Алкоголь

      За окном стоял поздний зимний вечер. Снег поблескивал в свете луны, будто бы на его поверхности, как и на небе, были разбросаны маленькие яркие звезды. Деревья тихо шумели от несильного ветра, потряхивая своими темными ветками и сбрасывая пушистые снежные хлопья, а снежинки падали на сугробы, извиваясь в одиночных танцах. Дверь старого деревянного дома, стоявшего в поселке недалеко от леса, со скрипом открылась, запуская внутрь, и без того холодного помещения, уличный мороз, а так же высокого мужчину в возрасте и с бутылкой самой дешевой водки. На пальцах, костяшках и тыльной стороне руки виднелись расплывшиеся серные татуировки, сделанные в тюрьме. По дому раздался громкий топот, видно, с ботинок стряхивали налипший снег. Дальше половицы заскрипели, сообщая об абсолютно каждом шаге человека, приближающегося к гостиной через очень бедно обставленный коридор с темными стенами, обитыми старой вагонкой. В гостиной обстановка была не лучше. Рома сидел в своей комнате. Тусклый свет лампочки освещал небольшое пустое пространство. Парень тренировался крутить свой любимый нож—бабочку, изучая новые трюки, чтобы потом похвастаться Антону и Бяше. Через тонкие стены он уже услышал приход отца и начавшийся его разговор с матерью. Звон бутылок был лишь самым добрым, что можно услышать в этом жалком подобии семьи. Ромка сидел вслушиваясь в каждое слово, чтобы не упустить момент, когда надо бежать. Ножик успокаивающе ощущался тяжелым металлическим весом в руке, раскручиваясь. Пальцы двигались медленнее от холода. Скорее всего, разумным решением было бы надеть кофту потеплее, но создавать лишний шум зачастую равнялось самоубийству. Пятифанов уверен, что сейчас риск того не стоит. По шагам отца он понял — у того настроение не самое лучшее. Проще всего сейчас, это завалиться спать мертвым сном, чтобы не слышать никакой ругани и прочего. Слышать только лишь тишину, невозможную для этого прогнившего дома.       В другой комнате начались истошные крики, глухие звуки удара о деревянный пол и звон разбитого стекла. Для Ромы это послужило сигналом — надо сорваться с места и бежать к матери, иначе живой он её не увидит. Нож улетел в дальний конец кровати, отпружинив в стену, а парень быстрым шагом направился в гостинную. Дверь нараспашку открывала неприятную, но ставшую отвратительно привычной, картину. Злющий отец, с пеной у рта стоявший посреди небольшой комнатки, он сжимал в татуированной руке розочку от пивной бутылки. Старый бабушкин ковер на полу засыпан кучей осколков, что было похоже на минное поле, а темные пятна на нем будто бы были следами тех, кто не смог преодолеть расстояние и подорвался. У противоположной от мужчины стены, в куче стекла, от разбитой чужой головой стеклянной дверцы серванта, лежала женщина, отчаянно закрывая себе голову руками. На них и её длинных темных волосах уже запекалась кровь. Ноги матери были поджаты к телу, чтобы смягчить возможные пинки. Она была жива, что удивляло, после такого удара об дверцу, просто лежала и стонала от боли, не предпринимая ничего. Рома вбежал в комнату, хищным взглядом смотря на отца, который сразу же повернул свою голову. — Не маячь перед глазами, пиздуй в комнату обратно, — прорычал он, повертев в руке розочку. — Дай мне помочь ей, — выдавил из себя Пятифанов младший, стараясь сохранять спокойный тон. — Ей? Этой сучке не нужна помощь, так ведь? Вали блять, пока я тебя не прибил.       Ромка остался на месте. Сразу же с разворота ему в голову прилетел увесистый кулак с перстнем. Удар пришелся почти в висок и глаза тут же заволокло черной пеленой, а в ушах появился отвратительный и раздражающий писк. От силы удара парень пошатнулся и с трудом остался на месте. Он не слышал, что дальше кричал отец. Он лишь чувствовал, как на него обрушаются все новые и новые пинки, удары, как в кожу впиваются осколки стекла, лежавшие на полу, как сейчас и сам Рома. Пятифанов чувствовал, что еще пару попаданий в живот и тот так же рассыпется, как и все те бутылки, на остатках которых он валялся. От пинков и ударов появлялись свежие синяки и раны, которые начинали перекрывать другие, такие же недавние. Боль отупляла, а не отрезвляла, как многие говорят. Она была везде, покрывала абсолютно все тело, не оставляя пустых мест. Любые попытки противостоять отцу, вызывали еще более агрессивный шквал ударов, заставив сдаться. В мыслях оставалось вертеться лишь одно: «Хоть бы этот ублюдок не вернулся к матери.» И «этот ублюдок» не вернулся. Как только ему надоело избивать дорогого сердцу сынулю, он вышел из гостинной, вновь собираясь к друзьям, которые были точно такими же кончеными алкашами, кинув напоследок: — Даже в собственном доме жить не дают, блять, я вам глотки перережу.       Эти угрозы не были пустым звуком, он и вправду один раз пытался перерезать горло жене в пьяном угаре. Конечно, этого не получилось, но событие оставило очередной шрам на видном месте.       Рома не мог пошевелить и пальцем, не понимая, как собрать сил, чтобы встать с осколков. Через звонкий шум в ушах, будто в них было встроено сломанное радио, ему было слышно, с какой тяжестью поднимается мать. — Нечего было отцу перечить, сам все тут отмывать будешь, засранец маленький, бля, — зло произнесла она, перед тем, как тоже удалиться из комнаты, оставляя сына наедине с собой.       Глаза брюнета сами по себе наполнились слезами злости и обиды. Чтобы не произошло — эта женщина оставалась на стороне мужа тирана. В этом жалком подобии семьи, о котором в поселке говорят, как о самом глубоком дне из любых возможных, ему были никогда не рады. Это понятно даже тупому. Все шрамы и сломанные когда-то кости, так и кричали о том, что надо сбегать, но Ромка все равно рано или поздно приходил обратно в старый прогнивший деревянный дом в районе поселка, где все уже благополучно, а может и не очень, сбежали в город. Рома хотел так же. Начать жить, как адекватный человек. Для этого надо было хотя бы подняться. Время текло то ли невообразимо быстро, то ли невообразимо долго. Пятифанов смог встать не скоро. Он, качаясь и опираясь на стены, побрел в сторону выхода. На кухне лежала мать, держа в руках очередную бутылку спиртного, которым и так провонял весь дом. Сил вернуться в комнату за ножиком не было, ноги и так еле держали, а нужно было уходить как можно дальше. Потертая кожаная куртка погрузилась на плечи. В мутном зеркале у двери на Рому смотрел жуткого вида парень. Темные каштановые волосы спутаны, лицо разбито, в некоторых ранах торчат осколки стекла, одежда потемнела от крови, глаза пустые, темные, а мешки под глазами, после множества бессонных ночей, выглядели так, будто в них вполне возможно хранить по десять килограммов картошки в каждом. Ромка быстро отвернулся и открыл дверь, выходя навстречу морозу. Он обволакивал каждый сантиметр тела, будто бы залечивая раны, уменьшая боль. Снежинки оседали на одежде и лице, таяв и растекаясь маленькими капельками. Сугробы мягко хрустели под ногами, отражая в себе свет уличных фонарей. Людей не было вовсе, но будто бы ведомый какой-то силой, Пятифанов шел в лес. Мысли не могли собраться в кучку, чтобы понять, куда он все-таки идет. Темнота все сгущалась. Вот, теперь она заберет его, так же, как и тех бедных детей. Черные лапы ночи тянулись к нему, шептали что-то неразборчивое, через качающиеся ветки сосен и снежный хруст. Ребра не давали спокойно дышать, отдавая неимоверной болью при каждом вдохе. В живот будто вставили пять... Нет, десять ножей. И их покручивали медленно, от чего даже мороз не помогал. Хотелось упасть мертвым грузом в сугроб. Окунуться в спасительный холод, который действует, как обезболивающее, закрыть глаза и уснуть. Рома так устал. Но ноги продолжали вести еще куда-то, чудом не давая погрязнуть в снегу. Руки будто отнялись, они больше ничего не чувствовали, будто не были его. Лес не заканчивался, тянувшись дальше и дальше. Бесконечность сводила с ума и так хрупкое сознание, которое стояло на очень тонкой грани меж безумием и спокойствием, склоняясь к первому с каждой секундой все больше. Наконец в темноте за соснами стал виден хороший деревянный двухэтажный дом, с парой уличных фонарей перед ним. Дом слишком хорошо знаком, Рома приходил сюда не раз и не два. В маленьком окне на втором этаже горел желтый свет, в котором мелькали силуэты. На побитом лице расплылась больная улыбка. Дом Антона. В памяти всплыл он сам. Его очень светлые волосы, светлая кожа, прекрасные зеленые глаза, в которых можно было запросто утонуть. Круглые очки, без которых тот был словно слепой котенок. Его ломавшийся голос, который и не думал становиться низким. Память преподносила моменты с Тошей один за другим. Вскоре реальность вовсе пропала, а Пятифанов погрузился в воспоминания, будто бы они происходили прямо сейчас. Везде мелькала Антонова мягкая улыбка, предназначенная для Ромы. В ярком окне дома появился черный силуэт парня, посмотревшего на улицу. Ноги подкосились и силы иссякли окончательно. Лицо обдало покалывающей морозной свежестью, а раны приятно охладило, мигом залечивая. Было больше не больно. Было больше не страшно.