Спасение

Сбежать от проблем — довольно по-детски, не правда ли? Но других решений измученный Лололошка не находил. Он сам не понимал, почему ему так не нравилась эта героическая идея спасения мира и почему его так тянуло на сторону поехавшего Эбардо. Почему эти частые встречи в Эрессии с теми же Седриком и Фарагондой его так изматывали. Это совсем не то, чего ожидал он, выбрав Междумирье и разрушив там Видомнию. Признаться, Лололошка просто устал. Устал от этой вечной беготни по мирам в поисках преступников, устал от этого пронзающего тело страха, что что-то пойдет не так, устал бояться кому-то не угодить. Однако понимал, что другого выбора ему просто не дали. Это не были моральные убеждения или желание всех спасти, от упоминания которого становилось дурно. Это не был Джодах и его визги о том, что может произойти, если не заточить Эбардо обратно в тюрьму или, еще хуже, не лишить его Искры. Это не были Ашра с Франом, которые, казалось бы, по-настоящему переживают за моральное состояние Лололошки. Это даже не Фарагонда, желавшая сделать Мультивселенную самым безопасным местом из всех когда-то существовавших. Это было что-то иное... Что-то не материальное, что нельзя описать словами. И оно самое не давало принять тех решений, которых хотел сам Лололошка, к которым его тянуло и которые заставляли его почувствовать себя живым, а не марионеткой в чужих умелых руках. Оно мешало примкнуть к рядам главного виновника всего торжества, поучаствовать в создании новой Мультивселенной, стать одним из ее творцов. Хотя, казалось бы, именно так он сможет наконец обрести свободу и вдохнуть полной грудью, понять, что никто больше не попросит помощи или, того лучше, не вспомнит. Наверное, рассуждать так — весьма эгоистично и, конечно же, неправильно. Ведь чем эти невинные люди заслужили такой участи? Сам Эбардо, конечно, довольно убедительно сказал, что никаких убийств и прочих пыток не будет, однако все равно... Они ведь все живые, у каждого есть личность, планы на будущее, у некоторых семья, амбиции. А эти злодейские планы даже рядом не стоят с гуманностью, но... У Лололошки никогда и не было желания всех спасти, он вполне понимал, что это не очень-то возможно, да и слишком долго он думал о других, пора бы и о себе подумать. Неужели, он не имеет права на свою жизнь? На свои решения и желания в ней? Лололошка сбежал. Скрылся в Эрессии, подальше от замка Седрика и его новой соседки Хризеиды, телепортировавшись в какую-то неизвестную местность. Наверное, Фарагонда со своими способностями уже давно вычислила, куда делась их главная надежда на спасение мира, да и Джодах вроде и не прекращал наблюдать за своим, как выразился Эбардо, «подопытным кроликом», но, если честно, в какой-то момент безразличным стало все в этом мире или, если точнее, мирах. Здесь, где никого нет, на душе все становилось так спокойно. Чувства обязанности и ответственности за чужие жизни словно испарялись, оставляя за собой ту самую призрачную свободу. Только вот... Буквально все в этом мире напоминало о нем. Зелень леса на другом берегу реки, которую он видел в его глазах, шуршанье листьев и журчанье речки, напоминающие его слегка хриплый голос, мягкая трава, похожая на такие желанные касания, и нежные и легкие облака, такие же, как ощущения рядом с ним... Не зря говорила Ашра, что Эрессия прекрасна. Но почему именно она? Почему именно она напоминала о единственном человеке, которого хотелось видеть, который не раздражал своими поручениями и просьбами, в которого Лололошка по-настоящему влюбился? Или нет, даже не так. Влюбляешься ведь только в чужое, родное — любишь. А Эбардо именно таким и был. Он совсем не чужой, не кто-то, кого Лололошка увидел впервые и поплыл, с ним чувствовалась какая-то связь, будто он — самая родная из всех душ в этой чертовой реальности. Впрочем, все неважно, а это — просто хорошее место, чтобы лечь на траву и взглянуть на ночное небо, считая звезды и находить новые, проявляющиеся позже, когда серые перистые облака позволят им это сделать. А затем прикрыть глаза и едва не заснуть. Колыбель природы Эрессии убаюкивала очень хорошо, не сделать того было просто невозможно. Не наслаждаться моментом тоже не получалось: здесь слишком спокойно, слишком хорошо. Даже этот шум открывающего портала и шорох травы сбоку Лололошка упорно старался игнорировать в надежде, что пришедший, скорее всего, Фран, смирится и оставит своего друга в покое, только тот оказался отнюдь не Фран и Лололошка знал это. Он чувствовал, но глаза открывать не хотел все равно, не желая нарушать свою идиллию. — А знаешь, — вдруг начал такой родной голос, — Мне тоже здесь так хорошо, — его обладатель долго мяться на месте не стал, усевшись рядом, он глядел на блестящую гладь воды и, кажется, тоже наслаждался моментом. Лололошка был вынужден все же открыть глаза и устремить удивленный взгляд своих голубых на довольно неожиданного и единственного желанного гостя. Тот, будто бы почувствовав на себе внимание, обернулся через плечо и расплылся в своей самой чарующей из всех, что у него были, улыбке, кажется, заранее зная, чем это кончится. Лололошка, безусловно, смутился, но вида подавать не стал, приподнялся с травы, оперевшись на локти сзади, и, строго нахмурив брови, уверенно спросил: — Что тебе опять надо? — как твердо и одновременно мягко звучали его слова. Они, конечно, вызвали у второго только усмешку, перерастащую в умиленное хихиканье. — Снова рубишь с плеча? — улыбка слышалась даже в голосе, придавая тому некой дружелюбности. Эбардо замолчал на первые несколько секунд, давая Лололошке ответить на риторический вопрос, а затем продолжил: — Я просто хотел увидеть тебя. В тот момент Лололошка, казалось, забыл, как дышать. Не думал он, что эти сладкие речи способны настолько околдовать его влюбленный разум. Хотя верил он в них по-настоящему, нисколько не сомневаясь в искренности. Эбардо видел Лололошку насквозь, но это работало и в обратную сторону. Врать друг другу у них просто не получалось, и они оба это понимали, однако последний все равно пытался показать свое безразличие, отрицая наличие влюбленности. — Я очень люблю проводить с тобой время, — подливал масло в огонь он, превращая обычный вечер в какую-то пытку. Однако сказать, что Лололошке это не нравилось — откровенно соврать. Над ним буквально издевались, но каждое слово в свой адрес, произнесенное любимым человеком, опьяняло, вводя в эйфорию. — Я тоже... — неуверенно пролепетал Лололошка, стесняясь ровно так же, как маленький ребенок, услышавший комплимент от противоположного пола. И это забавно. Забавно не только для Эбардо, умиленно смеющемуся над этой до жути нелепой картины, но и для самого Лололошки, прекрасно понимающего себя, свои чувства и то, как же глупо он может выглядеть. Не выдержав этого насилия, Лололошка лег обратно на траву и в отчаянии перевернулся на другой бок, лишь бы не смотреть на этого нахала. Хотя такой жест был довольно детским, как и тихое «бесишь», Эбардо все равно наслаждался компанией Лололошки. Его инфантильность, желание всех спасти, честность и уверенность — и это даже не все — привлекали так же, как и сыр в мышеловке, являясь запретным плодом. Они оба понимали, как же неправильны их чувства друг к другу, но ничего с этим сделать не могли: Лололошка боялся, а Эбардо не хотел. Сзади послышался шорох травы и, ужасно перепугавшись лишиться столь желанной компании, Лололошка соскочил с места с воплями: — Не уходи! — но вместо этого едва не врезался в материализовавшегося перед носом Эбардо. Настолько близко друг к другу они еще не были. — Я и не собирался, — на его лице снова образовалась чарующая улыбка, смутившая бедного Лололошку, вынуждая его отвести взгляд. Ненадолго, правда, потому что стоило ему только это сделать, как чужие руки взяли его за подбородок и заставили вернуть внимание. Взгляды уверенных зеленых и напуганных голубых снова пересеклись. Последние все метались из стороны в сторону в поисках спасения, но это не мешало первым блуждать по чертам лица напротив, рассматривая его: пушистые ресницы, аккуратный нос, румяные щеки, искусанные губы. Раз уж вернуть себе все то внимание не получалось, Эбардо неожиданно для второго оставил на его губах невесомый поцелуй. Лололошка тогда побоялся не только шевелиться, но и дышать — а вдруг спугнет? — Какое очарование... — озвучил свои мысли Эбардо, наблюдая за такой реакцией. Но Лололошке это, безоговорочно, не нравилось, а потому он откуда-то набрался смелости, отцепил от себя теплые руки, тут же жалея об этом, но упорно не подавая вида, и, взяв того за запястья, потащил на себя, падая обратно на траву. Эбардо повис сверху, в удивлении глядя в горящие глаза напротив. — Как дерзко, — усмехнулся он, вызвав самую неожиданную из всех реакцию: Лололошка, наверное, сам не понимал, что делал. Взяв своего мучителя за щеки, он потянул к себе, завлекая в поцелуй. Нельзя сказать, что Эбардо это не понравилось, так же нельзя сказать и то, что он не был удивлен. Поняв, что от него требуется, он быстро взял инициативу на себя, целуя чужие губы, страстно кусая их. Казалось, если бы Лололошка сейчас стоял, земля из-под его ног обязательно бы ушла. Он почувствовал, что сдался, что сейчас он абсолютно беспомощен, как что-то теплое охватило его, лишая воли, но как же хорошо ему было рядом с ним. Губы, оставляющие влажные следы на всем лице, приносили столько удовольствия, которое нельзя было описать просто словами. Но стоило только осознать, к чему все это ведет, волна разочарования накрыла с ног до головы. Лололошка с неохотой оттолкнул того от себя — такой жест не понравился никому, но по-другому нельзя. — Это все неправильно, — отводя расстроенный взгляд, печально сказал Лололошка, а в ответ получил сочувствующий взгляд: Эбардо его очень даже понимал. — Хотя бы сейчас пойди против правил, — однако, все равно, он думал в первую очередь о себе, а только потом о том, что правильно, а что не совсем. И как же ему хотелось, чтобы Лололошка, тот, кого он по-настоящему полюбил, с которым они связаны, относился ко всему так же. Чтобы переживал о себе и своем моральном состоянии, а не о чем-то еще. Наверное, это странно, ведь со своим характером Эбардо никогда и никому не сочувствовал, не уделяя и капли внимания окружающим, но это — совсем другой случай. — Я не могу... — вполне было ожидаемо слышать такое от Лололошки. Но не было ожидаемо то, что по его щекам будут скатываться слезы: — А я так хочу быть с тобой. Таким искренним Лололошка не был, наверное, никогда. Он впервые озвучивал свои искренние желания, то, чего ему не хватало по-настоящему. Но Эбардо понимал его и без слов, он знал, как тяжело Лололошке дается оставаться для всех счастливым и правильным. — Так будь! Сделай так, как хочешь ты, а не они. Будь самим собой! — правда, вместо утешений, которых от него, наверное, ожидали, ответил он довольно грубо, но спорить с ним Лололошке не хотелось. Потому что вранья в его словах не находилось. — Это у тебя есть выбор, мне такой возможности не дали. Тишину между парнями нарушали только звуки природы и шумное дыхание Эбардо. Лололошка вдохнул свежего воздуха и прикрыл глаза. Даже ничего не говоря, находиться здесь ему безумно нравилось: легкий ветер едва шевелил его кудряшки, недалеко журчала речка, а из леса доносился стрекот сверчков. Все так просто и спокойно. — Лололошка, — отвлекая от наслаждения природой, твердо сказал Эбардо. — Смотри на меня. И Лололошка посмотрел, лениво, но открыл глаза, а потом наконец счастливо и одновременно печально улыбнулся. — Что останется от тебя самого, если ты так и будешь всем угождать? «От меня уже ничего не осталось», — подсказал внутренний голос, но озвучивать Лололошка не стал — по его взгляду и так было все понятно. Он запутался в себе и уже сам не понимал, чего хотел именно он, а не кто-то другой. — Обними меня, — так тихо попросил он, ничего не отвечая. Он знал, что Эбардо поймет его без слов. Снова повисла тишина. Ну и ладно. Находиться рядом с ним просто приятно, даже без каких-либо объятий и прочих нежностей. Одно осознание этого заставляло искренне улыбаться. — Очаровательно, — прошептал Эбардо, убирая кудрявую прядь с чужого лица, закрывающую столь прекрасную картину. — Повторяешься, — хихикнул на этот раз уже Лололошка, зная, что так может вывести второго из себя. А это молчание только подтверждало его догадки. Только, вместо того чтобы ударить или съязвить, Эбардо выполнил просьбу, озвученную немного раннее. Улегся рядом, обвивая чужую тушку руками и прижимая к себе. Носом Лололошка уткнулся в его шею, вдыхая его запах. Эбардо для него был и оставался самым настоящим спасением, единственным, способным его вытащить из оков чужих желаний, единственным, кому интересна была не оболочка, а сам Лололошка. Но доступно оно ему, к сожалению, не было.