игра.

за то, как модди прячет лицо в подушках и роняет тихие стоны пугод готов отдать все. хоть самому богу смерти, которого он сейчас совершенно, кстати, безбожно трахает. и тот не то, что не против, ему нравится не меньше пугода. тихий стон. пугод уверен, что без сомнения отдаст жизнь хоть дьяволу за возможность услышать его ещё раз. и ещё. ещё, ещё, ещё. отдаст зрение, рассудок, всего себя, лишь бы услышать ещё. модди, черт его дери, вжимается в подушки сильнее. пугод понимает, что умрет, если сделает то, что хочет. и делает. протягивает руку, хватаясь за каштановые кудри и тянет на себя. модди даже вскрикивает, тут же кусая свою ладонь, туша в ней звуки. пугод удивляется, что ещё жив. и решает идти на смерть четко и решительно. отпускает волосы и, занеся руку, шлепает по ягодице. звонко, как лезвие гильотины, которое пугод отчётливо представляет в голове и, в принципе, не то, что бы против, если палачом будет лично модди. или, если он хотя бы будет смотреть. по широкой спине модди пробегают мурашки. пугод расстёгивает и так влажную рубашку сильнее. воздух, кажется, не просто горячий, а раскалённый, сродни лаве. ничего, пугод готов обжечься. хочет обжечься. модди божественный, во всех проявлений. его пальцы, сжимающие смятую простынь, широкие плечи, спина, лопатки, складка меж ягодиц, каштановые кудри, краткий, но невозможно прекрасный взгляд и тёмные ресницы, если он поворачивает голову, да даже волосы на ногах или груди, всему в нем пугод готов молиться. ему слишком много. но он хочет больше. модди всегда тихий. и топит большинство своих ничуть не громких звуков в подушке, ладони, одеяле, что попадётся под руку. наверно, так и подобает богу смерти в таком неподобающем положении. пугод медленно входит глубже, опираясь о чужую поясницу. наградой ему служит задушенный полустон полувздох. слишком достойно. обычно, модди всегда подчиняется. беспрекословно. пугод сходит с ума от этого, так же, как и от всего модди, в принципе. сам бог смерти подчиняется ему. кошачий хвост сам поднимается выше, немножко виляя в воздухе. а из груди рвётся довольное мурчание. которое, модди, кстати, считает невероятно милым. как и всего пугода, абсолютно полностью. когда модди оборачивается, прижимаясь щекой к простыне, пугод замечает. в пушистых ресницах скользят первые слезинки. а на очередной толчок слышится всхлип. он заставил бога смерти плакать. своего бога. это пугает. это интересует до ужаса. это будоражит. как смертельная, но слишком захватывающая игра. пугод отстраняется, почти выскальзывая из жара внутри модди. ждёт пару секунд, ловя укоризненно-непонимающий взгляд и резко въезжает до конца. модди сжимается вокруг члена, срывая с губ пугода болезненный стон, и кусает губы, пытаясь сдержать стон. он выглядит прекрасно. невероятно, божественно. настолько, что пугод сразу изливается внутрь. выходя, насмехается : — без рук и раньше меня? ты проиграл, модди. проиграл в игре без правил. она никогда не обговаривалась, но принималась обоими. без лишних вопросов и слов. с модди так всегда. и пугоду это нравилось, как и абсолютно весь модди. он прекрасен, более божественный чем все боги вместе взятые. и пусть, пугод никогда не скажет об этом напрямую, прикрываясь усмешками и шутками, модди все понимает прекрасно. и, может быть, не до конца, но разделяет такое отношение в сторону пугода. богом не назовёт, но любит и без этого.