Бархат саксофона или коронный хук слева

Лето девяносто восьмого я никогда не любил вспоминать. Если бы был хоть какой-то призрачный шанс, я предпочел бы слить то вязкое бесконечное лето целиком, без остатка, в отдельный думосбор и запереть этот думосбор на самой дальней, самой пыльной полке чердака. Запереть, выкинуть ключ и навсегда забыть путь на тот самый чердак. Бесконечные похороны, которые, казалось, никогда не закончатся. Долгие заупокойные речи под палящим зноем. Назойливый жар, что проникал под кожу и черную одежду, вызывая каждый раз почти обморочное состояние. Погруженная словно в проклятый морок, притихшая Нора. Запертые по всему дому двери. Тихие рыдания за тонкими стенами. Джордж, который был здесь, совсем рядом, то на кухне, то в гостиной, — оцепеневший в липкой паутине молчания, — и в то же время где-то совсем далеко. Все ждали чего-то с каким-то отчаянным упрямством: наверное, осени, наверное, прохлады, первого приносящего свежесть дождя. Словно сонные мухи, мы ползли сквозь сжигающий нутро жар непривычного знойного лета. Конец августа, наконец-то первый за многие недели дождь, легкая прохлада, что трепала занавески. Призрачная надежда. И Джинни, опухшая от бесконечных ночных слез, на пороге кухни. Я стал невольным свидетелем, а они даже не заметили меня. Джордж оторвался вдруг от созерцания чего-то внутри самого себя, взглянул из-за кухонного стола на сестру и лишь коротко бросил: — Это можно пережить, Джинни… И Джинни, разъяренная этой тихой фразой, вдруг вздрогнула всем телом, швырнула в дикой злобе в него подвернувшейся тарелкой, от которой Джордж лишь лениво увернулся в сторону. Тарелка упала в оглушающей тишине и разбилась на сотни мелких осколков. — Ты не понимаешь, Джордж! Ты ничего не понимаешь! От злого, отчаянного крика сестры по всей Норе задрожали стекла, очередная тарелка зависла внезапно в воздухе, а Джордж медленно, тяжело поднялся из-за стола, замер у повисшей в воздухе тарелки, коснулся золотого ободка на фарфоре пальцем — мамин любимый сервиз, и блики утреннего солнца осели на его веснушчатом лице. Он коротко вздохнул и вернул сестре едва слышное: — Не понимаю, Джинни?! Джинни внезапно сжалась, стараясь исчезнуть, в полной мере осознавая свои собственные слова. В оглушающем молчании неловко опустилась на стул, пряча заплаканное лицо в руках. Джордж вышел из комнаты, так и не заметив меня. На шум выбежали растрепанные со сна мать с отцом, сбежали по лестнице в кухню, чтобы застать лишь съежившуюся от терзающих ее рыданий дочь. Я с силой растер щеки и, оторвавшись от разглядывания солнечных бликов в битой посуде, как-то нескладно произнес: — Кажется, Джинни рассталась с Гарри. Джинни всхлипнула еще сильнее и, оторвав руки от заплаканного лица, с внезапным жаром зло прокричала: — Он бросил меня! Бросил, Рон!

***

Прошло три года. Джинни закончила Хогвартс, стала лучшей за очень долгое время охотницей в составе Гарпий и сменила как минимум пятерых бойфрендов. И это только те, о которых я знал лично. Появляясь с каждым из них под ручку, воркуя на публику и подставляясь под вспышки колдокамер, она буквально вопила со всем возможным отчаянием на весь магический мир: «Мне не нужен Гарри Поттер! Вы же видите — не нужен!» Уж не знаю, кого этими демонстрациями она пыталась убедить — саму себя или весь окружающий мир, но мне было все вполне очевидно. Так или иначе, но над именем «Гарри Поттер» в Норе до сих пор стоял абсолютный, нерушимый запрет. И, зная крутость нрава Джиневры Уизли, никто и не осмеливался его нарушить. Тем летом вся семья как-то разом в едином порыве встала на сторону сестры, всячески поддерживая ее в громких, заполняющих собой каждый уголок Норы страданиях. «Да как он посмел?!» — в сердцах выкрикивал раскрасневшийся Перси, хотя, казалось бы, ему-то какое дело. «Ты найдешь себе кого-то намного, намного лучше, сестренка!» — с нарочитой беззаботностью ронял Билл, трепля осунувшуюся Джинни по нечесаным волосам. Все замолкали на мгновение, прислушиваясь к себе, в удивительном единении думая ровно об одном и том же: «Найдешь ли?..» По вечерам мама усаживалась с Джинни на диван в гостиной и долго гладила ее по волосам, что-то неслышно нашептывая на ухо, и Джинни, готовая сорваться со злым шипением дикой кошки на любого, кто только косо посмотрит в ее сторону, вдруг затихала, сворачивалась в комочек и засыпала у нее на коленях. Иногда в гостиную спускался Джордж, укрывал их обеих, уснувших, пледом и долго смотрел на них, спящих. Коротко кивал мне и возвращался к себе. А я разрывался — Гарри был моим лучшим другом, моим единственным настоящим другом — и я не мог, просто не мог предать его снова. То проклятое воспоминание, что вновь и вновь возвращалось ко мне то во снах, то наяву, вдруг заполняло собой все мои мысли, и я долго ворочался в жаркой постели, не в силах уснуть. Не в силах избавиться от картинки перед глазами. Тот самый момент, когда в ночной тишине я оставил их одних — Гарри и Гермиону, совершенно одних, потерянных в огромной палатке на краю света, — даже спустя месяцы отдавал едким, несмываемым вкусом вины. Любое слово в защиту сестры казалось мне предательством — очередным, болезненно тыкающим ржавой иглой куда-то в область сердца. Кто-то цинично нашептывал на ухо моим же собственным голосом: «Тебе же не привыкать, Уизли…» Лишь один раз за кружкой пива в каком-то темном баре я попытался спросить у Гарри — как, почему, как же так вышло? Они же так мечтали… Гарри утопил нос в крепкой пенной шапке, низко наклонившись, и резко мотнул головой, напрочь отказываясь произнести хоть слово. Оставалось только поговорить с Гермионой — она всегда была куда лучше во всех этих душевных делах. Миона тогда долго разглядывала меня, накручивая длинную непослушную прядь на палец, кусала губы и молчала. Старалась взвесить свой ответ. А потом вздохнула и, спрятавшись за большой кружкой с чаем, почему-то шепотом и как-то совсем просто произнесла: — Он умер, Рон. Гарри умер… А потом вернулся… И с этим тихими «умер» что-то внезапно перевернулось во мне и медленно отстроилось заново. Резко закружилась голова, и я понял, что не дышу, боясь сделать вдох. Понимание — окончательное, немыслимое, невыразимое — тихо осело где-то внутри тугим комком. Мой лучший друг сделал шаг навстречу бездонной пропасти, разбежался и рухнул в нее по собственной воле — один, в абсолютном, необъятном одиночестве. И эта пропасть с жадностью приняла его в свои объятия. Только чтобы спасти всех нас… А потом он просто открыл глаза и вернулся из этой бездонной пропасти назад: к нам, к живым, всё тем же. Как будто ничего не изменилось. Только за короткое мгновение, моргни — и не заметишь, изменилось всё. Что я мог сказать ему: «Понимаю тебя, друг?» К дракклам… Кого я обманываю… Никогда даже близко не смогу понять. Наверное, я тогда как-то совсем по-дурацки вытаращился на Гермиону, бессмысленно хлопая глазами, впервые с победы наконец осознавая, что именно произошло, потому что Гермиона поднялась из-за стола, молча налила мне кружку чая и, чуть задумавшись, вытащила из щербатого кухонного шкафа крохотную бутылку с чем-то крепким. Взглянула на свет — жидкость отразила солнце бликом янтарно-золотого — и, ничего не говоря, плеснула мне щедрую порцию в чай. Этим чем-то оказался бренди.