Не подходишь

      Звучит уже такой привычный вой из двух полицейских машин, что сейчас гонятся за маленькой группой парней.       Адреналин зашкаливает в крови, придавая сил и скорости. Арсений бежит не оглядываясь, но ему даже не страшно. Это глупое чувство пропало, когда ему приписали невероятно почетный титул главы банды. Попов несется со всех ног, на ходу перепрыгивая через высокие клумбы и перелезая через заборы.       О да, ему нравится. Нравится каждый раз грубейшим способом нарушать закон, нравится чувствовать опасность позади, нравится уноситься от мусорских машин. Нравится мысль, что стоит им только поймать его, и будет не просто плохо: будет конец всего.       Арсений не сбавляя скорости оглядывается по сторонам, выискивая любую возможность скрыться от этих противных, но в то же время и жизненно необходимых сине-красных огней. Все его «сокомандники» разбежались кто куда, да и в прочем, так и надо было. В их группировке за все время ее существования было одно негласное правило: каждый сам спасает свой зад. У них не было ни друзей, ни кого-то приближенного к ним. Каждый в абсолютно рандомный момент мог как и нож в спину вставить, так и ментам сдать. Вот только выживет ли он после этого — вопрос открытый.       И вот впереди виднеется очередной тёмный переулок, который заканчивается тупиком, то есть — невысокой стеной, которую Арс перелезает за десять секунд. Он быстро добегает до этого места и сворачивает с главной улицы, сразу же оказываясь в кромешной темноте. Усталость дает о себе знать, но мозг и остатки здравого рассудка не дают остановиться, а наоборот — еще сильнее гонят вперёд.       В три секунды он почти вслепую преодолевает расстояние до такой спасительной стены, а еще пять уходит на то, чтобы перелезть ее. И вот вой сирен и яркое мигание остаются позади, а Попов прижимается спиной к кирпичу, из которого сделана стена, и скатывается по ней на холодный асфальт.       Ноги ужасно гудят, а сердце все еще отбивает сумасшедшие ритмы, но в глазах сейчас лишь холодное равнодушие, а в голове — пустота.       Минута проходит в гробовой тишине, но вот за углом в не менее темном переулке отчетливо слышится такой знакомый, но вновь заплетающийся и неосмысленный голос. Арс резко поднимает голову, вслушиваясь в речь, а уже через мгновение нехотя поднимается и начинает идти в сторону, откуда и доносятся разговоры. ***       Темнота ночного Петербурга окутывала, просачивалась под кожу, забираясь в каждую клеточку.       Одинокая и тощая фигура тихо плетется по пустым улицам, каждую минуту перебрасывая из руки в руку большой чехол со скрипкой. Он идет медленно, совершенно не желая возвращаться домой. Некоторые люди боялись ходить по темным улицам, а его же наоборот манила эта ночная неизвестность, заставляя чувствовать себя так, как не чувствовал никогда и нигде.       Совершенно легко, будто всю жизнь провел в этих дворах и переулках. Страха почти нет, есть лишь ты, тихие мысли и всепоглощающая тишина, что окутывала с головой, стоило только прислушаться к ней. Именно о такой свободе и мечтал Антон Шастун всю жизнь. Именно так он хотел провести свою юность: бессмысленно шатаясь по ночному городу, а не просиживая уже и так квадратный зад у репетиторов и в музыкальной школе. И сейчас бы он шел на встречу к своим друзьям, а не домой с занятий по игре на скрипке. Ему семнадцать лет — хочется гулять, курить за гаражами, ходить на дешёвые вписки, а не вот это все.       Но нельзя. Антон просто не сможет разрушить уже такой приевшийся образ пай-мальчика, отличника, активиста школы и удивительно талантливого скрипача. А как хотелось бы забыть обо всем, уйти на улицу под вечер, прийти засветло, за это время ни разу не задумавшись ни о родителях, ни об учебе.       Ни. О. Чем.       Антон спокойным шагом заворачивает в очередной тёмный переулок, а его наточенный музыкой слух улавливает еле слышные шорохи где-то впереди. Решив не обращать на это особого внимания, он продолжает идти вперед, глубоко погрузившись в свои мысли.       Но вот он поднимает голову на отчетливый звук стука тяжелой обуви по холодному и серому асфальту.       Перед ним стоит парень, примерно года на два старше самого Антона. Первая мысль: проигнорировать его и пройти мимо, но вот незнакомец произносит, параллельно с этим начиная быстрым шагом идти в сторону Шастуна: — Привет, а что такой милаш делает здесь? Да еще и один… Не страшно? — наигранно слащавый голос будто резанул по ушам, заставив Антона остановиться на одном месте, продолжая сверлить взглядом парня, что находился уже в трех шагах. — Нет, — уверенно отрезает Антон, но голос все равно предательски дрогнул, выдавая Шастуна с головой. — А ты уверен, кис? — интонация незнакомца уже растеряла почти всю свою напускную дружелюбность. — Д-да, — пиздеж.       Парень продолжал надвигаться, все больше прижимая Антона к темной и холодной стене, все меньше оставляя расстояния. Между ними ровно два шага, когда незнакомец вдруг резко будто подскакивает к Шастуну, вжимая его худощавое тело в кирпичную стену.       Он опаляет губы Антона горячим дыханием, отдающим запахом дешевого табачного дыма. — Вижу же, что боишься, — лицо Шаста скривилось от неприязни ко всему происходящему, но страх все равно сидел тугим комом в горле. — Не надо. Я не страшный, зай.       И вот незнакомец одним резким движением подается вперед и впивается своими губами в губы Антона, рукой фиксируя его запястья. Шастун стоит и не шевелится, даже примерно не представляя, что нужно делать в таких ситуациях. Можно было бы попробовать убежать, если бы не ватные ноги, что подкашивались от паники и осознания, что сейчас могут с ним сделать. Что сейчас с ним сделают. — Отошел от него. Немедленно, — вдруг слышится откуда-то из темноты. Незнакомец отстраняется, а на его лице расползается гадкая улыбочка. — Арсений, брат, давно не виделись! — его голос звучал так, будто бы он действительно только что встретился с каким-нибудь дальним родственником. — Кирилл, я последний раз говорю. Отошел от него, — металл, что звучал в голосе этого неожиданного «спасителя», давал Антону надежду на то, что этот вечер закончится более-менее хорошо. — Ладно, Арсюш, не злись. Фу, какой ты зануда... — Кирилл отходит от Антона на два шага, в шуточно-примирительном жесте поднимая руки. Сразу было заметно, что побаивается он этого Арсения, хоть и старается всеми силами не показывать этого. — Да-да, зануда, который только что не дал тебе оттрахать очередного бедного мальчишку во все дыры. Прекращай уже их мучать, надоело гонять тебя. — А я, кстати, пару минут назад сирены слышал, не за тобой ли гнались? — вдруг решил сменить тему Кирилл. — За мной, — легко признался Попов, будто для него это было чем-то обыденным. — С пацанами витрину стеклянную в ювелирном разъебали, слишком уж противный человечек там работал. — Эх, а ты все еще с той бандой таскаешься… Не надоело еще? Пошли лучше к на… — Арсений не дал ему договорить. — Чтобы мальчиков в темных переулках зажимать? Нет уж, спасибо, я воздержусь, пожалуй, — он многозначительно посмотрел на Кирилла, что на эти слова лишь закатывает глаза. — Так, все. Хватит пиздеть. Пошли, провожу тебя. А то вдруг еще на какого-нибудь ебанутого на голову Кирилла наткнешься.       Антон настолько заслушался разговором, что не сразу понял, что теперь неожиданный «спаситель» обращается к нему. Ноги все еще не гнутся, а сердце колотится так, будто хочет сломать ребра. Он поднимает голову и смотрит в глаза тому самому Арсению, который в свою очередь тоже стоит и сверлит Шастуна взглядом. — Повторить? — металлический голос, больше нечего добавить.       Антон резко мотает головой, делая первый шаг на встречу к Арсу. Кирилл же в свою очередь просто стоял и следил за Шастуном, прожигая в нем дыру, будто все еще раздумывал: а стоило ли отпускать? Но присутствие Попова остужало его пыл, поэтому он лишь пожирал мальчика взглядом, не смея сделать и шага к нему, ведь конечностей и ребер у него лишних нет, к сожалению.       И вот, спустя три минуты, Антон и Арсений идут по пустым ночным улицам, но оба молчат: каждый задумался о своём. Но Антон все же решается спросить: — Слушай, а про какую банду Кирилл говорил?       Арсений поворачивает к нему голову и смеряет насмешливым взглядом, и только потом отвечает, растеряв всю веселость: — Не могу сказать. Тайна. — То есть прям вообще не при каких условиях? — все допытывается Шастун. — Есть, конечно, один вариант, но он не подходит тебе. Точнее, ты не подходишь.       Эта неожиданная фраза ввела Антона в легкий ступор, но с ним он справился довольно быстро — секунд за пять. — Надо вступить к вам, чтобы узнать? — спросил он, чем вызвал насмешливый взгляд глаз, цвет которых он, увы, не разглядел. — А ты смышленный, — усмехнулся Арсений, но получилось это больше высокомерно, чем по-доброму. — Да, правильно.       И вот между парнями вновь натянулась тонкая нить молчания, каждый шел, погрузившись в свои размышления. Но в голову Шастуну приходит резкая мысль из разряда тех, что не отстанут от тебя, пока ты не сделаешь все.       Шастун с минуту взвешивает свои шансы, после чего на выдохе произносит, почти тараторит: — А сможете меня тоже взять? — эти слова буквально вырываются из груди, а после них наступает еще более давящая тишина, которую вновь разрезает смешок брюнета.       Антона эта насмешливость по отношению к нему просто раздражала, но он все равно покорно шел, ожидая ответа. — Вряд ли ты выдержишь. По тебе сразу видно — слишком нежный и «домашний». Улица таких не любит, уж поверь, — не прямой, но все же отказ, и будь на месте Шаста сейчас кто-нибудь другой, то он наверняка услышал бы брюнета и смирился со своей «домашностью», но, вот незадача, ведь Антон Андреевич Шастун — не «кто-нибудь-другой». Да, пусть он и немного нежный, но вот годы обучения в музыкальной школе воспитали в нем одно очень немаловажное качество: упорство. « — Скорее упрямость», — подтрунивало сознание, но Антон даже и не думал прислушиваться к нему: он всецело был увлечен мыслью о том, что его сейчас могут принять в какую-то банду. От осознания захватывало дух, но вид его оставался крайне спокойным. — Ну, может все-таки попробую? Что-то по типу испытательного срока. — Ладно, — будто на отвали ответил Арсений, а сердце Шастуна в этот момент замерло и больше не хотело биться. — То есть… — начал он, но брюнет тут же перебил: — Да, то есть. Завтра в девять вечера приходи к этому месту. Посмотрим, на сколько тебя хватит. ***       С того злополучного, но все же такого счастливого дня прошел ровно месяц. И эти тридцать дней были для Шастуна мучительно сложными.       Он до слез кашлял от едкого сигаретного дыма, который сам же и вдыхал, как девчонка рыдал после пропущенного удара, что целился прямиком в челюсть. Он падал в лужи, когда пытался убежать от кого-то, неумело замазывал синяки маминым тональником, приходил домой в пять, а в полвосьмого уходил на учебу, но все равно не терял этот блеск в глазах, когда рушил памятники и скульптуры тяжелой битой, разрисовывал из баллончика чей-то обшарпанный балкон в панельном доме.       В эти моменты он чувствовал себя живым.       В эти моменты он видел смысл в его скучном и сером существовании.       В эти моменты он был собой.       В эти моменты он был.       Но, как нам всем уже давно доказала судьба-злодейка, ничего не вечно. Антон четко осознал это, когда в очередной день их совместных скитаний по ночному Питеру Арсений не подошел к нему и сказал то, что ранило Шастуна сильнее кулака самого сильного парня в их банде. «Я же говорил, что не подходишь ты, Шастун», — его голос сочился ядом. — «Слишком нежный, не люблю я таких».       В тот же день ему ясно дали понять, что не желают больше лицезреть его в их компании. Этот день стал переломным в жизни Шастуна. Хотя нет, не так.       Этот день сломал его.       Антон пишет грустные стихи, плачет в ванной, курит тонкие ментоловые сигареты, разбрасывает нотные листы по комнате, кричит в подушку.       Арсений бьет кулаками по бетонной стене, бросает стеклянные бутылки на асфальт с замахом, курит синий винстон, пьет крепкий алкоголь, тяжелой битой сшибает бошку гипсовому Ленину. «— Ты не подходишь, потому что я влюбился в тебя, чертов ты мальчишка», — зло думает Арсений, понимая, что не вывозит без этого противного, но в то же время такого нужного и жизненно необходимого парнишки.       Арсений думает, что это ненадолго. Арсений надеется на это. Он думает, что отгородившись от парня, сможет побыстрее забыть его, остыть. Арсений не понимает, что так он делает больнее обоим.       Антон погас. Он не хочет больше жить, вновь не видит смысла в этом глупом и никчемном существовании. Чувствует себя собакой после короткой прогулки: его будто выпустили погулять, дали полной грудью вдохнуть свежего уличного воздуха, но через три минуты резко затащили обратно в дом, отрезая все.       Антон думает, что не сможет теперь жить. Антон не хочет теперь жить. И вот Антон решается.       В тот же вечер в новостях, что транслировали по телевизору, одну минуту уделяют и трупу семнадцатилетнего парня, который по своей воле ушел из жизни, выкинувшись из окна семнадцатого этажа. «Я просто хотел дышать, но на этой планете мне перекрыли кислород», — так звучала его последняя записка, и даже не понятно было, к кому именно обращены эти слова.       А Арсений обычно новости не смотрит, но сейчас об этом суициде трещали буквально из каждого холодильника. Попов впервые за последние лет пятнадцать плачет. Так по-детски, так горько и жалобно: горячие, будто кипяток слезы скатывались по бледным щекам, впитываясь в белую наволочку на подушке.       На глазах сейчас лишь мутная пелена, а в голове лишь четыре слова.       Я перекрыл ему кислород.