skinny carnivore

             Ксавье вернулся в свою комнату, когда уже стемнело. Было душно, несмотря на открытое окно. Он не помнил, чтобы оставлял его так перед уходом.       Он потянулся к выключателю, но остановился. Какое-то предостерегающее чувство колюче царапнуло загривок, как если бы переменившееся дыхание прячущейся добычи коснулось кошачьих усов. Торп шумно втянул воздух и повёл плечами. Что-то было не так.       Он не глядя толкнул дверь, закрывая. И бесстрашно шагнул в разбухающую темноту.       Густая неизвестность касалась его кожи в тех местах, где она была открыта. Очертания знакомых предметов и мебели проглядывали, но ровно настолько, чтобы рассчитать расстояние и не напороться на них по неосторожности.       Чужой запах был лёгким, почти неощутимым. Ксавье не различил бы его, если бы не знал лучше. Он прикрыл глаза, как будто в этом и правда была необходимость, и устало вздохнул. Начавшая набирать силу тревожность разбилась безобидной волной о скалы узнавания.       — Уэнс, хватит. Я знаю, что это ты.       Торп правда готов был к мирному разговору, без глупостей и очередного противостояния. Он очень устал. Но его тело верило инстинктам, а не убеждениям.       Аддамс вынырнула откуда-то из наиболее тёмного угла, признавая сокрушительное поражение, но упрямо отказываясь сдаваться. Кинулась в сторону, попыталась зайти ему за спину и, видимо, добраться до двери, чтобы снова сбежать.       Всё произошло слишком быстро.       Ксавье даже не успел открыть глаза, как его корпус повернулся, ноги оттолкнулись от пола, руки выбросились вперёд, без труда хватая девчонку. Под ладонями ощущалась мягкость одежды, за ней — мягкость кожи и твёрдость костей.       Он всё же решил посмотреть, и не зря — едва успел уклониться, чтобы не прилетело в нос. Без труда перехватил сначала одно тонкое запястье, потом другое. Уэнсдей пыталась выскользнуть из его рук, как угорь, боролась за свою свободу, будто ещё чуть-чуть — и вцепится зубами. Тусклый свет в комнате освещал её как маленького озлобленного демона.       Торп не помнил, чтобы слышал, как она добралась до выключателя.       Сдерживать её напор было несложно. Сложнее оказалось рассчитывать собственную силу — желание сжать так, чтобы остались следы, чтобы она перестала дёргаться, чтобы признала себя пойманной, бурлило под кожей и грозилось прорваться на поверхность.       Потребовалось всего лишь чуть встряхнуть её и наклониться навстречу, чтобы Аддамс отступила от него, убегая от ещё большей близости. И в то же время невольно потянула его за собой.       Шаг за шагом, его комната ещё никогда не казалась такой огромной. Чем больше сопротивления он встречал, тем сильнее истончалось его терпение. В конце концов, не выдержав, Ксавье наугад толкнул девчонку, ослабляя хват. Он полагал, что она отшатнётся, но устоит на ногах.       Однако Уэнсдей издала какой-то невнятный звук и, вопреки ожиданиям, всей пятернёй вцепилась в ткань одежды на его груди. Её веса не должно быть достаточно для такого манёвра, но то ли земное притяжение, то ли невозможность быстро сориентироваться сделали падение следом неизбежным.       Торп сбито выдохнул, когда размытые очертания помутнели и ушли в неумолимую горизонталь. Цепкие пальцы Уэнсдей держали его, тянули за собой, не давали даже подумать о том, чтобы освободиться.       Они не могли падать так долго. Но всё же это мгновение ощущалось так, будто их запечатали, как двух акул в формалине, — невозможность в сознании живущего.       Пришлось инстинктивно выставить руку, задевая предплечьем бок Аддамс, чтобы не столкнуться лбами. Ладонь пружинисто упиралась в пыльную смиренность.       Ксавье огляделся, пока девчонка под ним ненадолго замерла. В их короткой невинной стычке они оказались в нежилой половине комнаты. Уэнсдей повалила их на кровать Роуэна, где сейчас был только потёртый наполовину свалявшийся матрас. И… о боже.       Уэнсдей. Уэнсдей Аддамс. Она не просто рядом, она под ним. Лежала, вытянувшись на спине, сжимала в кулаке его одежду, таращилась этими своими тлеющими в глазницах углями.       Как будто все самые тёмные и самые смелые фантазии ожили и сейчас стекались густо и раскалённо прямо к нему.       Ксавье тупо моргнул несколько раз, не зная, как быть.       Новые настойчивые попытки вырваться выдернули его из оцепенения. Аддамс попыталась согнуть ногу и пнуть его коленом в живот. Промахнулась, проскользив вдоль рёбер. Замахнулась для пощёчины, но Ксавье вытянулся на руках, выпрямив локти. Короткие ногти с облупившимся чёрным лаком только оцарапали угол челюсти.       Уэнсдей что-то говорила ему. Проклинала. Продолжала выскальзывать из-под него. И поражённо ахнула, когда Торп ответно внешней поверхность бедра надавил ей на живот, пригвождая к постели.       Он тяжело дышал. Волосы выбились из пучка на затылке. Ему виделся он сам будто бы со стороны — большой, но тощий; ткань одежды натягивалась на спине как покрывало на горных хребтах. В дыхании бушевал разбуженный злой ветер, свистящий на грани необузданного рокота. В глазах, которые были опущены и пригвождены лишь к пойманной девчонке, наверняка отражался блеск голодного хищного зверя.       Ксавье казалось, что он пугающий в этот момент. В том числе и для самого себя.       И всё же, всё же, изменилось что-то ещё. Притихшая Уэнсдей несмело держалась за его плечи и храбро не отпускала его взгляд. Как будто в этом была вся она сейчас. Ей одновременно и хотелось, и боялось; ей одновременно и сбежать, и притиснуться ближе; ей и к нему, и от него. Так глупо.       Демонстрация силы по отношению к ней заметно остудила пыл. Внутренняя сторона её бедра потёрлась о бок Торпа, когда она сделала это странное крошечное движение, будто бы ей неудобно было лежать под тем, кого она искренне считала монстром и убийцей, и сейчас она искала комфорта.       Собственное горло ссохлось — Ксавье попытался сглотнуть, но лишь почувствовал, как слиплись стенки. Протолкнуть наружу слова оказалось ещё сложнее, они вышли хрипом и скрежетом, будто он перекатывал гравий на языке:       — Уэнс…       Ведомая зовом, Аддамс оттолкнулась лопатками, подалась вперёд и вверх, так, чтобы за затылок его притянуть ближе к себе. Её выдохи частые и поверхностные, губы разомкнуты, ресницы дрожат, и всё это, каждую мелочь, каждую перемену, — Ксавье ощущал взглядом, вздохом, кожей, всем собой.       Преступлением казалось не поддаться. Торпу потребовалось лишь немного повернуть голову. В рот сорвалось его имя, тихое и неразборчивое, а потом Уэнсдей укусила. Не в стремлении причинить боль, хотя и в этом тоже, а распалить, разжечь. Как будто он был недостаточно с самого начала, с каждого взгляда и осколка внимания.       После откровенной провокации настоящий поцелуй получился сам собой. Ксавье прижался теснее, ладонью обхватил пылающую щёку девчонки, углубил касание. Чужой язык настойчиво надавил ему на нижнюю губу, и он подчинился.       После всех ссор и недомолвок целоваться с Аддамс оказалось особенно сладко. Она всё ещё извивалась под ним, но теперь — чтобы получить больше контакта. Её голос звучал шумом, неспособным прорваться сквозь грохот крови в ушах от зашедшегося бешеным ритмом сердца.       Всё, что мог наверняка различить Ксавье, было похожим на «ещё» и «пожалуйста». Всё, что он мог сделать в ответ, — прижаться теснее бедром и податься вперёд и обратно. Не дотягивающая ни до чего демонстрация, но его подвздошная кость удачно надавила на самую чувствительную часть, и Аддамс застонала.       Этот звук резонировал по всем и без того оголённым нервам, раскалённым железом стекал от центра груди в желудок. И Торп прижимался ближе, ещё ближе, словно хотел обжечь себя об неё.       Из его груди хрипами вырывались невнятные звуки, намекающие на собственный изнашивающийся контроль. Трение было неловким, но умопомрачительным. Внезапная отзывчивость Аддамс сбивала с толку и манила, заставляя путаться конечностями, краями одежды, взглядами. Губы мазали по губам, ловили сухие всхлипы и жадные вдохи. Под пальцами колотился пульс, куда ни тронь.       Кровь возбуждённо шумела, билась в височные кости, когда накалившаяся шалость стала во всех смыслах осязаемой. Уэнсдей выгнуло к нему, а затем — от него. Она растеклась подрагивающей лужей на незастеленном матрасе.       Торп смотрел. Глаза распахнул так широко, будто он пил ими слова, которые она не осмелилась произнести. Её дыхание шумное, живое, откликалось у него за грудиной, сердце рвалось к каждому глотку воздуха, который Уэнсдей себе позволяла.       Ей очень шло дрейфовать в удовольствии, которое он ей доставил.       Собственное тело гудело, не найдя покоя. Ксавье наклонился в стремлении урвать ещё один поцелуй, и почувствовал удар, от которого затрещали кости, а мир вокруг повело по дуге. В носу засел металлический запах, вязкий и неприятный. Как тем проклятым утром, когда они с Аддамс летели в овраг посреди леса. Тем утром, когда всё стало очень сложно.       Падение оказалось пугающим. Спиной вперёд в тёмную неизвестность, с кровати прочь — как с обрыва. Уэнсдей осталась лежать там, необъяснимо далёкая, тихая. Он не услышал бы её, даже если бы она вздумала кричать.       Его голова была словно в пузыре, который не пропускал ни единого звука. До тех пор, пока он не лопнул, превратившись в гул вороньего карканья, звериного рычания и звонкого крика. Это кружило, пугало невозможностью прекратить и ухватиться хоть за что-то.       Всё стихло со звуком удара. Ксавье сдавленно застонал и подскочил на месте, чувствуя себя запутавшейся в сети цаплей — долговязой, неуклюжей и беспомощной.       Хватая ртом воздух, он огляделся, чувствуя, с какой силой колотится сердце, будто собирается проломить рёбра с удара на удар.       Он был в своей комнате. Один. Пасмурное утро скреблось в окно низким небом и мелким дождём. Это кошмар. Всё, что он пережил, — был кошмар.       Он мог бы принять его за видение, но Ксавье знал лучше. Такое он уже научился различать.       С каким-то угрюмым нетерпением он спихнул с себя перекрутившееся одеяло, которое во сне обхватило его удушающими путами. Положил руку на грудь, пытаясь выровнять сердечный ритм. Сделал глубокий вдох.       Его тело успокаивалось, но разум — едва ли.       Кончики пальцев подрагивали. И во всей этой липкой и вязкой отвратительности резкого пробуждения низ живота несмело омывало ощущение возбуждённой неудовлетворённости. Торп раздражённо цыкнул.       Покосился в сторону ванной и нахмурился. Потянулся за телефоном, проверил время. Ещё слишком рано. Сегодня воскресенье. Все ученики академии будут заняты со своими родителями. Никому нет до него дела.       Хэмиш ещё вчера тактично намекнул, что второй день Родительских выходных посвятит своей жене и их совместным прогулкам. Они в браке достаточно долго, чтобы перестать вести себя так, будто каждый их месяц — медовый. Но. Здесь кто угодно был бы бессилен.       Ксавье поднялся на ноги, забрасывая одеяло комом обратно на постель. Прошлёпал босыми ногами в ванную, повернул кран с холодной водой и окатил лицо, зашипев от неприятных колючих ощущений. Он по-прежнему был беспокойным, нервным. Хотелось сделать… что-то.       Образ стонущей под ним Уэнсдей таял и размывался в памяти, как и было положено любым снам. Мысль вернуться в кровать и попробовать попасть в этот момент ещё раз разбивалась о перспективу снова провалиться в кошмар. Такие сны, без чётких сюжетов, убивающие своей непредсказуемостью, были особенно отвратительны.       Торп с радостью бы избавился от напряжения тем же способом, каким избавляются от любого вида напряжения любые мальчики-подростки, но откровенности ему хватило и от своего сознания, когда оно находилось вне его контроля. Начни он представлять всё намеренно — и отныне не смог бы больше смотреть Аддамс в глаза. Не то чтобы она сама горела этим желанием. И не то чтобы это был бы его первый опыт с подобными фантазиями.       Но невольная общая тайна делала отношения между ними сложнее, а и без того очевидную неприязнь Уэнсдей — острее.       Наскоро умывшись и одевшись, Ксавье проверил содержимое своей школьной сумки и кожаного портфеля с документами, который ему оставил Гамильтон. Покусал уголок нижней губы, раздумывая.       И, взяв всё самое необходимое, вышел из комнаты в пустой и тихий коридор общежития. Тратить время на пробежку уже не имело смысла — достаточно будет физических нагрузок и от того, что он собирался сделать.

***

      Находиться в мастерской было странно.       И всё же она по-прежнему оставалась его крошечным безопасным местом. Раскуроченное после превращения, с растекающимся до самых дальних углов бардаком, но всё равно — его.       До полудня Ксавье приводил свою студию в порядок с такой же любовью, с какой его дед, пока ещё был жив и в трезвом рассудке, возился с автомобилем. Удручающее количество художественных принадлежностей, к сожалению, не подлежало восстановлению. То, что уцелело, было с заботой установлено на свои места.       Все изображения хайда он сгрузил в отдельный угол, стараясь смотреть на них сквозь пальцы.       Сложнее всего было починить сорванную с петель дверь. У него получилось, если открывать особенным образом и с чёткой балансировкой поднятия, движения и отпускания. Главное, что это работало.       Устав от уборки, Торп хотел заняться разбором бумаг и даже вытряхнул их из портфеля, предварительно разложив на расчищенном столе. А потом один из немногих оставшихся больших холстов, которые он задвинул подальше на случай, если его вторая тайная сущность снова пробудится, будто позвал его.       Краски — чёрная и белая — оказались под руками тоже неконтролируемо. Как и набор любимых кистей.       Он рисовал. Рисовал долго, много, не считая часы и игнорируя потребность организма в еде и воде. Выжимал всего себя губкой на полотно, пока в резких мазках не начали проступать знакомые очертания. И после тоже.       Момент осознания реальности случился после того, как он включил свет, потому что день близился к завершению. Сумеречная темнота уже понемногу поглощала всё, что ей было доступно. Глаза сушило и резало, ориентироваться в пространстве становилось всё тяжелее. От недосыпа начинала гудеть голова.       С треноги на Ксавье смотрела причина всех его бед и начало всех его самых сладких кошмаров. Невысохшей краской издевалась, ограниченная в своих издевательствах только лишь натянутым на углы рамы холстом.       Торп обессиленно прикрыл глаза. Свеженарисованный портрет Уэнсдей Аддамс повторился за опущенными веками с губительной точностью.       Грохот у входа в студию напугал.       Ксавье подскочил, не зная, за что хвататься в первую очередь — прятать доказательства своей глупой влюблённости, веер фамильных документов на столе или себя самого.       Кое-как прилаженная дверь снова опасно покосилась, чудом не пришибив проскользнувшую под ней внутрь Уэнсдей. Могло ли его стучащее по ней неровным ритмом сердце в самом деле призывать её? Это слишком рискованное совпадение.       Стараясь быть вежливым и непринуждённым, Торп потянулся к первой же попавшейся достаточно широкой тряпке, набрасывая её на портрет и слабо надеясь, что тот под ней не смажется.       — Здравствуй, Уэнсдей.       Она остановилась, как будто в самом деле не ожидала встретиться здесь. Переступила с ноги на ногу, вытянувшись, как по струне. И без ответного приветствия отчеканила, не имея под интонацией ничего, кроме констатации факта:       — Твой ассистент нашёл компетентного адвоката. Отца освободили из-под стражи.       Подразумеваемую по всем правилам благодарность в конце Ксавье мысленно добавил сам. Кивнул, вытирая руку о старую и уже не раз испачканную краской футболку:       — Да, он позвонил своему знакомому. Мистер Миллер или Милборн… что-то такое.       Хэмиш перед прощанием шепнул ему занимательную фразу, суть которой заключалась в том, что женщины Аддамс всегда получают то, что хотят. И если в этом убеждении ещё оставались сомнения, то сейчас перед ним стояло живое доказательство.       Торп подошёл к столу, сгребая в неровную стопку бумаги, к которым он так и не притронулся. Его голос оставался на удивление ровным:       — Что-нибудь ещё?       Он старался выглядеть незаинтересованным и занятым, наугад вытягивая из большого отделения дипломата несколько фотографий своей семьи. Это общий снимок его бабушки Бернадетт и дедушки Амадэуса, между которыми в очаровательных штанах с подтяжками в мелкий цветочек сидел сам Винсент Торп. То время, когда его отец был дошкольного возраста и намного милее, чем он есть сейчас.       Ксавье невольно улыбнулся воспоминаниям. С этой частью семьи было связано очень много историй. Бабушка часто рассказывала ему, как Амадэус участвовал в последнем французском восстании изгоев против угнетения нормисами. Это была борьба за права, с которыми многие виды изгоев живут сейчас и за которые они должны быть благодарны.       Его отвлёк голос Уэнсдей, а следом загривок сам собой вздыбился от прокатившихся мурашек, когда она оказалась слишком близко.       — Мне нужна твоя помощь, — она протянула ему сложенный вдвое листок. И поспешила добавить, чувствуя себя некомфортно от признания необходимости его вмешательства в её дела, — Не злорадствуй.       Ксавье попытался отшутиться, улыбнувшись ей:       — Что, хочешь пару уроков рисования? Линии у тебя немного нетвёрдые.       — Это было в моём видении. Узнаёшь?       — Да, это… Это похоже на ворота старого особняка Гейтсов.       Уэнсдей проследила за ним, когда Торп указал на стену с прикреплённым к ней наброском. Скрестила руки на груди и важно подошла ближе, рассматривая. Спросила, позволяя ему встать рядом:       — Когда ты это нарисовал?       — Пару дней назад, — Ксавье пожал плечами. И подавился следующим признанием, вспомнив свой последний сон, — Мне снова стали сниться кошмары, ну… в том смысле, что как раньше.       К его счастью, Уэнсдей или правда не заметила его сбившейся интонации, или сделала вид, что не заметила.       — В них был монстр?       Напряжение после этих слов стало ощутимее. Ксавье казалось, что он детёныш лося на заледенелом озере. Никакого равновесия и только воля случая.       — Нет, но… Я чувствовал его. Он как будто всегда был рядом, притаился в тени. Скрывался в моей голове, чтобы…       — Чтобы ты явил свою истинную сущность.       Ксавье раздражённо выдохнул. Вот оно. Короткий миг понимания разбился о чужие подозрения. Его честно стали утомлять подобные разговоры.       Закрываясь от новой попытки задеть за живое, пробормотал мрачно и себе под нос:       — Уэнс, сколько можно… Я говорил тебе, говорил не раз и повторю снова. Я не монстр. Ты идёшь по ложному следу.       — Ты буквально превратился в монстра. И хотел меня убить в то утро. Поразительно, что тебя до сих пор что-то сдерживает.       — Я пытался защитить тебя! — Торп подавился вдохом от возмущения. Повернулся к наглой девчонке и взмахнул руками, поражённый, что ему в самом деле нужно объяснять такие очевидные вещи, — Мы падали дьявол знает куда, ты могла пораниться, разбить себе голову… Я не хотел, чтобы ты пострадала.       Уэнсдей застыла под его словами. Моргнула, впитывая всё сказанное. И всё равно попыталась надавить, но теперь её тон был менее уверенным в своей правоте:       — Но ты… гнался за мной.       — Потому что хотел объясниться!       То, как Аддамс отвела глаза, было волнующим. Она раздумывала. Как если бы до этого момента ни разу не допускала мысли, что всё могло быть не так, как ей показалось. Что все действия Ксавье, которые она старательно приписывала чудовищу, на самом деле были лишь стремлением защитить её.       Он надеялся, что она это понимает.       Молчание затянулось. Торпу казалось, что он слышит, как ворочаются шестерёнки в чужой голове, двигая мысли против заржавевших обманчивых убеждений.       Он ногой поддел стул, отодвигая его, и сел. Двумя пальцами за уголок потянул к себе свидетельство о рождении дедушки Амадэуса. На первый взгляд в нём не было никакого смысла, но Хэмиш всё равно посчитал нужным положить его к остальным документам. Ксавье не спорил.       Прочистил горло, наклонился над бумагами и попытался всеми силами продемонстрировать отсутствие интереса. И не показать, как возбуждённо гудит всё его тело.       — Уэнсдей, если ты закончила со своими обвинениями, то оставь меня одного. Я занят.       Она едва дослушала его:       — Что это?       Ксавье повернул голову и едва не ткнулся носом в белый ромб на клетчатом жилете. Уэнсдей была близко. Слишком близко. Он не заметил, когда она шагнула к нему, но сейчас… Ох. Какими-то своими необъяснимыми обострившимися чувствами он осознавал слабое тепло её тела и горько-пряный аромат. Голова закружилась.       Опомниться удалось только когда Аддамс потянулась к листам с намерением начать перебирать и изучать их с самым деловым видом из всех возможных. Ксавье тяжело опустил ладонь на неровную стопку документов и фотографий и предупреждающе выдохнул:       — Так.       Он немного отодвинулся, откинулся на спинку, поменял положение своего тела — Уэнсдей теперь, можно сказать, находилась в клине его ног. Если ей захочется сесть, она может использовать его колено. Это было бы хорошо. Торп может прямо сейчас подтолкнуть заднюю сторону её бёдер. Это не должно быть сложно.       Его останавливало только убеждение, что девчонка испугается и сбежит. В очередной раз. А он, несмотря на все их разногласия и недомолвки, всё же не хотел бы этого. Когда Аддамс с её неуёмным раздражающим любопытством была рядом, ему… нравилось.       Немое противостояние глаза в глаза будоражило. Уэнсдей, заинтересованная новой возможностью сунуть свой нос туда, куда не следовало, пыталась отстоять это право. Ксавье, ревностно охраняющий свои секреты, оставался бессильным. По крайней мере, его обнажённая душа, вытекшая акриловым монохромом на холст, всё ещё оставалась скрытой под тканью в противоположном углу. Он правда не знал бы, как себя вести, если бы Уэнсдей обнаружила свой портрет у него в студии.       Из-за того, что он не стоял и не нависал над ней, разница в росте скрадывалась, и смотреть друг в друга получалось с каким-то совсем уж излишним откровением. Торп сдался первым.       — Это… это информация о моей семье. Здесь фото, какие-то документы… Нужно для школьного проекта, у тебя вроде бы нет этого класса…       На его лживое бормотание Аддамс только хмыкнула. Наверняка распознала попытку скрыть правду, но никак не прокомментировала.       Вместо этого потянулась к фотографиям и принялась раскладывать их, проверяя текст на обратной стороне.       — Если хочешь собрать полную картину, нужно расположить все элементы в хронологическом порядке. Здесь сейчас полный бардак. Убери это.       Она ткнула в перевязанные шнурком открытки, которые, по её мнению, занимали на столе слишком много места. Ксавье послушался. Понятия не имел, что происходит, но девчонка выглядела до боли сосредоточенной, меняя снимки местами в последовательности нужных дат. Он знал, что она знает, что он наблюдает. Угол её челюсти напряжённо выделялся, пока она занималась своим увлекательным пазлом.       — Кто это? — Уэнсдей развернула к нему снимок, где были изображены три парня и девушка.       — О, это Хэмиш, моя бабушка Бернадетт и дедушка Амадэус, — Ксавье потянулся ближе, вглядываясь в зернистое изображение. Указал по очереди на каждого человека и поджал губы, — А это… кажется, это лучший друг дедушки. Мне про него мало рассказывали. Он… ну, он не вернулся с Восстания за независимость изгоев.       Аддамс только чуть нахмурилась, явно не впечатлённая. Перевернула фото, пытаясь прочесть текст на задней стороне:       — Хэмиш, Берни, Дэус и Бэзил. Летний лагерь Маунтибэнка, тысяча девятьсот… последние две цифры смазаны.       — Шестьдесят первый. Или шестьдесят третий.       На непонимающий взгляд девчонки Торп лишь пожал плечами.       — Битва за независимость была в шестьдесят седьмом. Дедушка ушёл на неё, когда ему было двадцать пять. Это фото явно сделано до. Каждое лето нечётного года они проводили вожатыми в лагере. А в конце шестьдесят четвёртого начались первые волнения среди нормисов и всё стало сложнее…       — Я знаю. Ты не единственный, кто читал исторические сводки, — Аддамс огрызнулась на него и хотела сделать шаг назад, но задела его колено.       Ксавье затаил дыхание, полагая, что она сейчас в страхе бросится к дверям. И прикусил внутреннюю сторону щеки, когда девчонка лишь переступила с ноги на ногу и осталась на месте.       Он плохо помнил, как выглядели родители отца в молодости. Семейный альбом Торп смотрел только когда был совсем маленький, сидя на коленях у Бернадетт. Его дедушка же вообще предпочитал не касаться воспоминаний. Возможно, душевная рана после потери лучшего друга оставалась слишком свежей до самого конца.       С фотоснимка же на него смотрели улыбающиеся счастливые лица. Хэмиш совсем не изменился. У него уже тогда не было волос и, может быть, было чуть меньше морщин. Вампиры оставались такими… вампирами.       Бернадетт была такой же, какой он её помнил, — что в девятнадцать, что в семьдесят три она счастливо смотрела в камеру, обнажая зубы в самой искренней и неподдельной демонстрации веселья. Тёмные кудри обрамляли мягкий овал лица, гладкий и нежный. Ксавье потянулся, забирая фотографию, чтобы рассмотреть поближе.       Дедушка тоже, казалось, светился от счастья. Он просто и искренне улыбался в камеру, коротко стриженный, с забавными недавно отращенными усами. Поразительно, как у двух таких жизнерадостных людей мог родиться кто-то такой угрюмый, вроде отца.       Четвёртый человек, друг Амадэуса, стоял прямее всех, с широким разлётом плеч и тяжёлым взглядом. В уголках его губ лежала слабая улыбка, словно он не знал, как улыбаться правильно или любое подобие этого действия было сравнимо для него с пыткой. Его волосы были пышные, но прямые, и длинные пряди скрывали бакенбарды. Кажется, такая мода в то время была у вервольфов…       — Твой дедушка тоже был вампиром?       Вопрос сбил с толку. Пока Торп предавался воспоминаниям, Уэнсдей умудрилась разворошить все остальные фото. Она держала в руках очередную карточку, более позднюю и качественнее снятую. Ксавье сначала проверил оборот, а потом посмотрел на само изображение. Тысяча девятьсот восемьдесят шестой год.       — Нет… А что?       Это всё ещё были Бернадетт и Амадэус, постаревшие в сравнении с их версиями на фотографии, которая была у Торпа. Бабушка оставалась всё с той же светлой нежной улыбкой, более тихой и спокойной, но всё равно счастливой. Изменилась причёска и одежда, но взгляд был тот же, какой Ксавье знал. Дедушку же изменения коснулись сильнее.       Он стоял прямо, важно, слишком серьёзный и гордый для семейного снимка. Словно к сорока четырём годам из него улетучилась вся радость жизни. Его холодность сглаживалась в глазах, в которых тлела неясная тоска даже на выцветшей фотопечати.       Ксавье помнил рассказы, что Амадэус вернулся домой лишь под конец Восстания, спустя четыре года, травмированный и лишённый лучшего друга, с которым рос и был вместе так долго, что считал его братом. И что это всё непоправимо сломало его, и если бы не семья — кто знает, что с ним бы стало…       Третьим на фотографии был двенадцатилетний Винсент Торп. Точная копия своей матери во всём, кроме того, что касалось теплоты и участия. Это же словно передалось ему от отца, вытеснив всю нежность и мягкость Бернадетт. Ксавье невольно прикусил нижнюю губу, вздохнув.       Он даже забыл о присутствии Уэнсдей, пока она не прочистила горло и не всунула ему в руки фотокарточку, потянувшись за следующей:       — Смотри внимательнее.       Она показала ему снимок, где Амадэус и Бэзил стояли, вытянувшись, как две напряжённые струны. Более взрослые, более серьёзные, но всё ещё вместе. Ксавье предположил, что это фото было сделано либо незадолго до, либо в первый год Восстания.       Он перевёл глаза с одного изображения на другое, а потом непонимающе посмотрел на Уэнсдей. Она раздражённо цыкнула:       — Люди меняются внешне за двадцать лет, Ксавье. Особенно когда живут в неблагоприятных условиях. Почему твой дед выглядит везде одинаково?       — Но это не так, — Торп возразил, недовольно хмурясь от тона девчонки. Поёрзал на стуле, снова задев заднюю сторону её бёдер, и указал, — Посмотри, он же абсолютно другой. Фотографии с летнего лагеря или вот эта, перед их с Бэзилом отъездом, и потом семейная, уже с отцом… Это как будто два разных человека!       Аддамс выдержала паузу, будто хотела, чтобы он сам до чего-то догадался. Когда Ксавье лишь моргнул и снова на неё уставился, резко выдохнула, и ткнула в фотокарточку с семьёй Амадэуса Торпа:       — Ни морщин, ни седины, ни обвисания тканей. С такой подвижной мимикой, которую видно на ранних снимках, невозможно остаться без изменений.       — Может, он просто хорошо сохранился?..       Ксавье дёрнул плечом, всё ещё не желая признавать то, что до него пыталась донести девчонка. И что с того, что его дедушка хорошо выглядел даже в более старшем возрасте? Он вообще до самой его смерти казался моложе своих лет. Намного моложе. Так ведь бывает. Это что-то связанное с генетикой или типом старения, или…       — Qué clase de idiota, — Уэнсдей прошипела это сквозь зубы, сердито бросив на стол все карточки, что держала в руках. Мрачно посмотрела исподлобья и едва заметно скривила губы.       Хотела отступить, но снова напоролась на ногу Ксавье, на этот раз не рассчитав силу до того, что чуть не упала ему на колени. Он уже потянулся подхватить её, но едва мазнул кончиками пальцев по чёрно-белым ромбам на жилете. Аддамс вывернулась и отшатнулась так резко, как будто он собирался вогнать ей когти между рёбер.       Они сцепились взглядами, и Ксавье почувствовал, как сбивается дыхание. А потом сердце и вовсе пропустило удар, когда он услышал щелчок. Неохотно оторвавшись от глаз Аддамс, повернул голову на звук.       Вещь ещё раз щёлкнул пальцами, привлекая внимание. Он залез на старую треногу, одну из немногих уцелевших, где стояли банки с кистями. Отпихнул мизинцем грязную палитру и ухватился за край ткани, под которой был скрыт недавно нарисованный портрет.       — Он что, тут всё время был? — нервно спросил Ксавье. И подскочил со своего места, когда Вещь потянул полотно вниз, — Стой, нет!       Его окатило сначала жаром, а потом холодом. Обнажившаяся искренность чувств и искусства больно ударила в солнечное сплетение. Торп сглотнул и перевёл взгляд на Уэнсдей, которая поспешила ближе к холсту.       Она разглядывала его молча и по напряжённой линии спины сложно было предугадать её реакцию. Ксавье почувствовал, как подступающая паника мечется под его кожей и мир вокруг начинает кружиться. Смаргивая неприятные ощущения, он позвал, надеясь заполнить тишину и спасти себя:       — Ладно. Уэнс, послушай…       Он встал позади неё, возможно, на полшага ближе необходимого. Глубоко вздохнул, снова сглотнув от того, как в нос ударили горько-пряный аромат и чужие эмоции. Ксавье не мог этого объяснить, но он различал тихую скрытую бурю. Нервно заломил пальцы и продолжил:       — Я просто… я всё это время пытался забыть о тебе, но не мог. Тогда я начал рисовать, и получилось это.       Не признаваться же ей, что ещё сегодняшним утром во сне она извивалась под его телом и тихо стонала ему в губы. Непрошенное воспоминание обожгло внутренности возбуждением и стыдом.       Ксавье вытянул руку и расставил пошире пальцы, направляя свои силы на портрет. Ещё невысохшая краска зашевелилась, ожила, и фигура Уэнсдей на холсте первый раз провела смычком по струнам виолончели.       Настоящая Уэнсдей неотрывно смотрела на свою нарисованную копию, пока Торп на ходу придумывал что-то про её музыку. Сердце бешено колотилось, кровь шумела в ушах и по виску текла капля пота. Он был взвинчен и напуган одновременно, не знал, какая будет реакция и что ему делать.       Его очередной дрожащий выдох задел чёлку Аддамс, когда она резко развернулась. Нарушение личного пространства могло бы заставить её снова отойти, но отходить было некуда — если только лопатками в свеженарисованный холст. Ксавье снова потянулся придержать её, чтобы девчонка не потеряла равновесие.       Она смотрела вниз и часто дышала. Будто была загнана в угол внезапно вскрывшимся признанием. И застыла на вдохе, когда длинные тонкие пальцы зацепились за край клетчатого жилета и скользнули вверх, пересчитывая звенья туго заплетённой косы.       Ксавье мягко коснулся её линии челюсти, попытавшись приподнять лицо и заглянуть в глаза. Это было легкое нежное прикосновение к коже, почти неощутимое и невесомое. И всё же казалось, что он влез в её обнажённое смущённое сердце. Глухо позвал, словно у него в горле был мяч для гольфа, из-за которого все слова застревали и наружу вырывались с трудом:       — Уэнс, пожалуйста…       Она подняла на него глаза, тёмные и растерянные. Медленно скользнула вниманием от затопивших чернотой зрачков зелёных радужек к призывно приоткрытому рту и обратно. Это, всё это, было так, как будто недоступные до этого момента уровни близости пугали её сильнее возможности быть заживо разорванной монстром, которого она в нём видела. Ксавье казалось, что, когда он тоже замер и посмотрел в ответ, как будто она что-то святое, всё в ней разбилось вдребезги. И в нём тоже.       Он был слаб и хотел Уэнсдей по-животному сильно и по-человечески отчаянно. Подался ближе, наклонился ниже, поймав сухими губами лишь чужой судорожный выдох. А потом на его грудь надавили, отталкивая.       Аддамс упёрлась в него ладонями, качнулась в сторону, огибая. Покосилась на монохромное акриловое изображение себя и, испугавшись окончательно, бросилась к выходу из мастерской. Сбежала под грохот сломанной двери, исчезла маленьким настырным призраком, как и в ночь Вороньего Бала. Вещь едва успел скрыться вслед за ней, напакостив с этим портретом так, что Ксавье теперь не знал, как быть дальше.       Она не должна была приходить. Она никогда не должна была увидеть эту картину. Хрупкое равновесие и перемирие, пока они делили одну загадку на двоих, лопнуло окончательно. Если раньше Аддамс боялась его, потому что подозревала в серии убийств, то теперь она будет бояться его, потому что он из-за чудовищной ошибки всучил ей в руки своё глупое влюблённое сердце.       Оставшись один, Ксавье ощутил, как ему не хватает воздуха. Прямо как в то проклятое утро, когда всё пошло наперекосяк. Он опустился на пол, прислонившись спиной к треноге, ссутулился и запустил пятерню в волосы. Потянул у корней и закрыл глаза. Попробовал дышать по квадрату и считать удары сердца, лишь бы успокоить обострившиеся непрошенные чувства и гул мыслей.       И если раньше от подобного его затопило бы по самую макушку яростью, жгучей и ядовитой, то сейчас он не мог найти в себе сил ни на что другое, кроме горчащего и выматывающего отчаяния. Он, чёрт возьми, понятия не имел, что ему делать.