не бойся, когда ты один

Они оба пьяны. Весьма. Рома, как заправский гипнотизёр, кладёт тёплые ладони Кире на виски. — Закрой глаза, — приказывает он. — Закрой. — Зачем? — спрашивает она покорно. — Просто закрой. — Ладно. — И теперь смотри. — Куда смотреть — с закрытыми глазами? — Хватит умничать. Просто смотри... Тёмная, неприятная улица. Мокро. Фонари, и так немногочисленные, не горят. Кира сворачивает направо, но и следующий проулок ничем не отличается от предыдущего. Вокруг двухэтажные грязно-жёлтые дома, отстроенные пленными немцами в сороковых — Кира почему-то никогда их не любила. Как будто в них живут люди, потерявшие надежду на всякое счастье. Неуютно. Почему она именно здесь? Тут же хочется открыть глаза обратно, но Рома настойчиво закрывает их руками. ...Ни в одном из окон нет признаков жизни. Свет вырублен не только снаружи, но и внутри. Кира идёт, ускоряя шаг, сворачивает, сворачивает, но каждая улица будто бы повторение предыдущей — все они поражают своим однообразием. Света нет нигде. Во многих окнах стёкла выбиты; старые, одинокие занавески колышутся на холодном ветру. Неприятно. Страшно. Шаг становится всё быстрее и отчаяннее, сердце готово выпрыгнуть из груди. Возможно, она сейчас задохнётся. Куда она попала? Где хоть одна живая душа? Неужели все покинули этот странный город, и только она одна здесь? Ветер, всё более промозглый, коварно насвистывает — одна, одна. Да-да, совсем, совсем одна... Неприятно. Шаг сбивается. Пальто, в которое она стремится плотнее закутаться, не спасает от липкого холода и от не менее липкого страха. Пугает не столько воображаемый монстр, который может родиться из этой темноты и сожрать её на ужин. (Конечно, ужин, ведь время, судя по всему, вечернее.) Пугает пустота. Безмолвие стен и крыш. Хмурое недружелюбное небо, которое вот-вот готово выстрелить в неё хлёстким дождём. — Ау, — клацая зубами, почему-то шепчет Кира. — Ау! Есть здесь кто-нибудь?! Ну хоть кто-то? Пожалуйста... Когда она уже готова рухнуть на разбитый асфальт и остаться здесь до тех пор, пока тьма не заберёт её с собой, в одном из далёких окон неожиданно загорается слабый свет. Тускло-жёлтый — как чай из чайного пакетика, заваренного раз пять. Может, Кире даже показалось. Она с усилием моргает три раза — но нет, свет никуда не исчезает. — Только не выключайся, — молит она, практически переходя на бег, — не выключайся, не надо. Дождись меня. Ветер усиливается, в лицо ей неизвестно откуда начинают лететь жухлые листья. Получается, осень? Было бы удивительно, если б это было что-то другое. Кира закрывает лицо большим воротником и продолжает бежать. Безобразно унылые дома сменяют один другой и никак не хотят заканчиваться. Она не знает, сколько минут проходит, прежде чем она оказывается в тёмном, старом подъезде, в котором также не горит ни одна лампочка. Это ничего. Это всё равно. Главное, чтобы в той квартире горел. Раз ступенька, два ступенька... Пахнет сыростью. Где-то наверняка бегает жирная крыса. Дверь приоткрыта и поддаётся Кире легко, с характерным скрипом. Коридор, в котором она оказывается, слишком длинный — Кира никогда и не видела таких длинных коридоров. Сколько здесь комнат? Раз, два, три. И, кажется, есть ещё. В какой-то из них должен же быть хоть кто-то? Чтобы не пропустить, девушка начинает заглядывать в каждую. То, что она видит, почему-то совсем её не поражает, хотя, наверное, должно. В первой они с Андреем лежат на огромной кровати. Шёлковые простыни, они в них. Рядом с ним та, другая Кира. Не такая постаревшая, не такая растревоженная. Кажется, счастливая. — Полетим на зимних в Мадрид? — спрашивает она. — Мадрид — скучно. Может, лучше в Караганду? — Ты серьёзно? — Ну а что. Мне название нравится. Смешное... — Это ты смешной. Ты. Во второй — они стоят в кабинете Андрея в обнимку и любуются вечерней Москвой из широкого окна. Кира смеётся. Кажется, она давно так не смеялась. Кажется, она вообще давно не смеялась. Такое ощущение, что никогда. Неприятно. — Кира! Весь мир принадлежит нам и только нам. — А не лихо ли — прямо весь мир? — Я на меньшее не согласен. В третьей — тоже что-то подобное. И во всех остальных, Кира устаёт считать. Лишь нарастает шум в ушах и боль в затылке. Моменты счастья, которые не вырвать из временной ленты и не пережить заново. Она пробует сделать шаг внутрь — переступить порог не получается. Подойти и оттеснить ту, другую Киру — не получается. Погладить Андрея по щеке, поцеловать, сказать о том, как она его любит и как скучает — не получается. Запустить чем-то тяжёлым, чтобы картинка рассеялась — не получается. У Киры ничего с собой и нет. Только смотреть. Отпуск в Мадриде. Предложение руки и сердца. Отпуск в Лондоне с родителями Андрея. Ужин в их любимом итальянском ресторанчике. Прогулка по Неве. Кофе в постель. Фотобудка. Бесконечные, зыбкие тени от майских деревьев на их подрагивающих от смеха плечах. Счастье, счастье, счастье... Первое признание в любви. Андрей — на коленях. — Кира, если ты не ответишь мне взаимностью, честное слово, я удавлюсь! — Не надо давиться, шантажист! Ты мне живой нужен. Я тебя тоже люблю. — Сильно?! — Ты не представляешь, как. Улыбка. Неверие. Кира помнит каждый миллиметр этой улыбки, каждое её мельчайшее изменение и секунду, в которую это изменение происходило. — Это ты не представляешь, как мне нужна!.. Больно. Шум в ушах нарастает, тошнота нарастает — невозможно на это смотреть, но Кира всё равно смотрит, не в силах сдвинуться с места. Хочется закричать, но рот не открывается. Они не имели права быть такими юными и счастливыми. Она не имела права — потому что после юности и счастья ничего не остаётся. Ничего не осталось от неё самой. Жизнь не имела права делать с ней такое, и всё же сделала. А теперь, вместо того, чтобы дать ей всё это забыть, напоминает с садистским удовольствием — смотри, как это было; как уже никогда не будет. Смотри, Кира. Наблюдай. Почему-то в воздухе начинает пахнуть старым Кириным парфюмом. Андрею он очень нравился — тяжёлый аромат Эскады. Он с усмешкой говорил, что именно этот аромат соответствует Кириному характеру... Она и не знала, что в эту нелепую презентацию воспоминаний включён и обонятельный элемент. Как пробник Орифлейм. Да, пробник. Вся жизнь, как пробник. Мутить начинает всё сильнее. К горлу подступает вязкий комок тошноты. Виски стискивает таким тугим и колючим кольцом, что Кире кажется — ещё секунда, и она упадёт в ноги своим старым воспоминаниям без возможности подняться. Она, наверное, и так этим занимается чуть ли не каждый день — фигурально выражаясь, но сейчас она, наверное, может буквально умереть. Нет уж, лучше темнота! Не нужен ей такой свет и даром. Лучше безучастность заброшенных улиц, в ней и то не так страшно... Хватаясь за горло, будто бы это поможет сдержать приступ рвоты, Кира со всех оставшихся у неё сил кидается обратно к выходу. Главное — не смотреть даже боковым зрением в пролетающие перед ней в обратном порядке комнаты, не травить себя... Обратное расстояние почему-то кажется гораздо более долгим. Как будто что-то специально её замедляет. Да быстрее, быстрее же! Вот, ещё чуть-чуть, и выход из этой чёртовой квартиры... ...Кира с силой хватается за ручку, но почему-то в этот раз она поддаётся ей гораздо труднее. Лишь когда девушка дёргает её совсем остервенело и чуть не плача, дверь открывается. Только почему-то за ней не подъезд с лестницей вниз. Вовсе нет: ещё одна чёртова комната. Утешает только то, что в ней никого нет. Или, может, Кире кажется. Свет здесь гораздо слабее, чем во всех остальных тошнотворных локациях. Одинокая энергосберегающая лампочка, не оформленная ни в какую люстру, болтается вправо-влево. Тускло. Запах парфюма также исчезает. Пахнет ничем. Если у “ничто” вообще есть запах. Комната полностью пуста. На окне нет занавесок, на стенах без обоев не висят ничьи фотографии. Нет стула, на который можно сесть, нет стола, на который можно умостить свою многострадальную голову. Только огромное зеркало. Кира хочет к нему подойти — после такой прогулки грех не посмотреть, осталось ли в ней вообще хоть что-то, похожее на жизнь. Сделать этого она не успевает — перед девушкой как будто бы из пола вырастает огромная тень. Кира испуганно вскрикивает, отскакивая назад, но тень быстро отдаляется и приобретает конкретные очертания. Тенью оказывается простой кот. Или… не совсем простой. Его круглые, светло-зелёные глаза с прорезями зрачков похожи на светодиоды. Когда существо улыбается, обнажая два бесконечных ряда зубов, Кира с силой выдыхает. “Алису в Стране чудес” она читала слишком давно, и вовсе не думала, что… — Чего орёшь? — спрашивает кот до боли знакомым голосом. — Я разве такой страшный? — Нет, — сглатывает Кира. — Не страшный. Как обычно. Что ты здесь делаешь? Кот усмехается, от чего его оскал становится ещё больше. Сколько там зубов? Сто? Двести? Пятьсот? — Мы же в твоей голове, — говорит он, — сама у себя спроси. Это твой город. Твои улицы, твои дома. Твои воспоминания. Наверное, не выдержала одна. Последняя фраза звучит как подтрунивание, и Кира почему-то злится. — А, может, это ты не выдержал? — с вызовом спрашивает она. — Жалкий бездомный кот, которого слишком давно никто не гладил. Даже не человек. — А ты уверена, что в тебе осталось хоть что-то от человека? — без обиды спрашивает существо, мягко запрыгивая на пустой подоконник. — Посмотри в зеркало. Кира осторожно подходит к зеркалу, с дрожью ожидая какого-то подвоха. И он, в самом деле, есть: зеркало, если это вообще оно, Киру не отражает. Она касается стекла рукой, думая, что, может быть, это иллюзия. Рамка, за которой находится другая, точно такая же, комната. Но ладонь упирается в гладь стекла — а отражения всё так же нет. Это пугает почему-то сильнее, чем всё, что было до. А голос кота продолжает звучать мерно и монотонно: — Это твоя комната, в которой ничего нет. Твой стул, на котором не посидеть. Твой стол, на который не умостить голову. Твоё окно, на котором нет занавесок. Твоя энергосберегающая лампочка, на которой нет даже самого дешёвого абажура. Твоё зеркало, в котором ты не отражаешься. Головная боль и слабость возвращаются. Шум в ушах усиливается. Кира хочет кинуться к выходу, но что-то её пригвождает к полу, наливая ноги свинцом и не позволяя сдвинуться с места. — Ты можешь сбежать отсюда, — продолжает голос беспощадно, — обратно к своему уютному кокону из воспоминаний. Вспоминать, как вы ездили в отпуск, как признавались друг другу в любви, как спали вместе. Пока тебе не станет тошно. А когда станет, ты снова вернёшься сюда. И здесь тебе тоже будет тошно. Потому что здесь ничего нет. Пусто. Тебе везде всегда будет тошно, потому что по-другому ты не можешь. — Прекрати!!! — орёт Кира, собрав в остаток последние силы. — Хватит! Хватит! Хватит!!! Чувствуя, как яростное отчаяние кипит в крови, она подбегает к стене и срывает зеркало, несмотря на то, что оно такое огромное. Она бьёт его об пол что есть силы и пинает ногами, продолжая выть раненым зверем. — Ненавижу! Стекло идёт огромными трещинами, а Кира прыгает и топчется на нём сверху. Лишь когда от него не остаётся живого места, она вытирает вспотевшее лицо рукавом пальто и смотрит на кота, всё так же сидящего на подоконнике. — Доволен?! — спрашивает она. — Да, это всё правда! У меня никого и ничего нет! И меня самой — нет! Обязательно было это говорить? Тебе нравится делать другим больно? Она ждёт очередную гадость в ответ. Но кот молчит. Молчит, улыбаясь. Улыбка становится ещё шире, и ещё шире. Малиновый нос морщится. По пушистой щеке стекает маленькая слеза. — Что с тобой? — притихнув, спрашивает Кира. — Я не могу не улыбаться, — отвечает кот. — Мне ничуть не лучше, чем тебе, но я не могу не улыбаться. Понимаешь? — Необязательно при этом ранить других. — Проще ранить других, чем себя. Только ты не рань меня в ответ. Лучше погладь. Пожалуйста. Кира, забыв о злости, подходит к коту и начинает ласково гладить его по холке. — Кажется, мы одни, — говорит она, смотря в окно, за которым так и не посветлело, — совсем одни… …Рома отрывает ладони от Кириного лица и усаживается обратно в кресло, закинув ногу на ногу. — Ну как, увидела что-нибудь? — всё так же пьяно спрашивает он. — Лучше не пересказывать, — заторможенно отвечает Воропаева, приходя в себя. — Кажется, мы выпили лишнего. — Ещё б! — хохочет Малиновский, и Кира машинально начинает пересчитывать количество зубов в его рту. — Кстати, не напомнишь, зачем я сюда приехал? — Напомню. Обнять меня, поцеловать и лечь со мной спать. Роман язвительно фыркает. Смотрит на Киру, как на дуру. Кире, впрочем, всё равно. — Ну да. Ляжем и портрет Жданова между нами положим. Это будет ближе к сути. — Да мне похрен, — честно отвечает Кира, — хоть десять фото. Я устала быть одна. И ты тоже устал быть один. Она встаёт со своего кресла, медленно подходит к Роме и протягивает ему свою руку. — Идём? Умостим свои тела на мягкую кровать и будем смотреть на яркий, большой фонарь за окном. Малиновский рассматривает её исподлобья, с огромным сомнением, хоть улыбка и не исчезает с его лица. Никогда не исчезает. — Ты уверена, что мы не пожалеем об этом? — спрашивает он. — Не уверена, — отвечает Кира обессиленно. — Я вообще ни в чём не уверена. Так мы идём? Спустя пять секунд замешательства Рома протягивает руку в ответ.