giddy-kitty.

***

      Хлопнув дверью в качестве безмолвного оповещения о приходе, Чонсон щёлкает замком и валится на скамейку, обитую искусственной кожей. Устал — и эта усталость после тяжёлого дня оседает на плечах, плывёт еле уловимой дымкой и оказывается на языке неприятной вязкостью. М-да, такое себе удовольствие, но Пак сейчас почему-то уверен: стакан прохладной воды отлично справится с этой задачей. Юноша лениво стягивает кеды, не удосужившись даже развязать шнурки, скидывает с плеч опустевший рюкзак и прислушивается.       Тишина.       И ведь сначала он совсем не замечает, что в квартире не только тихо, но и удивительно темно, — даже как-то пусто становится без лампы, вечно горящей из угла гостиной. В ванной комнате тоже таится тишина, не перебиваемая ни шумом воды, ни стуком баночек о стеклянную полку под зеркалом, ни тихими шагами, обычно спешащими в коридор сразу же.       Несмотря на то, что Чонвон и обещал дождаться, написав об этом короткое, но довольно ёмкое сообщение, Чонсон ни капли не расстроен: сам ведь виноват в том, что задержался на пару часов и никого об этом не предупредил. Да, это его ошибка, и сейчас он даже рад, что Чонвон спит, наверняка плотно закрыв дверь в спальню (не то чтобы Чонсон уверен, ведь эту дверь он не видит от слова совсем из-за стены).       Время подходит к одиннадцати, если верить собственным ощущениям, которые не так редко подводят, и цифрам на телефоне, экран которого автоматически становится тусклее, — Пак его за это благодарит, ведь иначе попрощался бы со своими уставшими глазами окончательно.       Сейчас же Чонсон просто надеется, что Ян правда спит и не спешит выглянуть из-за угла после шума закрытой двери — впрочем, вся эта тишина, воцарившаяся во всей квартире, лишь оправдывает надежды Чонсона. А ещё эта тишина звучит вполне приятно: её прерывает лёгкое тиканье часов, висящих в гостиной, и звон брелока, повисшего на замке рюкзака, — он бьётся о пол, всё ещё покачиваясь и неспешно замедляясь. И всё это не раздражает уже поникшие от рабочего шума уши, скорее, наоборот, даёт надежду на долгожданное спокойствие.       Какое-никакое, но умиротворение.       Чонсон редко застаёт подобные моменты уединения после тяжёлого рабочего дня (но у него есть Вон, в компании которого реально расслабиться, поэтому жаловаться он не спешит), потому что имеет почти единственный принцип — не задерживаться. Если бы не приехавшее начальство, все бы давно спали и молча ждали рутинного утра, наступающего прямо на голову неприятной болью. Зато это ощущение привычное и не торопит лечь обратно в постель, как это делают укороченные часы сна.       Вспомнив о своём желании — выпить воды, — Чонсон всё же поднимает свою тяжёлую тушку со скамейки и размеренно шагает на кухню, стараясь избегать тех участков пола, которые особенно громко скрипят при соприкосновении, — также огибает и все углы, дабы не создавать шуму. Оказавшись на кухне и взяв посудину в руки, Пак прикрывает веки — в глазах темнеет, а виски неприятно, но как-то так привычно пульсируют, оповещая его о том, что пора бы уже отдохнуть.       Стакан вслепую наполняется водой — Чонсон не видит ничего, а наполненность посуды лишь ощущает, когда вода начинает стекать по пальцам. Сделав всего пару глотков и оставшись без прежней жажды, Пак всего мгновенье смотрит на рюкзак, удобно сползший по стене, — он клянётся, что сейчас точно не против завалиться на диван так же, как и сделал это рюкзак на пол.       И он не станет противиться собственным желаниям: заслужил отдохнуть.       Ладно, ему перед диваном реально тяжело устоять: Пак устало валится на мягкие подушки и прячет между ними лицо, вновь прикрывая глаза. Приятная темнота вкупе с крупными яркими звёздами, режущими кожу под веками, ощущается вполне неплохо. Тело в подушках размокает ровно так же, как и песочное печенье в стакане тёплого молока, — оно становится практически непригодным для физической активности. Нет, Чонсон всё ещё готов встать и уйти в спальню: знает, что Чонвон не любит засыпать и просыпаться в полном одиночестве, ведь будет потом всё утро ворчать и негодовать по этому поводу — Пак проходил через это не один раз, так что рисковать не спешит.       Чонсон, по правде говоря, остался бы в таком положении до утра, потому что ему ничего не мешает, а жизнь перестаёт казаться жизнью — он видит в этом его мечту всего рабочего дня, которая потихоньку сбывается. И он уже даже готов окончательно прикрыть слипшиеся веки и даже сменить положение на более удобное, только вот некий грохот, донёсшийся из спальни, возвращает бодрость на место, заменяя сон. Чонсону, скорее, страшно и жутко от подобных вещей, ведь ужастиков он пересмотрел херову тучу, которая никак не оставляет его в покое.       Резво поднявшись с дивана, всё ещё просящего Чонсона остаться и забить болт на то, что происходит в спальне, Пак осторожно крадётся к комнате и прислушивается лучше — может быть, ему удастся услышать что-то ещё, что натолкнёт на какие-нибудь мысли. Но пока в голове пробегает лишь пустота, сквозящая беспокойством за младшего и неким страхом перед тем, что там вообще такого могло произойти.       Оказавшись около двери и умудрившись даже не ступить на те скрипящие на полу места, напоследок прислушивается и лениво прикасается к ручке, стараясь не давить слишком сильно и явно, чтобы изнутри было не так заметно. Сердце всё ещё бушует, а разум, ответно перепуганный, и вовсе протестует, но Чонсон их не слушает, рывком открывая дверь для пущего эффекта.       На прикроватной тумбе включена грифельная с белым горошком лампа, отдавая все тёплые лучи комнате. Они разбегаются не так далеко, как хотелось бы, но самые тёмные углы вполне реально разглядеть, пусть Пак этим не занимается; они мажут грушевыми полосами по каждому предмету мебели, не упуская и кровать, на которой сидит Чонвон — его, совершенно точно нагого, ласкают эти самые полосы света и не оставляют в покое, даже когда тот чуть-чуть поворачивает голову к вошедшему.       Чонсон просто упивается этим видом и не может оторвать собственные глаза от бархатистых, лоснящихся при свете бёдер, наверняка покрытых слоем кокосового масла для тела, от упругих ягодиц, чуть спрятанных за тканью одеяла, и от спины, объятой отчётливыми рельефами косточек под кожей и неглубокими ямками рядом с ними. Чонсон не в силах шагнуть и вступить на пределы спальни, но и уйти совесть просто не позволяет, — особенно этот ступор зацикливается в голове в тот момент, когда чонвонова щека потирается о собственное плечо, а бёдра, предпочитая не сидеть без дела, раздвигаются и пару раз качаются вперёд, вызывая нереально бурную реакцию. Чонвон, сидевший на коленях, больше не спешит сводить их, однако явно намекает на то, что Чонсону стоит оказаться рядом как можно скорее.       Пак даже не сразу замечает тонкую кожаную полоску ошейника, плотно сидящего на чужой шее и наверняка плотно застёгнутого позади ремешком, — тогда дыхание по-зверски рвётся, а та волна возбуждения и наслаждения от одного лишь вида накатывает сильнее, оставляя ватную пену в виде эрекции за собой.       Что ж, пути назад нет, потому Чонсон спешит оказаться на кровати, прямо напротив бесстыжего Яна — садится осторожно, боясь хоть как-то колыхнуть тот вид, что предстаёт пред ним, а после укладывает одну ладонь на горячую щеку, покрытую густым слоем румянца.       Сколько похоти ни было бы в глазах и в голове, смущение уродски и предательски выдаёт Чонвона со всеми его бесами, зовущимися грязными желаниями.       — Чонвон-а, что ты задумал? — вместо ответа Пак получает лишь требовательные жесты младшего, потирающегося о чужую ладонь так, словно это делал бы котёнок, просящий больше ласки. Веки, обрамлённые угольными ресницами, прикрываются, а Чонсон клянётся, что чувствует пальцами кошачье мурлыканье и совсем немного его слышит.       Взгляд падает на ошейник, медальон на котором небрежно болтается в воздухе и лишь изредка падает в ямочку между ключицами, созданную худобой, и дыхание сбивается вновь, сжимая лёгкие до крошечных размеров, — Чонсон замечает выгравированное буквами на серебре имя, принадлежащее Чонвону.       Прям так и написано: «Ян Чонвон».       — Блять, Вон, ты серьёзно? — подцепляет пальцами медальон и крутит в разные стороны, стараясь убедиться в том, что ему не кажется. Чонвон же осторожно кивает, прикусывая губу и не пытаясь освободиться от чужой ладони.       Ян двигается чуть ближе — в его глазах, обычно по цвету напоминающих горячий шоколад, нет и намёка на прежнюю невинность. Чонсон замечает лишь волны терпкого чёрного кофе, пропитанные желанием и будто пьяным блеском, и лишь толику того смущения, которое красуется на щеках. Взгляд падает на вновь прикушенную губу, а сердце приятно обливается кровью вновь, ускоряя собственный темп и ритм, больше не подчиняющийся нормам.       — Скажи, что Чонвон хороший, — шепчет младший и ластится сильнее, одной ладонью хватаясь за чужую, что всё ещё пригревает себе местечко на щеке, а второй мягко проходясь по своему животу. Это критически близко к горящей плоти, но к себе Вон не спешит прикасаться.       — Что?       Чонсон клянётся, что подобное видел лишь в собственных снах или, что с большей вероятностью будет сказано, на сайтах интереснее новостных, ведь там изредка приходится зависать, пусть мыслей о Чонвоне бывает достаточно. Ещё Чонсон клянётся, что у него начинаются слуховые галлюцинации, вызванные сильным возбуждением.       — Скажи, что Чонвон хороший, пожалуйста, — будто бы нарочно умоляет, по-детски протягивая «волшебное» слово и состраивая жалобную мордашку того ребёнка, что не получает желаемого. Даже чуть дует губы, двигаясь ещё чуточку ближе.       Вероятно, пытается сделать всё, лишь бы старший сдался и поскорее избавил их двоих от особенно жгучего напряжения.       — Чонвон очень хороший, Чонвон очаровательный, — шепчет Пак и осторожно прикасается к чужому лбу своим, скользя ладонью по шее, действительно смазанной небольшим слоем кокосового масла. Кажется, всё тело готово к тактильности.       После чужих слов Ян хватает лишь раскрасневшуюся головку собственного члена и мягко ведёт по ней пальцами, собирая всю смазку, выделившуюся из-за внезапной и выпрошенной похвалы. Чонвону даже не страшно испачкать простыни, ведь теперь у него есть тот, кто поможет ему в ласках.       — Чонвон-а, прекрати. — Ладонь тут же соскальзывает с плоти, но Чонсон не спешит заменять её чем-то, кроме прохладной пустоты, которая лишь вызывает желание вновь поёрзать на простыни, дающей вполне приятные ощущения.       — Чонвон очень скучал по тебе, Чонвону нужна ласка и твоя помощь, — Пак клянётся, что растает и буквально потечёт от обращений Чонвона к себе в третьем лице, но, пока его спокойствие гуляет по щекам и глазами, он старается самого себя сдерживать.       Недопонимание всё же присутствует в чонсоновом взгляде, потому Чонвон очень быстро меняется в лице, — от той приторности, едва граничащей с возможным отвращением, не остаётся ничего.       — Блять, хён, подыграй просто, — шипит сквозь зубы, словно действительно зол на происходящее и медлительность Пака, который с огромным трудом соображает, что стоит делать и как подойти к самой сути того, чего жаждет младший.       Высказавшись, юноша вновь осторожно прикусывает нижнюю губу, отдавая последний намёк о своих желаниях, и всё так же нетерпеливо тянется пальцами к возбуждённому органу, намереваясь справиться самостоятельно. Чонсон, даже не пытаясь противостоять сахарной патоке, протекающей в глазах Яна, перемещает ладонь, вымазанную в кокосовом масле, на чужую щёку, а после пальцами проходится по губам; они приоткрываются, а тёплый язык кратко облизывает чуть жёсткую подушечку.       — Убиваешь меня своими выходками.       — Но ты всё ещё любишь Чонвона, очень-очень, — голос, будто выделанный из мёда, приятно пачкает слух и затрагивает самые отвратительные мысли, которые когда-либо были в чонсоновой голове. Паку за них сейчас совсем не стыдно, потому он мгновенно касается едва вишнёвыми губами чужой шеи, задевая кожаную полоску ошейника и небрежно целуя. Чонвону этого достаточно для того, чтобы ощутить взаимность собственных чувств, потому он опрокидывает голову назад, удобнее упираясь руками на матрас, и прикрывает чуть уставшие веки.       Учёба его тоже выматывает.       Всё те же губы мажут тонким слоем слюны по коже, но больше не целуют, намереваясь дразнить больше и проучать Яна за тот испуг, что ранее затаился в сердце Чонсона. Ладони его гуляют по талии, очерчивая рёберные кости, спрятанные за слоем кожи, и ямки между ними; перебираются к бёдрам неспешно, но вынуждают приподняться, дабы оказаться ближе. Так, Пак осторожно обнимает младшего за ягодицы и мягко целует в солнечное сплетение, срывая с чонвоновых губ тяжёлый вздох. И лишь тогда он замечает деталь, которую не видел прежде, — хвост. Пушистый на ощупь, будто бархатный, наверняка шоколадный, подобранный в цвет волос и отчётливо выражающий сущность Чонвона, беззастенчиво хлопающего глазами.       — Хвост?       — Чонвон — котёнок, поэтому у него есть хвост. — Непринуждённо пожимает плечами и приподнимает извечно малиновые уголки губ.       — Бесстыдник, — шепчет он, спускаясь значительно ниже и цепляя зубами тонкую кожу, чуть соскальзывающую меж жемчужных рядов, на животе; прикусывает несильно, но ощутимо, потому Чонвон себя заранее уверяет в будущем присутствии багряного пятна. — Но пахнешь очень вкусно.       Чонвон, будучи лишь слегка самодовольным, хмыкает, мимолётно заглушая первый стон, так неожиданно слетевший с губ: чужие пальцы, так привычно ложащиеся на собственный член, нежно оглаживают вены, сплетённые в еле ощутимую паутину, и массируют головку, вызывая исключительно положительные чувства. В груди закипает вся та же патока, вызванная мыслями и желаниями, оголёнными по приходе Чонсона, и мучительно медленно стекает к животу, будто окрашивая кожу багрянцем, набранным воображаемой мягкой кистью.       Придерживая младшего за талию, Пак начинает осторожные и неспешные движения, позволяя привыкнуть к более гладким ощущениям из-за обилия масла, ранее использованного на всём теле. Чонвон мгновенно вздрагивает, приоткрывая рот, и ловит лишь толику прохладного воздуха: становится горячо до невозможной степени, которую прежде не удавалось почувствовать.       Не жалея чужого тела, Чонсон увеличивает темп, нарочно направляя пальцы на уздечку, являющуюся слабым местом, и проходясь по ней несколько раз подряд, дабы вызвать неподдельный на эмоции скулёж, граничащий с криками. Чонвон держится, терзая жемчужным рядом зубов нижнюю губу, но едва справляет с самоконтролем тогда, чужой язык обнимает головку и коротко оставляет влажные полосы. Дразнит.       — Чонвону хорошо? — Чонсон спрашивает с усмешкой, почти ядовитой, но всё ещё тёплой; отстраняется и целует в живот, напряжённый до осторожных мышечных рельефов, темп замедляет и пальцами гладит только головку, не позволяя Чонвону окончательно утолить жажду. Самого себя тоже испытывает, но терпит лучше, чем открытый и согласный на всё Чонвон.       — Чонвону… — от продолжения не остаётся ничего, кроме сладкого стона, пророкотавшего в глотке и выбравшегося наружу ломко, слишком чётко. — очень хорошо…       Признаётся в правде, которую скрывать бессмысленно.       Вторая ладонь, прежде лишь просто придерживающая за талию, осторожно разворачивает младшего спиной к Чонсону, позволяя медленно скользить маслеными коленями по простыни; рука, занятая разгорячённой плотью, так же хватается за бёдра — старшему открывается вид на блестящие в свете лампы ягодицы и пушистое нечто, всё ещё болтающееся между худых ног.       Чуть подтолкнув Чонвона за спину, Пак вынуждает его опереться руками на матрас и принять коленно-локтевую — тот послушно делает то, что ему велят, и дёргает бёдрами, позволяя хвосту качнуться из стороны в сторону, а взгляду Чонсона — остаться на этом зрелище. Огладив будто влажные ягодицы, старший целует косточки, растягивающие кожу на пояснице, и ведёт кончиком носа ниже, оставляя в памяти кокосовый аромат, едва ассоциирующийся с терпким Чонвоном.       Цепляя пальцами основание хвоста, Пак надавливает сильнее, заставляя младшего прогнуться в кошачьей манере — едва до хруста затёкших позвонков; вытаскивает серебряную пробку, смазанную обильным количеством лубриканта, и откладывает пушистую полосу в сторону, прежде лишь скептически оглядев её: без неё Чонвону куда лучше.       — Чонвон хорошо растянут? — губы снова пронзает усмешка, ведь Чонсон совершенно не ожидал подобного исхода событий; больше в теле не ощущается та усталость, коя ранее ломала и вызывала лишь желание спать. В ответ следует лишь кивок головой и дрогнувшие от ожидания плечи.       Пристроившись позади, Чонсон прижимается губами к алому кольцу мышц, различая среди кокосового шлейфа вишнёвые нотки, спрятанные в смазке, которую использовал Чонвон. Раздвигая пальцами ягодицы, легко сравнимые с шёлком, толкается языком в тёплое нутро и смакует приятный, пусть и довольно приторный, привкус.       Чонвон же изнемогает: сильнее цепляется ладонями за простыни, терзая их и оставляя лишь огромные складки, собирающиеся волнами под пальцами; чувствует, как разъезжаются колени, потрясываясь от рваных и влажных движений, а в горле появляется хрипотца, рокочущая в глотке стонами; его член бьётся о живот, пачкая выделившейся смазкой, и просит большей ласки.       — Чонвон-а, — отстранившись от разукрашенных слюной ягодиц, Чонсон принимает более удобное положение. Ян же, продолжая быть послушным котёнком, коим себя наименовал, поворачивается к старшему и облизывает губы, успевшие покрыться едва сухим слоем; малина вновь расцветает на коже.       Вновь укладывая тёплую ладонь на чужую бархатную щеку, Пак мягко улыбается и, успев огладить едва заметную кость на скуле, кратко целует в губы, лишь давая некий намёк. Чонвон, внимая каждое мелкое движение, двигается ближе и, по-свойски укладывая ладони-лапки на чужие плечи, льнёт с влажными поцелуями, намеренно прикусывая любимые губы.        Весь пах горит от отсутствия переизбытка приятных ощущений, а губы — от пылких поцелуев, растирающих контур припухших после укусов губ. Чонвон совсем не жалеет старшего, потому утягивает за собой, позволяя ему оказаться сверху и занять должную позицию; после соскальзывает языком внутрь полости рта, значительно меняя посыл поцелуя, и хватается за плечи крепче.       Чонсон почти не медлит, лишь больше раздражаясь от мелких пакостей, преподнесённых Чонвоном, потому стягивает с себя низ, едва справляясь с дрожащими пальцами. Оторвавшись от малиновых губ, всё так же отдающих кокосовым маслом и вишнёвой смазкой, снимает и футболку, стараясь как можно скорее избавить себя от толики раздражения, вызванной и ужасным возбуждением.       Чонвонов взгляд с особыми чувствами облюбовывает обнажённый торс, ласкает ломкие очертания мышц и прячется под веки, налитые свинцом привычной усталости, — Пак, уже закрыв ящик тумбочки и заметив это, возвращает собственное тело в прежнее положение и начинает осыпать оголённые шею и плечи поцелуями так, словно обговаривает комплименты. Чонвон чувствует немые слова о собственной красоте.       Латекс спешно раскатывается по плоти, оставляя после себя прохладу, а Чонсон нетерпеливо поддаётся вперёд, касаясь припухшего от прежних фрикций, проделанных Яном, колечка мышц и заставляя младшего поёрзать на простынях. Кажется, и ему ужасно тяжело терпеть.       Член бьётся о живот с нечастой периодичностью, но основательно пачкает бархатную кожу, оставляя влажные очертания, которые Чонвон попросту чувствует и смиренно ждёт заботы со стороны старшего.       Подцепив собственную плоть пальцами, Чонсон мягко толкается внутрь растянутого нутра и не ощущает и толики сопротивления в виду банальной узости, коя не особо и свойственна Яну. Губы ложатся на обнажённые участки чонвоновой кожи вновь, заставляя те гореть до чёртого пепла; сам юноша клянётся, что не чувствует на себе живого места, кое не зацеловано, не покусано и не потрогано: большие ладони везде и нигде одновременно.       Ноги вздрагивают, выдавая сладостное желание, которое таилось в голове не первую неделю, а сейчас обитает в животе концентратом патоки, — причина этому резкие движения, выбивающие стоны, саднящее горло и пекущие язык толикой остроты ощущений, и собранные воедино нервы, которых тепло касаются внутри. Чонсон всё ещё нежен, но давление стенок на член вынуждает двигаться дальше, задавая необходимый обоим темп. Толчки создаются наобум, рвано, но всё ещё чертовски приятно.       Черпая подгоревший воздух языком, Чонвон тянется дрожащими пальцами к ошейнику, давящему на адамово яблоко, так часто дёргающемуся из-за сладковатых криков, и кожаную полоску расстёгивает; медальон с собственным именем последний раз соприкасается с кожей, а после валится на кровать, теряясь меж созданных ранее складок-волн.       Шлепки влажно-масляных тел не перестают стихать, а сплетённые воедино стоны, перерастающие в посаженные голоса и гортанные рыки, бьются о картонные стены комнаты, позорно говоря соседям о многом и ненужном.       Губы снова находят друг друга, возвращая в каждые новые фрикции привычную любовь, и целуют с большей потребностью в нежности, коя совсем скоро настигнет тела, уставшие, но счастливые. Чонвоновы бёдра окрашиваются неглубокими ямочками и алыми полосами от пальцев Чонсона, держащихся крепко и старающихся лишний раз не соскользнуть с масляной кожи, и приятно содрогаются.       Плавные движения бёдрами выбивают из Яна, разве что, белёсые полосы спермы, падающие на живот, и последний за сегодня стон, неприятно повредивший горло; Чонсон следом заполняет латекс изнутри, уваливаясь на кровать и тяжело вздыхая лишь из-за нехватки прохладного воздуха.       Чонсонов взгляд автоматически падает на багряные полосы, оставленные душным и узким ошейником, а пальцы заботливо поглаживают кожу, будто успокаивая и вылечивая; губы, всё ещё тёплые, так же помогают, едва касаясь и оставляя лишь фантомные отпечатки. Далее поцелуй кратко бросается на щёку, а Чонвон морщится, не скрывая улыбки.       Повернув голову в сторону старшего, влюблённо смотрит в ответ и замечает густой слой туманности, перекрывший не только белок глаз, но и извечно кофейные радужки.       — Мне завтра на работу, — говорит, лишь мысленно обвиняя Чонвона в мелкой пакости и в его очаровании.       — Не пойдёшь. Оставайся дома, — лепечет младший и, не обращая внимания на запачканный живот, валится на Чонсона, лишь слегка недовольного этим, сверху, укладывая ладони на скулы. Кратко чмокает в губы и продолжает:       — Чонвону ты очень нужен, не уходи.