поцелую, потому что видеть твои губы без возможности коснуться их своими, уже вызывает отторжение реальности. Я в ней уже не хочу быть. Без твоих губ на своих не хочу, — Тэхён смотрит вперед, иногда одаривая своим вниманием небосвод.  Один из них точно сходит с ума, а может и оба. Потому что Джокер вынут. Он был один, и уже лежит рубашкой вниз, показывая себя во всей красе.  «Шах и мат» — сказали бы, играй они в шахматы, а тут другое. Тут «просто поцелую», и все карты вмиг превратились в бесполезные картонки, среди которых Джокер — все еще всесильная карта, а Чонгук — обычный игрок — бессильный вовсе.  Не перед Джокером. Перед Тэхёном. Тем, который давно уже не друг.  Чонгуку бы годовщину отмечать, а не учиться дышать заново на двадцать втором году жизни. Уже должен давно уметь, иначе не проснулся бы сегодня утром с мыслью, что пора уже что-то менять. Отпускать или делать шаги. Не ходы в азартных играх, где картами надо играть, а навстречу своей самой огромной слабости, где не играют вовсе, потому что таким играть нельзя. Слишком низко, а еще больно. Чонгук Тэхёну больно не сделает никогда.  Решиться… А что он должен сделать сейчас? Сидя на подоконнике, вдыхая ночь и подставляя лицо ветру, гуляющему на высоте, которую Чонгук и Тэхён делят на двоих. Он прямо сейчас должен отпустить все свои переживания? И… Что?  — Ты пьян. Давай вернемся в квартиру? — ничего не приходится делать. Даже дышать учиться не надо, потому что незачем. Потому что это отбирают, когда касаются губами за ухом.  Громкий вдох. Свист в легких и гроза в висках достигают самых высоких показателей опасности. Перед глазами огни города съезжают и переплетаются со звездами на ночном небе Сеула. Обычно в городе звезд не видно, но сегодня, видимо, тот редкий случай, когда они полыхают яркими точками. Прямо как у Чонгука перед глазами вспышки концентрированных эмоций наружу вырываются вместе с сиплыми выдохами.  — Тебя слишком легко читать. Тэхён поток воздуха струей пускает по шейным позвонкам, а у Чонгука мурашки следом рассыпаются. Прямо как искры под ногами, звезды на небе и родинки по лицу Тэхёна. Чонгук их все изучил, помнит расположение каждой.  — Глаза, Чонгук. Они у тебя всегда были особенным языком общения. Ты ими умеешь признаваться. Не так быстро. Провода ведь под ногами уже начинает коротить. Еще немного, и громкий взрыв. В голове — уже. Слишком тугой клубок мыслей, слишком сильно сдавили. Не выдержал. А теперь возьми и разбери, где какая нить и как их воедино собрать.  — Но я глазами отвечать не умею. Я умею руками, — он тянет Чонгука на себя. Через оконную раму, прося доверить свою жизнь в его руки и перелезть через перегородку. Чонгук не думает. Он доверяется сразу же. Потому что глазами видит, теми самыми — со своим языком общения — Тэхён ни за что не отпустит руку. Чонгук хватается за широкую ладонь и перекидывает ноги. Адреналин в крови, в ушах шум ветра, а еще собственное сердце, которое сходит с ума.  Тут все понятно. Не из-за высоты, в лапах которой буквально Чонгук побывал на несколько секунд, когда Тэхён его к себе перетягивал через перегородку. Сердце с ума сходит из-за близости. Он же сейчас обвил руками и ногами его. Держится крепко, боится высоты и упасть. А Тэхён ни за что не отпустит. Прижимает к себе крепче и все также же шепчет. — Умею губами. Мягкие губы касаются мочки, а дыхание Тэхёна у Чонгука на ушной раковине блуждает по лабиринту прямо к барабанной перепонке, чтобы осесть там самым правильным шумом.  — Чонгук, я умею сердцем.  И Чонгук чувствует, потому что Тэхён его прижимает к себе так плотно, что по грудной клетке вибрации начинают расползаться. Это происходит в тот момент, когда сердца бьются в разном темпе, но так громко, что переплетаются и создают свою частоту. Редкую, общую, только им двоим принадлежащую. В легких воздух превращается в сладкую липкую вату, заставляя чаще вдыхать, чтобы перестала кружиться голова. А она не из-за того сбои дает, она ведь проиграла Тэхёну, как и Чонгук. Она одурманена его стуком сердца, частым дыханием, что оседает на горячей коже шеи.  Губы оставляют первый след на ключице Чонгука, и его провода вверх вздыбливаются, чтобы искры фейерверком вспыхнули. Он жмурит глаза и выгибается, льнет ближе к Тэхёну, будто пытается припечататься навсегда. За спиной — высота восьми этажей, а перед ним — человек, который возносит куда выше. До тех пределов еще не достают измерительные приборы. Там никого нет и не будет.  Потому что это высота их общая. Там только они вдвоем. Без карт, козырей, с пустыми рукавами, в которых больше нет Джокера. — Я тебя тоже, — шепот куда-то в шею, а у Чонгука внутри все стягивается в одну точку, чтобы еще чуть-чуть и треснуть, разлетевшись пылью.  Ему плевать. Лишь бы в руках Тэхёна. Лишь бы он повторил эти слова еще раз. Хотя бы один раз. — Тоже люблю, Чонгук, — Вселенная слышит. Чонгук тоже.  На коже мурашки, потоки прохладного июльского ветра и губы Тэхёна. Они изучают шею, боясь пропустить даже сантиметр тела, что так давно было рядом, но не так, как хотелось. Он целует линию челюсти, скользит по подбородку и маленькими поцелуями неспешно прокладывает путь к месту за ухом. Грудная клетка напротив вздымается так часто, что это начинает колыхать сердце в груди Тэхёна.  Они оба понимают, что сейчас произойдет, и оба от этого прямо сейчас распадаются на атомы в руках друг друга.  Чонгук цепляется за плечи Тэхёна. Ищет опору и чувствует, как Тэхён руками гладит спину, и касается губами его губ. Между ними происходит маленький взрыв огромных чувств. Губы тут же обхватывают друг друга. Скользят в плену, захватывают и отдаются. Чонгук бьет своими козырями Джокер Тэхёна, на пробу проводя языком по его губам. Влажные глаза от скопившихся эмоций, красные щеки и полыхающие губы от желания целоваться всю ночь напролет. Чонгук поворачивает голову и целует глубже, напористей, так, будто ждал этого не год, а всю свою жизнь, и был рожден, чтобы получить губы Тэхёна на своих.  Они трогают друг друга без остановки, пытаются насытиться прикосновениями к телам, на которые раньше не имели права. Сейчас имеют. Негласное соглашение, завершенная партия между ними двумя. С двумя победителями, потому что сердце и Тэхёна, и Чонгука трепыхают в груди, как заведенные.  — Мне всегда тебя было так мало, — Чонгук едва дышит, но говорит, потому что боится, будто эти секунды у них последние, а дальше — пустота. Белая и безмолвная. Без Тэхёна рядом. Без его губ на губах Чонгука. — Теперь будет много. Не позволю нарушить это, потому что сам хочу. А еще так сильно хочу тебя целовать, — Тэхён говорит это прямо в губы, постоянно их задевая своими.  У Чонгука из-за этого в животе бабочки крыльями машут. Яркую пыльцу сбрасывают, чтобы провода нейтрализовать. Спасают.  — Зачем тогда тратишь время зря?  И Тэхён не тратит. Потому что опять касается и тянет Чонгука к себе, чтобы плотнее, ближе, чтобы навсегда. 

— - —

Утром Чонгук проснулся от волнения внутри. Все тело обдало жаром, а глупая улыбка не хотела сходить с лица. Он перевернулся на другой бок и вжался в подушку, чтобы не закричать от переполняющих эмоций. Они с Тэхёном целовались. До момента, когда первые лучи рассветного солнца не коснулись их лиц, усыпанных отпечатками губ. Бабочки безостановочно щекотали все внутри, заставляя хихикать в поцелуи. Губы покалывало от разрядов тока, что двигался по ним. В ушах звенели признания, которые Чонгук сохранит в сердце навсегда.  Глазами он ответил, тоже признался, сказал, что чувства Тэхёна взаимны. Но произнести так и не смог. Тэхён был слишком рядом, его сердце было вплотную прижато к сердцу Чонгука, и он не решился. Сгорел бы от смущения, а потому оставил три самых заветных слова на потом. Он уверен, что у него будет время признаться. Не глазами — голосом, что дрожью покрывается, даже когда Чонгук думает об этом.  — У тебя даже уши покраснели, Чонгук. О чем ты думаешь? — растягивающиеся буквы врываются в утреннее личное пространство, а Чонгук понимает, что кровать возле него прогибается под весом. Тэхён ложится прямо к нему.  Ответа не следует. Потому что один из двух находящихся в небольшой комнате сейчас готов сквозь восемь этажей под ним провалиться, лишь бы не встречаться с Тэхёна взглядом. Из-за этого краснеет еще сильнее, и Тэхён решает, что хватит смущения на это утро.  — Хотел бы так просыпаться каждый день, — он обвивает рукой талию Чонгука и утыкается носом в шейные позвонки. Мягкий поцелуй на теплой коже служит окончательным этапом пробуждения.  — Зачем ты так, — сонно тянет. — Как? — Такое делаешь с самого утра. — Такое это какое?  — Такое, — Чонгук уже взвыть от смущения готов.  — Люблю тебя?  Кажется, Чонгук сейчас реально взорвется. Он уже на месте лежать спокойно не может. Под одеялом слишком жарко, а Тэхён оставляет маленькие поцелуи на его шее, немного смещаясь вниз по позвонкам. Это утро слишком теплое. Его согревают губы Тэхёна. — Люби всегда. Ладно? — шепотом, едва различимым. Но Чонгуку так сильно хочется, чтобы это не заканчивалось, потому что только-только началось. — Если пообещаешь любить в ответ. — Я буду, — все также шепотом. И в подтверждение подползает ближе к Тэхёну, чтобы взять его руки в свои и сжать.  Поставить точку в их игре. Рубашек на картах нет, лиц королей, дам, валетов и тузов тоже. Все стерто. Они нарисуют свою колоду карт, где невозможно будет проиграть. На картах будут их слова, подаренные друг другом на годовщину Чонгука. Это станет отправной точкой к новой годовщине, которую они разделят на двоих. Потому что это будет дата их начала. Соединения двух взглядов, в которых все признания читались без единого слова, произнесенного губами, которыми они целовали потом всю ночь друг друга.