Обнимает город его за плечи

Неделя. Всего неделя, чтобы пережить, прожевать, обмозговать этот блядский разговор по душам в гостинице. Целая неделя, в течение которой Андрей не в.и.д.и.т Катю, несмотря на то, что последняя на работе появляется исправно, как и всегда, без опозданий и прогулов. В восемь тридцать она входит в кабинет вне зависимости от присутствия в нём шефа - Жданов вручил ей дубликат ключей ещё осенью, которая по ощущениям была лет сто назад, - заваривает себе кофе, заваривает кофе ему, заваривает дверь в свою каморку - по крайней мере, Андрею кажется, что такое желание у Пушкарёвой есть. А у него желание... впрочем, всей Москве известны его желания. Пристрастия, вкусы, привычки. Дать, что ли, объявление в газеты: "Андрей Жданов сошёл с ума!"? Поменял ориентацию - теперь его клонит не в сторону худощавых блондинок и брюнеток, а к двери. Тонкой, со вставками из матового стекла, зак-ры-той. Её-то президент модного дома и подпирает собой, прислушиваясь к тихому клацанью клавиатуры. Катенька работает, считает цифры (и Андрея - полным козлом), всё так же держит в своих хрупких - ласковых, ласкающих - руках всё ЗимаЛетто и особо чувствительные органы своего начальника. Один из таких трепещет в моменте, когда за дверью раздаётся стук каблучков и Катерина высовывает нос наружу: моментально упирается в Жданова, смотрит снизу-вверх без привычного смущения, но - что куда хуже! - без желания, которое плескалось в медовых глазах в приглушённом освещении номера. О, за этот взгляд Андрей был готов пожертвовать своей репутацией, отношениями с невестой и родителями, попойками с Ромкой - всё равно алкоголь уже не лезет, даже от запаха из бутылки начинает подташнивать. Похмелье начало настигать Жданова ещё в двадцать пять, шесть долгих и наполненных кутежом лет он мужественно страдал, но пил, ибо так легче, интереснее, проще. Не так больно. Но, вероятно, действительно пора завязывать, потому что... Кате не нравится. Кате больше ничего не нравится в нём, но выпивку он хотя бы может контролировать. Может глубоко дышать, прикрыв глаза, вместо крика, может курить не в кабинете, а в уборной. Даже не борщить с любимым парфюмом - тоже может, чтобы Пушкарёва не морщила носик. А вот всё остальное не получается, потому что эта нежная, отзывчивая, преданная, принципиальная и сексуальная женщина с косичками поставила жирную точку над всем ёбаным алфавитом неделю назад.

- Кать, я понимаю, как это выглядит, - он паникует. Несколько минут назад Жданов разве что пения ангельского хора не слышал, пока валялся на кровати, смакуя ощущение послеоргазменной неги. А тут такой контрастный душ. - Но я действительно... Я правда... Плевал он на ладошки, что взлетают перед его лицом. На хмурые Катины бровки, на пропущенные звонки в телефоне, на всё, что Пушкарёва вбила в свою гениальную голову. - Я хочу привезти тебя домой, да Господи - я хочу, чтобы ты осталась! - В груди клокочет злость, всё же было х.о.р.о.ш.о! - Я останусь. - Серьёзная и собранная Катенька с ним не спорит, о нет! Она делает гораздо хуже: - Я останусь вашим личным помощником, а вы останетесь моим начальником. В конце концов, это единственное, что нам ос-та-ёт-ся.

Пушкарёва держит слово, дистанцию и Андреево сердце - может, в сумочке таскает или в глубоком кармане старомодного зимнего пальто. Жданову нравится думать, что она его - сердце - бережёт. Тряпочкой протирает, сдувает пылинки, делает прямой массаж... Хочется верить, что пока дурацкий орган у неё на передержке - так безопаснее, - что-то поменяется: закончится этот ужасно длинный декабрь, список планов и целей на новый год напишется сам собой (но лучше пусть его напишет Катенька), ситуация в компании как-нибудь исправится вместе с её президентом. Сердце он отдал добровольно, но, может, хоть мозгов дадут, храбрости или собаку, которую родители в детстве обещали, но не купили?... Идиотского плюшевого пёселя, что подсовывает ему Малиновский в качестве очередного подарка Катюше, Андрей безжалостно оставляет на детской площадке - кто-нибудь подберёт несчастного лопоухого спаниеля, - а открытку с приторными, липнущими как ириска к зубам комплиментами в сторону "прекрасной женщины" и "лучшей ночи" он скармливает шредеру для бумаг. Подпихивает розовые блестящие кусочки тарахтящей технике, следит, чтобы никаких следов малиновской графомании не осталось. И от того, что ждёт своего часа в запертом на ключ ящике стола - Ромео расстарался и расписался на полгода вперёд, - пора бы уже избавиться. Жаль сердце в шредер не запихнёшь, оно у Кати.

- Я ошибался, - на выходе из гостиницы он бросает ей в спину. Всё же уговорил не ехать в ночь одной, как честный человек решил вернуть даму домой. - Во всём, Кать, понимаешь? В стратегии развития компании, в отношениях... со всеми. В жизни. - Бывает. - Шепчет на пределе слышимости и садится в машину сама, игнорируя его поданную руку. - Я тоже ошибалась. Ему бы сесть за руль да уехать уже из этого проклятого места, но вместо этого Жданов метёт полами дорогого пальто по заснеженной земле, когда присаживается на корточки у сидения Катерины, ловит на чёрную, взъерошенную макушку снежинки и рассматривает сверлящую взглядом лобовое стекло женщину, с которой ему настолько... не холодно. - Последнюю ошибку я допустил сегодня... - Всё же Пушкарёву задевает. Она старательно делает вид, что её эта загадочная пауза не ебёт, но экомомистка из неё лучше, чем артистка, а потому от Андрея не укрывается дрожащая нижняя губа, побелевшие пальцы, сжимающие ручку сумки, и то, что Катенька отчаянно пытается сморгнуть. - Я посмел предположить, что переживу ночь с тобой. Так вот, я не пережил.

Андрей Жданов версии двадцать один точка двенадцать остался на белых простынях гостиничного номера. На лестнице, устланной бордовым ковром, в душевой кабинке, на кухне у Пушкарёвых, в офисе, где он судорожно соображал подарок помощнице и ещё ни-че-го не знал. Не предполагал, что всё же наберётся наглости и храбрости, чтобы увезти Катюшу на "сеанс любви". Не соображал, на самом деле, нихера до того момента, как она вышла в одном полотенце из ванной, а после - и подавно, потому что остатки мозгов Жданову вышибло капитально: нежными поцелуями, обжигающими незамысловатыми ласками, стонами, всхлипами, криками - они отдавались в ушах, крутились на повторе как песня в плеере, стоило замолчать, оказаться в тишине наедине с собой и своими мыслями. А потом всё заканчивалось, как она хотела. Закончился и сам Андрей, по ощущениям, действительно оставивший в гостинице свою старую шкуру - теперь он ощущал себя таким... голым. Чувствительным, новым, со вспоротой грудной клеткой-то поди походи!... Не наливать себе вечером стаканчик чего-нибудь крепкого было непривычно, спать совсем одному - тоже. Не приезжать на рандеву с Малиновским и его бабочками, не бормотать нервно в трубку: "в компании всё хорошо, папуль" - они оба прекрасно понимают, что в.с.ё просто не может быть хорошо, так что Андрей честно заявляет: "совет директоров запланирован на конец февраля, там и отчитаемся", не строя планов даже на конец недели. Ведь, по сути, не важно, что он там планирует - вон, рассчитывал перетерпеть одну ночку с Пушкарёвой, а теперь?... - Как у вас дела, Катюш? - Она наверняка подозревает его во всём на свете, задумчиво пялится огромными глазами из-за очков-велосипедов, пока Андрей протирает рукавом пиджака дверной косяк. - Хорошо, а у вас? - У него всё отлично, несмотря на безжизненность их каждодневного общения, на эту светскую вежливость, от которой тошнит. У Андрея отлично получается доживать декабрь, в конце концов, ему буквально ничего не нужно для этого делать: дом - работа - дом. Чай с Ольгой Вячеславовной, стрельба по мишеням с курьером Федькой, нелепые попытки красиво украсить кривую искусственную ёлочку у себя в гостиной, чтобы потом сидеть перед камином в оглушительной тишине наедине с собой - телефон Жданов переводит на беззвучный режим по привычке, приходя домой. Четыре буквы могут бесконечно долго высвечиваться на экране мобильного, но это не те буквы и совсем не та женщина... - Когда у нас рейс в Лондон? - Воропаева в очередной раз по-хозяйски влетела в его кабинет и уселась на кресло для посетителей. Андрей прислушивается к стуку клавиш за тонкой дверью. - Никогда. - То есть?... Андрюш, мы не летим к твоим родителям? - Её локти мнут важные бумаги, пока она сокращает дистанцию между ними, практически ложится на стол, и Жданову душно. - Нет, не летим. Новый год вместе не празднуем, не женимся, долго и счастливо вместе не живём... Но насчёт последнего ты и так уже в курсе. Кто бы мог подумать, что это так легко - говорить правду, даже болючую и противную? Даже когда Кира грозится братом, разводом, развалом, расстрелом - Андрею безмятежно, потому что за тонкой дверью раздаётся тихое "клиц-клац". - Ты пожалеешь. - Дала бы ему пощёчину, да не дотянется, ибо настоящий хозяин кабинета расслабленно откинулся на спинку кресла, закинув ноги на стол и сложив руки на животе. Круговорот дверей в природе: как только закрылась одна, открылась другая. - Вы слышали, Кать? - Да. - Отсутствие каких-либо интонаций в её голосе под конец недели Андрея уже не раздражает. В общем-то, и спокойный Катенькин голос ему нравится - слегка хриплый, мягкий, похожий на мурчание кошечки. Жданов всю свою сознательную жизнь был собачником, но, как показала практика, перемены могут быть приятными. - Я могу вернуть билеты, если вы дадите мне доку... - Я их не покупал, - перебивать невежливо, но это Катя ему точно простит, - такой вот у вас предусмотрительный шеф, Екатерина Валерьевна! Кое-чему я всё же у вас научился. Правду говорить, принципов придерживаться, знать меру, знать, чего хочется на самом деле, пить чай вместо ви́ски... - Скажите, у вас остались мои открытки? - Внезапный вопрос снова подцепляет край маски, которую Пушкарёва на себя нацепила. Она мнётся на пороге своей каморки, одёргивает рукава старомодной блузки, под которой прячет себя. - Нет. Нельзя оставлять такой компромат, Андрей Палыч... - Скормили измельчителю для бумаг? - Понимающе кивает Жданов. Замечательное изобретение. - ...я надеюсь, Роман Дмитрич не обидится? Жданов за эту бесконечно длинную неделю познал дзен, он уже даже не удивляется и, что странно, не испытывает позывов к оправданию, нелепому, нервному, лживому. - Роман Дмитрич со своими обидами и графоманством может гулять на все четыре стороны. И Кира пусть гуляет, и её невротичный братец. Павел Олегович с Маргаритой Рудольфовной тоже могут прогулочным шагом обойти любимого и единственного сына по кривой дуге, пока тот наслаждается кошачьим мурлыканьем: - А шоколад? Я его не ем, подать вам к кофе? А то у Женсовета скоро аллергия начнётся... - Аллергия - это серьёзно, - уголки губ так и растягиваются в улыбке, - не хотелось бы, чтобы наша Амура в приступе чесотки нагадала мне смерть, так что несите, Катенька. Катенька улыбается - маска трещит, ещё держится за кожу, но местами осыпается как побелка со стены, отчего Андрею дышится легче: - Смерть - это новое начало.