skinny carnivore

      

Tom Rosenthal — To You Alone

             Краска в очередной раз легла неровным мазком, расплываясь по краям. От непрерывных агрессивных взмахов старой кисточкой уже болело запястье. И пот по виску, несмотря на пробирающий холод раннего утра, струился, как от лихорадочного жара. Ксавье раздражённо вытер лоб рукавом и сдул лезущие в глаза и нос пряди.              Дёрнул плечами, чувствуя, какой взмокшей и липкой была футболка в лопатках, и снова брызнул на холст. В растекающемся месиве синего и красного проступали очертания монстра из недавнего сна.              Ничего конкретного или осмысленного — очередной кошмар. Бессвязные образы, которые утопили сознание в вязком бреду и забрали драгоценные пару часов сна до будильника. И от навязчивого паршивого послевкусия не спас ни холодный душ, ни пробежка.              Ноги сами принесли его к домику посреди леса. Его художественная студия, его крошечное щербатое убежище, что обещало не спасение, но хотя бы избавление от всего дурного на время. Холст, краски... всё случилось машинально, почти бесконтрольно.              Ксавье рисовал, вытряхивал всё прогорклое и навязчивое из головы, тяжело дышал и хотел как можно скорее избавиться от дробящего напряжения в теле. В конце концов, видения не избавляли его от посещения учебных занятий.              Картина была закончена. Примерно в том же месте, в каком и началась — неосознанно, абстрактно, скоплением цветных клякс. Со стороны, наверное, это выглядело всего лишь бессвязно пролитым цветом, но Ксавье видел образ так же чётко, как и свои испачканные густым акрилом пальцы.              Он нахмурился и отошёл на пару шагов, разглядывая итог работы издалека. Наклонил голову к плечу, чуть прищурился. Бросил кисть под ноги, вздрогнув от гулкого стука ручки о деревянный пол.              Хотел было вытереть ладонь о нижний край футболки, но остановился в последний момент. На нём ведь была чистая повседневная одежда, а не затёртые старые вещи специально для рисования, которые не жалко будет испачкать. Он даже не успел переодеться, так сильно его звало чудовище из кошмаров. Незакатанные длинные рукава и так были перемазаны краской.              Ксавье раздосадованно цыкнул. Исподлобья стрельнул недовольным взглядом. И, не контролируя себя, как если бы был в трансе, он протянул руку, растопырил пальцы и сосредоточился.              Рисунок не пошевелился, остался неподвижным и угрожающим.              Да и опасно было пытаться оживлять изображения монстра — последний раз собственное творение чуть не убило его, расцарапав шею.              Ксавье глухо зарычал, словно пытался напугать чудовище на холсте, но безуспешно — подсыхающая краска продолжала безмолвно скалиться и вспарывать его безумным взглядом в ответ. Отголоски пойманной с распростёртыми объятиями панической атаки в момент пробуждения снова дали о себе знать. Его аж замутило.              Мир по краям размыло и завертело. Всё вокруг очень нехорошо кружилось, кровь грохотала в ушах, звенела и глушила все посторонние звуки. Испарина превратилась в текущий ручьём холодный пот. Колотило и трясло изнутри, глубоко, беспричинным ознобом, липким и противным.              Ксавье отшатнулся ещё дальше. Потерял равновесие, смутно увидел, как накренился горизонт. Зажмурился что есть силы, затряс головой, пытаясь устоять на ногах, и основанием ладони ударил несколько раз по виску, надеясь вернуть сознание на место. Гул в ушах только усилился.              Расфокусированный взгляд мгновением позже выхватил картину. Потом ещё одну, метнувшись в сторону. И ещё. Изображения чудовища словно завертелись около него, проносясь вихрем и сливаясь в общую до боли отчётливую сущность.              Как нарисованный на уголках сложенных в стопку страниц простой движущийся силуэт, монстр шевельнулся, пугая. Ксавье хрипло выдохнул, хватаясь за бешено стучащее сердце. Страх сжирал его со всем голодом и жадностью, неизвестный, необъяснимый и сильный.              Студия вдруг окрасилась в бледно-красный, как сквозь грязную линзу. И виделось всё как будто бы через рыбий глаз: выпукло, незнакомо и подозрительно. Собственное тело тоже ощущалось чужим и странным.              Ксавье мотнул головой, наконец-то успокаивая звон в ушах. Хотел осмотреться, но привычная высота взгляда тоже изменилась. Что-то было... не так.              Невольно он опустил глаза вниз, на свои ноги, но напоролся только на длинные лапы с огромными когтями.              В жилах застыла кровь.              Страх всколыхнулся с новой силой, на этот раз — помноженный на непонимание. Ксавье не пытался быть осторожным, дёрнулся, намереваясь отскочить в сторону от этой немыслимой ошибки. И тело его не послушалось.              Всё это было не его. Будто заперли в чём-то или ком-то. Это всё было каким-то бредом. Сбитый с толку, он попытался развернуться, встать на ноги (и когда он только успел осесть на пол?) — и в момент резкого подъёма больно ударился головой обо что-то.              Потолок. Он ударился о грёбаный потолок. Болезненное шипение получилось чересчур грубым, рокочущим. Рука машинально потянулась растереть саднящее место. Ксавье замер, не почувствовав привычную длину волос. Непонимание сгустилось ещё сильнее.              Он был выше. Он был больше. Он видел окружающие предметы иначе. Крохотная его часть думала, что он до сих пор в своей кровати, провалился из кошмара в кошмар, блуждал от одного издевательства сознания к другому. Но все сомнения издохли, когда внимание зацепилось за небольшое зеркало у противоположной стены.              Оно было старым, потёртым, выдавленным из металлической оправы и прислонённым к стене лишь с одной целью — отражать самого Ксавье, когда ему нужны были референсы для тренировок в рисовании каких-либо частей тела. Практично и просто, он гордился, что взял его на гаражной распродаже Джерико ещё в начале учебного года.              Но сейчас в зеркале было лишь чудовище. Едва помещающееся, то самое, что каждую ночь лишало его сна.              Ксавье шарахнулся, и зверь бросился за ним, повторяя движение. Страх захлестнул тут же, туман в голове заклубился, успокоившееся было сердце снова забилось в зашкаливающем ритме. Понимание, что отражение — его собственное, пришло не сразу.              Но как только понял, Ксавье заметался. Застрявший в горле крик вырвался утробным не то рычанием, не то воем. Инстинктивное желание сбежать разбилось о тело монстра — оно не слушалось, было неуправляемым, и перепуганное сознание Ксавье в нём тряслось паникующей птицей.              Он завалился на бок, споткнувшись о самого себя. Грохотом отозвались полетевшие вниз банки, рамы для холстов, кисти и прочие вещи. Что-то разливалось, разбивалось, ударяло острыми углами по спине в моменте падения. Казалось, что сейчас весь домик сложится пополам как карточный и рухнет на него.              Ксавье замер, зажмурился, спрятал голову между непропорционально длинных рук. Рядом на боку звонко прокатилась полупустая жестянка, кляксами оставляя за собой густой багровый цвет. Где-то поодаль валялась сломанная тренога и сбитый с неё свежий холст.              Раздался ещё один шум, но уже не беспощадного стремительного разрушения, а смутно знакомый, со стороны дверей. Ксавье поднял голову.              На пороге стояла Уэнсдей Аддамс.              Она замерла в узком конусе пасмурного света. Смотрела на него во все глаза. И на её обычно бесстрастном лице сейчас отчётливо читался шок.              Ксавье шевельнулся, порываясь подняться с пола. Тряхнул головой и открыл рот, хотел позвать, попросить о помощи, соображая вяло и медленно, несмотря на запредельный пульс. Кое-как сфокусировал взгляд, всё ещё плохо различая мутный и отдающий красным мир вокруг.              Уэнсдей безмолвным чёрным пятном стремительно метнулась прочь, оглушительно захлопнув за собой дверь.              Осознание происходящего ударило под дых.              Ксавье хотел крикнуть ей вслед что-то вроде:              «Уэнсдей!»              Или, может быть:              «Подожди!»              Или, чтобы уж наверняка:              «Уэнсдей, подожди, мне нужна твоя помощь!»              Да что угодно, лишь бы остановить её, лишь бы не позволить додумать свои подозрения до конца, лишь бы...              Из глотки вырвался только истошный рёв. Все слова выталкивались, путались и терялись в зверином грубом вопле, ни разу не похожие ни на оклик, ни на просьбу о помощи.              Паника вновь затряслась в поджилках. Казалось, что сердце ещё чуть-чуть и достучит до фатального, до непоправимого.              Воющий в черепной коробке страх заглушили инстинкты. Нужно было догнать Аддамс, поймать, не дать ей убежать далеко. Не дать ей поверить, что увиденное — правда.              Ксавье вскочил, накренился от непривычно длинных передних лап, пошатнувшись, боком задел и уронил что-то ещё, сильнее разворотив и без того крошечное пространство студии. Разочарованно заклокотал, пытаясь сморгнуть алый морок шаровидной картинки вокруг.              К новым габаритам привыкать не было времени. Спотыкаясь, он рванул следом и налетел широкой грудью на закрытые двери.              Жалобно скрипнув, они послушно распахнулись, ломаясь. Кажется, одну из половинок даже сорвало с петель. Щепок на земле было подозрительно много — неужели Аддамс успела подпереть ручку какой-то доской, тщетно пытаясь сдержать его?              Ксавье снова замотал тяжёлой головой и шумно втянул холодный воздух. Промёрзлая земля под лапами жгла студёной твёрдостью и сыростью. Вылетев из защищённой студии на открытое пространство утреннего леса, Ксавье неосознанно поёжился, чувствуя, как натягивается кожа на горбатой спине.              Он был монстром. И, одновременно с тем, монстром он совершенно не являлся.              И это, чёрт возьми, заставляло опустошённый дурными эмоциями мозг закипать.              Сориентировавшись, Торп огляделся, пытаясь различить среди полотна одинаковых деревьев знакомую тёмную фигуру. Из острозубой пасти сорвался короткий визгливый звук восторга, когда он заметил бегущую прочь девушку.              Уэнсдей улепётывала от него со скоростью подбитой чайки на пляже вдоль кромки солёной воды: неуклюже и криво в агонии ужаса, но с завидным упорством существа, готового признать себя побеждённым не раньше, чем его схватят за горло. Металась между стволами голых деревьев, забыв обо всех своих изысканных капризах и стойкой равнодушной заносчивости.              Ксавье опустился на все четыре лапы. Попробовал когтями покрытую топкой листвой землю. И сорвался с места, побежав стремительно как никогда в жизни.              Длинные сильные лапы чудовища позволяли перемещаться едва ли не прыжками. Маневрировать среди густо посаженных деревьев получалось с трудом, и мотало из стороны в сторону как при неумелом вождении на объездной дороге. Комья грязи липли к животу и предплечьям, но едва ли это останавливало, особенно когда расстояние между ним и Аддамс стремительно сокращалось.              Ксавье попытался ещё раз: взывал лишь к ней одной, в своей голове просил остановиться, дать ему всё объяснить, но наружу сиплыми угрожающими перебоями вылетало только слюнявое рычание. Язык не слушался, застревал в рядах неравномерно натыканных в пасти зубов и будто бы вовсе не способен был произнести хоть одно внятное слово.              Это уродливое безобразное тело оказалось быстрым: его чуть ли не подбрасывало на каждом толчке, и в скорости — невероятной, абсолютно поражающей. Если бы Ксавье мог соображать чуть лучше и чище, да и находился бы в других обстоятельствах, то непременно бы выразил своё восхищение этой внушительной мощью.              Уэнсдей была совсем близко. Всё ещё настойчиво удирала, но Ксавье, даже будучи позади, слышал её надрывные хрипы, что вырывались из груди от нехватки воздуха. Не решаясь протянуть лапу, чтобы схватить, он попробовал обогнать, чтобы переградить путь и заставить её остановиться.              Уже почти проскочил её, зайдя слева, и заурчал, надеясь хоть как-то сгладить происходящее. Всё случилось слишком быстро, чересчур стремительно, чтобы это можно было понять и, среагировав, предотвратить.              Ксавье запнулся уже на развороте. Его занесло так, что когтями пришлось цепляться за землю, оставляя крупные борозды. Уэнсдей не остановилась, не успела даже затормозить, и на всей скорости влетела в него, сдавленно пискнув.              Они вдвоём кубарем покатились по лесной подстилке, и так круто вниз, в какой-то овраг, что опрокинулось небо. Ксавье чувствовал каждую пойманную телом корягу, каждую вонзающуюся в сероватую плоть колючую ветку. Вращало как в барабане стиральной машинки — ещё чуть-чуть и до тошноты.              Неосознанно он потянулся, выхватив летящий рядом чёрный клубок, и попытался ладонью прикрыть голову Уэнсдей, предотвращая удар о торчащий корень. Но, кажется, только разодрал ткань форменного пиджака...              Его последний раз перекинуло, чудом не сломав шею, и хоровод кривых потемневших деревьев наконец замер. Лёжа на животе, тяжело и часто дыша, Ксавье кое-как разомкнул глаза, смаргивая мелкий мусор и ошмётки сухой травы. Попытался подняться, игнорируя головокружение, и испуганно отдёрнул длинную жилистую лапу, едва ощутив чужое шевеление под предплечьем.              Аддамс едва слышно болезненно застонала, свернувшись в комок и прижав левую руку к груди. Ксавье снова позвал её, загудел, всё ещё не в состоянии говорить по-человечески. Наклонил морду, пытаясь заглянуть в лицо, и навис горбатой тенью чудовища.              «Уэнсдей...»              «Уэнсдей, посмотри на меня»              Она резко распахнула глаза, испуганно вцепившись в него всем своим вниманием. Выдохнула со свистом и агрессивно забилась, пытаясь отпозлти подальше. Сучила ногами по влажной свалявшейся листве и грязи, подтягивала себя руками, припадая на повреждённую, и рвано хрипло дышала, не в состоянии даже закричать, а только неотрывно таращиться на него.              Торп сосредоточился на своём отражении в её чёрных омутах, зовя:              «Уэнсдей»              Ничего, кроме рычания.              «Уэнсдей»              Мир в линзе рыбьего глаза закоротил, разглаживаясь. И всё вокруг начало сжиматься и оседать, как будто сдувался воздушный шарик. Передние лапы становились короче, спина выпрямлялась и перепад температуры ощущался острее. Ксавье становился собой.              — Уэнсд...              Слоги прорывались сквозь звериный рокот, становились различимыми и внятными. Язык щёлкал о нёбо, всё твёрже выталкивая звуки. Почти получилось!              Ксавье на радостях, в глупом опрометчивом восторге, поспешно сунулся ближе...              — Уэнсд-дей!              ...и через мгновение завопил от боли. Уже своим голосом и лишь со слабыми оттенками прошлого рыка.              Аддамс, не думая и не вслушиваясь, резко выбросила вперёд ногу и пнула. Впечатала ребристую и отвратительно высокую подошву своих лакированных Мэри Джейн в стягивающуюся морду зверя, да с такой силой, что раздался противный хруст.              Ксавье отшатнулся, подогнулся на локтях и бухнулся в листву, скуля. Закрыл ладонями лицо, пытаясь унять пульсирующую боль. Искры из глаз по ощущениям сыпались совсем не метафорически.              Пальцы — уже без когтей — стали влажными от выступивших слёз и чего-то ещё. Кое-как разлепив веки, Торп увидел на подушечках грязно-красные разводы. Текло из рассечённой брови. И, видимо, из носа — возможно, стараниями Уэнсдей, теперь даже сломанного.              Весь пыл разом стих. Было обидно и больно. И холодно.              Ксавье огляделся, щурясь. Облизал губы, поморщившись от металлического привкуса — неужели Аддамс успела разбить ему ещё и рот? Заметил её фигуру уже далеко на высоком склоне: она карабкалась, цеплялась одной рукой за рыхлую землю, а из-под её туфель летели глинистые комья.              Попытался окликнуть, даже не мечтая догнать сейчас, но Уэнсдей только активнее полезла на ровный участок леса, заторопившись. И, выбравшись из оврага, тут же скрылась из виду — очевидно, снова кинулась опрометью подальше от него.              Усталость резко навалилась свинцовым прессом и проблеск сознания снова затёрся тяжёлыми неповоротливыми мыслями. Взгляд как в замедленной съёмке окинул распластавшееся тело — уже полностью трансформировавшееся обратно, в своё привычное. Одежду, в которой он был до... всего этого, кажется, можно было смело отправлять в мусорку и даже не пытаться отстирать.              Ксавье отклонился назад, подобрал ноги и сел на пятки. Сплюнул вязкую слюну, перемешанную с кровью. Поёжился, вздрагивая от пробирающего до костей холода, от которого совершенно не спасала вымокшая в грязи футболка. Лицо после удара болело. И самое паршивое, что это, скорее всего, была наименьшая из его проблем.              Он понятия не имел, что с ним произошло. Но точно понимал одно.              Начиная с этой самой секунды, когда осознание пришло в своей полной омерзительной ясности, он был в самой настоящей беспросветной заднице.