беспечальному сон сладок

Какая странная, необъяснимая вещь — кукла, в которую, казалось, был вживлён вечный двигатель, выключилась. «Заснула», Сандроне почти произнесла в своей голове. Разумеется, она знала о том, что Скарамуш не является человеком, никогда даже не хотел им быть. Более того — в этом Сандроне смогла признаться себе впервые — Скарамуш был слишком хорош для человека. Сандроне считала своих кукол прекрасными. Они не были похожи на людей, и именно поэтому замены им не было — найти такого же прочного, и, главное, послушного человека являлось задачей невозможной. Единственная человекоподобная кукла, что была создана Сандроне, ей не нравилась. Она слышала, что для создания действительно красивой куклы её обязательно нужно любить — но у Сандроне, увы, так не получилось. Сандроне оставалось лишь гадать, как сильно создатель любил эту куклу. Скарамуш был произведением искусства — факт, объективная реальность. Его красота такая хрупкая, словно крылья ледяных кристальных бабочек, как водяная гладь. Кажется, коснёшься его, и мираж растает — затрепещут ресницы, некрасиво искривятся брови и рот, сейчас так трогательно приоткрытый. Злость Скарамуша уродовала, вынесла вердикт Сандроне, и даже задумалась о том, чтобы найти способ навсегда отключить Скарамуша. Ей всегда нравились красивые куклы, и оттого, что красота этой была так недолговечна, её поразила самая настоящая печаль. «Не так уж и сильно его любили», Сандроне усмехнулась про себя, будто боялась, что Скарамуш всё равно каким-то образом её услышит, «Только безмозглый творец отпустит свою куклу в Бездну». Скарамуш был в одежде — очень жаль, очень. Хотелось узнать, самой убедиться в том, что он красив весь, каждой клеткой своего кукольного тела. Интересно, Дотторе разрешит ей забрать свою куклу на исследования? Наверное, нет; он подумал бы, что кто-то ещё хочет украсть его гениальную идею, так же, как и он, получить доступ к третьему измерению — времени. Но у Сандроне были иные мотивы. Она повторила бы каждую деталь, каждый волос на Скарамушевой голове, лишь бы создать шедевр — ценой того, что она украдёт чью-то идею, конечно; обычно Сандроне такое не делает, но в то мгновение соблазн был слишком велик. А может, его идеальное тело уже таковым не является. Может, твари из Бездны уже успели оставить на нём следы. Может, Дотторе не обращался с куклой с достаточной аккуратностью, и фарфор его кожи успел покрыться трещинами — красивые куклы требуют особого внимания к себе, это очевидно, и потому было невыносимо вспоминать, как небрежен Дотторе бывает к своей кукле. Сандроне видела — в то время, как взгляд куклы всё время тянулся ко Второму, словно примагниченный, тот даже не поворачивал головы в его сторону. Среди Предвестников гуляют слухи, похожие на страшилки, которыми пугают несмышленых детей: темными ночами из приоткрытой двери лаборатории Второго доносятся то слабые всхлипы, то самые настоящие вопли. Сандроне было сложно в это поверить — она никогда не видела Скарамуша напуганным, и даже его крик она представляла себе таким же, каким он обычно бывает, когда Скарамуш делает выговор особо провинившемуся подчинённому. Но, смотря на нежное, невинное создание, что лежало перед ней сейчас, она ощутила, как её сердце сжимается от жалости. Куклы Сандроне нравились куда больше людей. Люди склочные, злопамятные — оступишься единожды, и доверие ломается так же легко, как лёд по весне. Люди подлые — все, без исключения. Люди не умеют любить, люди не знают ничего о настоящей верности — зато знают куклы. Скарамуш тоже; в основе его принципа работы, как у любой другой марионетки, лежит необходимость зависеть от кого-то. Марионетка, чьи движения не совпадают с направлением, которое задаёт хозяин — бесполезная, бракованная. Что-то подсказывало Сандроне, что Скарамуш был одним из таких. Поломанных. Она могла бы научиться. Для по-настоящему искусного мастера не бывает кукол, которых невозможно починить. Сандроне мастером ещё не была, и поэтому от обдумывания самого процесса она мыслями перескочила сразу к результату, взглядом — к безмятежному, не омрачённому никакими печалями лицу куклы. Нарочно обманывая себя, она представила, будто всё уже свершилось. В лаборатории тихо, как это бывает от послеобеденной дрёмы, когда все засыпают не от усталости, а от того, что все желания удовлетворены, и бодрствовать больше незачем. Её кукле не на что жаловаться — исполнив свой долг на сегодня, ей не обязательно оставаться включённой. В её жизни ни грусти, ни страха, ни ревности; Сандроне знает, что нужно куклам для счастья, и, любя их больше всего на свете, с удовольствием потакала их желаниям. Всем куклам необходимо от кого-то зависеть. Это естественно — так же, как зависимость жизни человека от кислорода. Если перекрыть человеку доступ к воздуху, он умрёт; воздух грязный и ядовитый так же убивает человека, единственное отличие — в скорости. Сандроне — хороший кукловод. Плевать на то, что говорят люди. Это к ним она могла относиться с презрением, причинять боль; с куклами всё иначе. Сандроне даже никогда не злилась на марионеток, ведь знала: не бывает плохих кукол. Есть лишь плохие хозяева, и никого в мире Сандроне не ненавидела так сильно, как тех мерзких людей, что своим безразличием к тонкому устройству куклы обрекали ту на ужасные муки. Тяжело было даже представить, какую боль испытывал Скарамуш перед тем, как попал в её руки. Но всё позади. Сандроне нежно убирает непослушную прядь его волос обратно за ухо, и вдруг подскакивает, как ошпаренная — всё разрушено. Как мириады кругов на воде, вызванные всего одним прикосновением; этого маленького жеста хватает, чтобы Скарамуш проснулся, и его лицо снова стало уродливым — скривив в отвращении губы, он прошипел: «Не смей трогать меня», словно раненное животное. Так низко, так непохоже на ту прекрасную куклу, которая считанные мгновения назад лежала здесь, вернувшись на положенное ей место. Сандроне предстоит много работы — но у неё вся жизнь впереди, и, судя по слухам, ни одного из срезов Дотторе в этом месяце в Снежной появиться не должно. — Уже уходишь? Скарамуш ей, конечно же, не ответил. Ничего — если шарнирами долго не пользоваться, то они будут двигаться тяжелее, или не шевелиться вообще. Это всё Дотторе, всё из-за его пренебрежения к особенностям марионеток, поэтому и злилась Сандроне только на него. — Я осмотрела тебя, пока ты тут валялся. Ты отключился, потому что у тебя нарушились связи между процессором и остальными частями механизма, — солгала Сандроне, — если не починить, то и дальше будешь так выключаться. Скарамуш на мгновение замер в смятении. Наверное, думает, что ему делать — он наверняка пошел бы к Дотторе, но все обстоятельства играли против. А вот Сандроне возможности лучше, наверное, не предоставится никогда. — Зайди ко мне завтра в четыре… Начну тебя чинить.