Ты – давно запрещённый наркотик

      Он не думал, что достоин любви: одни говорили, что он вспыльчивый и нервный, другие – бесчувственный и безразличный. В семье не было примера, что помог бы понять, как стоит и нужно относиться к женщине, но она показала, как люди могут жить вместе, чтобы создавать образ.       Образ любящей и сплочённой семьи – так видели остальные императорскую семью, не понимая, что на самом деле в нет ничего, кроме ненависти. Когда жена, насильно выданная замуж из-за денег, родившая двух детей по неволе, сбегает и не оглядывается назад, образ идеальности растворяется.       Союз плохо помнил мать, не успел спросить сестру до того, как ее отдали в школу для леди за границей, а после ее возвращения на родину она мало что говорила. Отца он спрашивать и не пытался: прожигающий взгляд от одного упоминания матери заставлял рот закрываться мгновенно. Но оставались мимолётные образы, которые приходили более ясно во снах: у нее были темно-русые, словно волны, волосы, голубые глаза и чудесная, но измученная улыбка.       Чаще всего сны с ней были спокойные, нежные, где они играли среди сочной зелёной травы и больших, величественных деревьев. Как потом было прочитано с психологических книг, это были воспоминания. Приукрашенные, волшебные, но основанные на прошлом, что успел он пережить вместе с ней за недолгих семь лет, большую часть которых не вспомнит. Да и фотографии у них были, где редко, но всё равно можно было найти кусочек счастливого детства со всеми прелестями: прогулками, уроками, сказками перед сном. Последнее, как ни странно, было больше связано с Империей.       Он любил вечерами, после тяжёлого дня, прийти к его с сестрой общую комнату, и взять с полочки сборник Чайковских или иностранных сказок. Союз не помнил ни один конец какой-либо из них, но четко помнил, что это, если не единственный, то один из периодов его жизни, когда он высыпался. –Лёша!       Голос Никиты звучит прямо над ухом и выводит из этих странных воспоминаний. Он понимает, что сидит на очередном съезде Коммунистической партии и они обсуждают, или осуждают, очередную недопрограмму. –Да-да, я тут.       Никита держит в руках кукурузу, нависает над Союзом и будто бы грозится ею ударить. –Только не говори, что ты прослушал мою речь. –Кивок. –Арх, за что мне такое воплощение!       Немного поразмахивав кочаном, главный секретарь КПСС успокаивается и, тря от усталости глаза, произносит: –Будь так любезен не летать в облаках на следующем собрании, пожалуйста.       Они с Никитой расходятся на главной площади, где тот успевает ещё рассказать Алексею про новые надпрограммы для сельского хозяйства. Они кажутся воплощению немного спонтанными и нелогичными, но спорить со секретарем нет ни сил, ни желания.       Спокойное течение Москвы-реки, что протекает совсем недалеко, манит Совета к себе. На высоких тополях уже появляются зелёные листики, весна уже полностью взяла вверх над зимой, от чего на душе у страны появляется небольшая надежда. Как и у людей, в принципе. –Ой! Документы!       Союз, до этого вглядывающийся в воду через ограждение речки, оборачивается на звонкий женский возглас. Он видит где-то в пяти метрах от себя молодую девушку, что всеми силами пыталась поймать в воздухе несколько бумажек. Одна из них долетела до него и хотела стать поглощённой холодной водой обычной мокрой бумагой, но Алексей перехватывает ее раньше. В содержимое он не вглядывается: должно быть какие-нибудь отчёты или бухгалтерия.       Девушка же, поймав всё, стала внимательно пересматривать и пересчитывать листы: –Первая, четвертая, седьмая... А девятая где..?! –Простите, не вы обронили? – незаметно подкрадывается к ней Союз. Обычно люди всегда пугались неожиданности, но девушка была настолько сосредоточена, что не обратила на это никакого внимания. –Страница чуть не улетела в реку.       Алексей сначала бросает взгляд на приличную папку, потом на девушку. По привычке он осматривает ее тщательно – светлые, отдающие рыжиной волосы до плеча, миловидное округлое лицо. На ней была модная светло-бирюзовая рубашка с тканевым бантом в области ключицы, длинная синяя юбка и лёгкое весеннее пальто. Через, казалось, хрупкое плече висела большая коричневая сумка, куда леди складывала документы.       Должно быть, он немного затянул, начал пялиться, если по простому, но случайно вернулся к глазам и забылся. "–Словно зелёный хрусталь..." –Кхм, простите? – немного недовольно начала девушка, собираясь уже прикрыть себя руками, но остановилась, потому что мужчина перестал рассматривать ее тело и теперь не отводил взгляд от лица. Почему-то ее пробрало мурашками, то ли от внешности человека, то ли от самого жеста.       Хотя ничего в его внешности не могло ее испугать, разве что рост: она сама не маленькая, была самой высокой среди сверстниц в университете, да и среди женщин в целом отличалась высоким ростом, а Алексей обходил ее на полторы головы, не меньше. Да и красотой не обделён: голубоглазый блондин, словно с фильма. –Извините, пожалуйста... – до Союза наконец дошло, что он немного нарушает личные границы, вот так разглядывая молодую девушку. Наверное, ей от такого внимания неприятно. –Вот, похоже, это ваше. –Да, моё! - громко вскрикивает блондинка и напряжённый недавно голос обретает радостный оттенок. –Вселенское вам спасибо, товарищ!       Она аккуратно, словно бумага что-то хрупкое или драгоценное, кладёт девятую страницу, надежно закрывает сначало папку, а потом и саму сумку. После, снова поворачивает голову к Союзу, резко подходя ближе и хватая его руку в неожиданно крепкое рукопожатие. –Еще раз благодарю, спасибо, вы меня спасли. –Говорит она четко, будто с солдатским выговором. Обычно его так приветствуют или благодарят военные, но никак не молодые девушки.        СССР даже становится немного неловко, будто бы он целый мир сейчас спас. И то, когда он это сделал по настоящему, ему не было так неловко, как с этой дамой. –Ох, что вы, не за что... Рад помочь любому советскому человеку. –Да, я это уже поняла. – Она отстраняется и на секунду задумывается. Из-за приличия Союз ждёт, хотя минутная пауза его смущает. –Слушайте, могу ли я чем-то отблагодарить вас?        Отблагодарить, да за такую мелочь!Его конечно же, нередко угощали чашечкой кофе или чая, но обычно за более сложную работу, да и то это были коллеги, с которыми он знаком много лет. –Что вы, это же пустяк! Всего лишь бумажка. –Нет. – Уверенно качает головой дама. – Вы спасли мне, фактически, жизнь.       И смотрит на него, как будто правда она была в опасности, а он, словно принц на белом коне, вытащил ее из рук Смерти.       Но это же не так. Награду за такое получать жутко неправильно и, желая как можно быстрее уйти от незапланированной и ненужной благодарности, Леша решает отступить назад. –Знаете, я вспомнил, что тоже оставил на работе очень важный документ. С удовольствием бы остался, но если не заполню вовремя, то спасать придется уже меня. – Уже отбежав, он кричит ей вдалеке. –Но спасибо за предложение!        Девушка остаётся одна под тихий шум воды, наблюдая за тем, как фигура мужчины в коричневом пальто становится всё дальше от неё.

***

Так он и бежал до самой двери здания, словно боясь, что она побежит за ним. –Повёл себя как неуверенный подросток, капец. – Поднимаясь по лестнице из главного холла, бурчал себе под нос Союз. –И то, когда был подростком, я себя так не вёл. –Как именно? – из вне слышится голос Никиты Сергеевича, который тихонько стоял возле дежурного администратора, ожидая чего-то. Воплощение разворачивает и спускается к нему. –Никак. Что ты тут делаешь? Мы же разошлись час назад. –Тот же вопрос могу задать тебе, Лёшенька. – Пожилой мужчина присел на рядом стоящий стул и ждал ответа. –Я не обязан перед тобой отчитываться. –Ошибаешься, как раз таки обязан.       Союза всегда это до жути злило. Злило само отношение правящих смертных, потому что они любили поставить себя выше, чем он. Хотя по началу Хрущев обращался с ним на равных, а эти старики, что были ещё при Сталине, внушили генсеку пренебрежительное отношение к воплощению, и самое ужасное, что он поддался! Столько лет не поддавался самому Сталину, а тут сломался.       Совет уже хотел начать не первые разборки какие у кого есть права и обязанности, но неприятный голосок администратора нарушил все планы. –Здравствуйте! Вы по записи?        Никита, к удивлению, в ту же секунду вскакивает с места и теряет какой либо интерес к их разговору. Почти летит к дверям, чтобы встретить вошедшего. –Она ко мне, Олечка, – пропевает первый секретарь женщине за столом.        Союзу становится до боли интересно кого же так ждали, и он удивлённо ахает: в дверях стоит она, с огромной сумкой и с зелёными, как хрусталь, глазами, что даже в помещении не меняют своего благородного оттенка. Эти глаза не дают Алексею покоя, и он сам не понимает почему.       А пока СССР завороженно смотрит, парочка успевает отойти от входа и девушка снимает своё пальто, которое бережно принимает товарищ Хрущев. –Что вы, золотце, мне не сложно, – говорит секретарь. –Пройдёмте же, Милослава.       Обращение "золотце" заставляет воплощение нахмуриться, от чего-то колит в груди. Или это ему только кажется? Страны, как он, отличаются от людей бо́льшим хладнокровием и меньшей чувствительностью как и физической, так и душевной, а тут это странное, никогда невиданное ощущение. Или виданное, давно забытое, запрещённое?       Но Милослава. Насколько это имя показалось ему необычным, настолько же было привлекательным. Он, за столько лет, никогда не слышал такого милозвучного и прелестного имени, что ему хотелось его говорить и говорить, а ещё невероятно хотелось, чтобы обладательница на него откликалась. –Подождите, – Милослава замечает недалеко знакомый силуэт и останавливается, смешно выглядывая из-за плеча Никиты, хотя ей больших усилий и не требуется: она выше товарища чуть меньше чем на голову. Ее глаза внимательно оглядывают Алексея и на лице расплывается радостная, немного злорадная улыбка. –Хах, видите, от судьбы не уйти! Всё-таки я обязана вас отблагодарить!        В помещении настает гробовая тишина, даже администратор притаилась, что было совсем не свойственно. Только настенные часы не замолкали, угнетая ещё больше своим регулярным тиканьем. –Не знал, что вы знакомы. – Непонятно к кому обращаясь, растерянно говорит Никита. –Ох, отнюдь, не знакомы, –поправляет девушка. –Но, раз так повелось, познакомимся. Я – Милослава. Зо́ренко. –Я.. –Это товарищ Алексей. – Ответил за него Хрущев, после чего получил в свою сторону негодующий взгляд от страны. –Приятно познакомиться. –Союз перехватывает инициативу на себя, протягивает девушке свою широкую ладонь и говорит настолько бархатным голосом, что у Милы бегают мурашки по спине.       Она протягивает ему свою руку в ответ и Алексей ее, на удивление, целует, как было принято ещё при царе, на балах. –Мне тоже.. приятно.       На лице у Милославы какая-то непонятная эмоция, больше походящая на смущение, нежели на приятность, а у Никиты глаза бегают и брови хмурятся от гнева. Про себя Союз уже думает, что дал бы себе подзатыльника, ведь сейчас не начало двадцатого века и никто больше так не приветствует женщин. Всё таки торжествует равноправие, как никак, и теперь все пожимают друг другу руки, не смотря на пол. –Ой, извините, старая привычка. От такого оправдания Милославе, почему-то, стало смешно. –Вы построили машину времени и периодически летаете в 19 - начало 20 века? – спрашивает его она, совсем не зло, а наоборот, по доброму. И хоть Союз понимает через секунду, что она шутит, но напряжённый Никита, что ещё стоит рядом с ними, заставляет криво улыбнуться. –Иногда мотаюсь, чтобы посмотреть насколько стало лучше жить. – Пытается поддержать шутку воплощение. –Обычно, по выходным или пятницам. –Не дурно, – еле сдерживаясь от смеха, говорит Мила. Алексей подмечает, как она женственно прикрывает губы ладонью, но ещё больше его удивляют ее познание и то, что разговор всё ещё любезный, ведь редко сейчас встретишь человека, который не питает к монархизму полного отвращения. –Как раз на балы и пиршества. Возьмите меня как-нибудь с собой, я бы не отказалась на такое посмотреть. –Кхм.        Их лёгкую, шуточную обстановку нарушает главный секретарь. –Очень жаль нарушать вашу идиллию, но, вообще-то, Милослава сейчас занята, не так ли?        Она отворачивается от Союза, чему помогает хрущёвская рука на ее плече, и прошептав: "Да, верно", отходит к дверям лифта, где уже светится кнопка, нажатая генсеком. Когда лифтовой портал начал закрываться, Алексей, будто бы опомнившись, кричит в след: –Давайте ещё встретимся!        Девушка заглядывает в оставшуюся маленькую щель и улыбается. –Конечно, я освобожусь в восемь!        Слышится тихая работа лифта, а часы показывают пол пятого вечера. –До встречи...       Алексею ещё безумно долго ждать, но это означает, что есть время подготовиться – он успеет не только съездить домой, до которого ехать отсюда не более получаса, и оставить ненужные вещи, а ещё купит цветы. Цветочный магазин открыт до шести, а букеты должны быть там роскошные, ведь весна – самый сезон. "–Или что сейчас любят женщины?"       Ему вспомнилось, как мама любила проводить время в императорском саду – наверное, это было единственное место, где ей не было тошно. Они гуляли часами по ровным и заковыристым дорожкам, устраивали чаепития в отдаленной беседке, вокруг которой росли большие фруктовые деревья, и катались на качели, которую садовник периодически красил в белый цвет. Она постоянно просила нарезать себе немного не раскрывшихся бутонов роз, чтобы наблюдать, как они к утру откроются на ее туалетном столике.       Вспомнилось, как на балах кавалеры дарили своим дамам букеты, стараясь расположить сердце красавицы к себе – и у них это получалось, ведь к концу праздника всегда оставалось немного людей, да и те в большинстве случаев оказывались женатыми парами.       А потом это всё закончилось – их сад был разрушен, и он больше никогда не видел даже отдаленно похожего на него. Даже в поместье Великобритании, где он неоднократно бывал, не было такого размаха и таких цветов, хоть британец отличается утонченным вкусом.       Но цветы всё-таки нужны, и нужны особенные.