Если ты придёшь...

Трагер заводит Парка в свой кабинет, наконец-то отпуская бедную руку программиста. —Прошу вас, чувствуйте себя как дома. —Мгм... Вейлон настороженно осматривается вокруг, чувствуя себя не как дома, а как в ловушке, откуда теперь просто так не выбраться. Кабинет, как и в первый раз, был белоснежным и отдавал запахом свежих медикаментов. Трагер подошёл к столу, наливая в бокал немного вина, после протягивая напиток Парку, приподнимая одну бровь. —Хотите? —Нет... Благодарю. Программист скорчился, немного отворачивая голову в сторону, чтобы точно показать его отказ. —Ну ладно. Ричард пожал плечами, медленно подходя к окну, стягивая маску и делая глоток. —Вы уже знаете причину, почему я вас позвал? Вейлон мешкается, неловко приобняв себя одной рукой, продолжая смотреть куда-то в стену. —Нет... —Мм. До вас ещё не дошло? —Что не дошло? Парк искренне не понимал смысла слов главы больницы, что заставляло его волноваться больше. —Извините за такой разговор, но не могу не поинтересоваться вашими отношениями с Эдуардом на данный момент. Трагер оглядывается на удивлённого до испуга пациента, который стоит на месте как вкопаный, боясь даже открыть рот. —Не очень... —Я понимаю. Не то, чтобы Ричарду было особое дело до этого, но он видел этот прекрасный штамп в паспорте Вейлона, а так же упоминание Эдди в других документах Парка. Трагер давно понял, что молодая пара в ссоре, и не просто обычной ссоре, смотря на то, что Глускин ни разу не приехал навестить своего "любимого", не пересикаясь с ним даже в телефонном звонке. Время поджимало, а главе больнице было интересно, увидит ли он так высоко называемого человека, как мужа Вейлона. —Вы не сказали ему о диагнозе? —Нет. —Почему? —Он-... Он даже трубку не берёт. И какая речь может идти о рассказе диагноза? Трагер делает разочарованный вздох, прожигая Парка неодобрительным взглядом. —Что ж. Это всё, что я хотел знать. Идите. И именно этих слов ждал Вейлон, наконец-то выходя в коридор, где дышать стало намного комфортнее. В голове снова мелькали мысли о Эдди, отбивая у программиста любое желание идти дальше, заставляя его снова вернуться в пыльную и пустую палату. На усталых глазах наворачиваются слёзы гнева и печали, смешанные в одну общую боль, бьющую из ещё живого сердца Парка. И нужно было ему вот так. Взять и повысить тон, начать раздражаться, злить и так уставшего с работы мужа, устроить истерику и напрочь лешиться опоры. А ведь всё, что следовало сделать, это успокоиться. Чего Вейлон конечно же не учёл. Усевшись на скрипучаю кровать, вновь слыша мерзкий звук, который на мгновение разбавляет гробовую тишину, Вейлон, как и обычно, погружается в томные мысли, слыша теперь лишь бьение своего сердца. —Нет. Нет мне прощения. Это конец... Помечает себе, как заранее известный факт, Парк. А ведь отчасти он был прав. Зная Глускина целых три года брака, Вейлон выучил его характер от и до, понимая, каким упрямым может быть его возлюбленный. —Теперь это конец.

...

Включив очередной канал, где кроме старых песен ничего не услышишь, Эдди напевал слова в такт музыки, зная каждое словечко, будто вписаную в мозг программу. Его рука медленно проводила по полкам, осторожно протерая каждый дюйм, словно желая избавиться от пыли раз и навсегда. Приподнимая фотографию в рамке, Глускин поначалу не обращает внимание на объект, сосредоточившись лишь на уборке, пока его глаза сами не притягиваются к фотографии, красующейся за тонким стеклом. Это первый день свадьбы. Счастливая пара на фоне радостных родственников и друзей. В ушах появляется шум, будто ощущение, что ты снова там, в этом прекрасном дне. Вокруг радостные крики, фейерверки, хлопушки, тосты. Уголки рта Эдди приподнииаются в мягкой улыбке, но и так же быстро всё сменяется хмуростью. Издав слегка раздражённый вздох, мужчина кидает фотографию на пол, слыша звонкий хруст стекла. И как бы сильно он не злился, как бы сильно не хотел наплевать на это, он всё-таки откладывает тряпочку в сторону, садясь на корточки и аккуратно поднимая фотографию, медленным движением пальца смахивая остатки стекла. Это память... Её нельзя выкинуть на пол и она пропадёт. Её нельзя забыть. Её нельзя уничтожить. Она всегда будет в душе, и может глубоко, но она будет. И хоть признать это довольно сложно, после ухода Вейлона в доме стало совсем пусто. Будто здесь больше не за что зацепиться. Больше не на что посмотреть. Не к чему прикоснуться. И это чувство поедало Глускина изнутри, пока он гордо продолжал игнорировать любой звонок или полученное письмо от абонента "любимый". Хоть это давалось слишком сложно. Слишком.

...

Дверь медленно открывается, отрывая Вейлона от его глубоких мыслей, затуманивших его слабую голову. —Мистер Парк? Я принесла вам лекарства. Выпейте их пожалуйста. В дверном проёме стояла Алэн, обеспокоено смотря на усталое лицо пациента. —Ох? Да. Конечно. Не заставляя девушку идти к нему, программист сам поднялся на ватные ноги, преодолевая небольшое расстояние, но оставляя между ними пару шагов, как бы держа дистанцию. Его рука медленно потянулась в сторону медсестры, которая смотрела на него так, будто он был маньяком или педофилом, а она маленькой девочкой, ещё не знающей своей судьбы. —Мисс Алэн? —Ах да! Прошу прощения. Нирд сразу же приходит в себя, быстро кладя в ладонь пациента свежие лекарства, которые он сразу глотает без всякой воды, корчясь от их вкуса. —Спасибо. —Н-незачто... Алэн тут же покидает палату, быстро скрываясь за поворотом лестницы, чувствуя себя неловко, сама не понимая её долгого действия. Вейлона это не смущает. Он знает, что она здесь только две недели и ей нужно ко многому привыкнуть, поэтому не осуждает, лишь усмехается над немного неуклюжем действием.