Горячий шоколад.

      Пикчер особо не многословен в компании, хотя он несомненно любит пошутить, посмеяться, но не может сравнить себя, к примеру, с Курасаном. Тот через каждое слово желает отпустить какой-нибудь громкий комментарий и почти никогда не затыкается. Пикчер более спокойный и... Уравновешенный, что ли?       С И Кратким он вообще решает помалкивать, потому что внутри него происходит буря эмоций, бабочки в животе, трепет - все это погружает его мысли в беспросветную туманную дымку. Он стоит безмолвно, смотрит на толпу друзей, покидающих поляну и не смеет больше шелохнуться.       Все увлеченно болтают. Без него. И уходят тоже позабыв о нем. Ждать Пикчера больше некому - Клеви покинул их шоу. Впрочем, несмотря на горечь от расставания, Пикчер не мог не признать с ещё большей горечью для себя, что дышать стало удивление стало легче.       Сначала он боялся говорить от ужаса перед хостом; не мог сдвинуться с места и забывал, как дышать, с замиранием сердца выглядывая яркую фигуру. Только потом страх постепенно начал перерастать в нечто иное, необъяснимое, странное тепло, развивающееся по телу. Казалось, это не кровь неслась по венам, а горячий шоколад - немного горький на вкус, чертовски горячий, но до одури сладкий.       Пикчер всегда думал, что он нормальный. Даже обджекты ему так говорили: "Пикчер, ты самый нормальный из нас!" и ведь он верил этим словам, принимал за чистую монету, а сейчас вдруг засомневался. — Ты умеешь фотографировать? — харизма выдала И Краткого с головой. Закрыв глаза Пикчеру и напав сзади, словно догадаться будет трудно, что это именно он, но тут же хмыкает и отходит в сторону. Прищуренный взгляд рубиновых глаз заинтересованно изучает лицо парня напротив. 《Руки у него горячие》, — замечает Пикчер и нервно сглатывает.       Что за глупый вопрос? Разве не видно того, с каким восторгом и ажиотажем милый обджект носится с камерой вокруг других, изподтишка совершая снимки самых хороших моментов? Конечно Й все видит, не глупый же. Не идиот. Просто надо было как-то подвести...       Пикчер с ещё большим сметением осознал, что он хочет, чтобы горячие руки держались на его лице хотя бы на мгновение дольше, дать больше времени запомнить это тепло... Отмахивается от мыслей, усиленно старается сейчас не думать об этом, но глаза Пикчера обо всем говорят сами за себя. — А ты, случаем, позера не ищешь?       Обджект невольно прыскает со смеху, но тут же берет себя в руки. Кивает испуганно.       Хотелось сказать правду и опровергнуть "догадки" - Пикчер фотографом себя не назовёт. Это просто хобби. Ему безумно нравится иметь возможность запечатлеть определённые моменты, когда никто не может предвидеть, когда точно будет вспышка фотокамеры. В этом есть нечто живое и родное, что объяснить на словах не удаётся.       Он никогда никого не фотографировал целенаправленно и не имел модели, так что хост наверняка будет разочарован результатом...       Поднимает взгляд на И Краткого. Ну а чем не модель?       Бледно-розовый овал лица, красно-малиновые пряди, заостренный нос, длинные линии усов, черты тонких алых губ, а глаза - загляденье..! Неестественной формы, горят ещё чем-то - то ли красными астрами, то ли огнём, то ли рубинами.       Пикчеру будет не прочь умереть от таких глаз... Не так и жалко будет. — Хочешь, мы прям сейчас пойдём? Ну, фотографироваться. — А вдруг не понравится? — перечить Пикчер не умеет, но тут слова сами вырвались из уст. — Понравится. Обязательно понравится.       В тот самый момент Пикчер понимает, что румянец больше не скрыть и нет смысла утаивать. Своими пронзительными глазами симболар читает по выразительным глазам обджекта подобно открытой книге. Своими словами симболар дал ему ответ намного более глубокий и успокаивающий, чем может показаться на первый взгляд. — Я же красивый. Так что не переживай, любой снимок будет красивым. Это ж я. — А Пикчер не возражал, он этого и отрицать не планировал. Это же правда. — Пошли.       И все-таки руки дрожат, стоит ему держать камеру перед Й. Он испытывает детское волнение, трепет, какую-то необъяснимую влюбленность, когда И Краткий берет его за руки, согревая в своих, горчих, и спокойно произносит, мягко и до ужаса нежно: — Не боись. Я же не кусаюсь.