8
18 сентября 2023 г., 01:54
На основе записи от 2005 г.
— Вы сейчас сильно заняты, мистер Липкинд? Рома услышал вопрос, произнесённый скрипучим старческим голосом, когда стоял у окна в своём кабинете «родной галереи» и разглядывал плющ, который обвивал стену соседнего здания. Он повернулся и удивлённо поднял брови. Перед ним стоял невысокий седой мужчина в очках, который являлся непосредственным владельцем этого учреждения, одним из потомков самого основателя. Обычно он не появлялся в здании и вряд ли он дотошно изучал имена всех сотрудников. Оттого так странно звучало это обращение. Плюс, виделось в его подслеповатых светлых глазах что-то нехорошее: неуловимый намёк на не самые лучшие новости. Слышать их Рома не хотел, учитывая, что управляющим он проработал едва ли дольше месяца. — Большая честь встретить вас. Конечно, у меня есть время, — улыбнулся Рома. — Мне должно быть стыдно, что я так мало знаю о сотрудниках, но, позвольте поинтересоваться. Вы же и сами занимаетесь фотографией, верно? — Верно. — Меня очень заинтересовала эта статья, — сказал дедуля (хоть убей, Рома не помнил его имени). — Мистер Джексон — личность скандальная, но Вы, кажется, тоже далеко не ушли. Он протянул тонкий журнал формата А5, — независимое издание Джексона, которое ни один уважающий себя инвестор не желал финансировать — рекомендуя открыть восьмую страницу. Рома медленно втянул щёки, чтобы удержать себя от неуместного румянца и нервного смешка. На развороте красовались те самые фотографии: те, которые он сделал в ванной кукольного домика в Вермонте; те, где на пояснице Алекса были следы помады рядом с родинкой в виде сердечка. Рома был в шоке. Он не понял, как они могли просочиться хоть куда-либо. Маленький очерк справа выглядел безумно. «Если вы, дорогие читатели, когда-нибудь видели мистера Новикова в жизни, то могли предположить, что его высококультурный работодатель мистер Липкинд явно не платит ему зарплату, предпочитая отдавать долг другими методами. Знает ли об этой неоэкономике его жена? Или его любовница? Возможно, взгляды мистера Липкинда, как и его искусство, опережают развитие нашего общества… Конечно мы ценим открытых разумом людей, но мистер Липкинд стирает все границы. Интересно, где он проводит свои радужные встречи?» Рома резче желаемого закрыл журнал. — Очень увлекательная статья. Жаль, что на клавиатуре мистера Джексона нет запятых, — улыбнулся Рома. — Вам смешно? — Нет. Это совершенно несмешно. В статье даже ни намёка на удачную шутку. Просто выдумки больного человека. Вы знали, что у Джексона рак? Дедуля нахмурился и откашлялся. — Нет, прошу прощения, я не знал. Но я не думаю, что наш разговор о нём. — Обо мне? Послушайте, я могу двести таких статей написать. О чём речь? — Вы нервничаете? — Мы в зале суда? Дедуля тихо посмеялся и почесал бровь пальцем. — Да, мистер Липкинд, я верю, что Вы хорошо ознакомились с судебной системой, учитывая ваш развод. Поймите меня правильно. Эта галерея — большое дело моей жизни и жизни моих предков, которые десятилетиями занимались коллекционированием и вложили невероятное количество усилий и средств. Моя семья всегда была достаточно религиозной, и я уважаю это. Более того, всецело к этому присоединяюсь. Я не против светскости и не против контркультурных веяний. В том числе здесь. Однако это всё — не разовая акция, а Вы — не приглашённый фотограф. Понимаете? В конце монолога дедуля опёрся рукой о высокий деревянный стул и выдохнул с лёгким свистом. — Из-за этого мусорного чтива? Серьёзно? — Нет. О Вас и правда ходит много слухов. К тому же, я видел ваши работы. Они неестественные. Если бы Вы были ещё женаты… — Чёрт возьми, я живу с женщиной. Вам не кажется, что это — моя личная жизнь? Рома осознавал, что звучал как мальчишка, но глупо оправдываться заставляла сама ситуация. — Мне кажется, что сейчас Вы — лицо галереи. И это не то лицо, которое я бы хотел видеть, — ответил дедуля уже более твёрдо и решительно. — Мне жаль. Рома мог бы начать возмущаться, доказывать свою непричастность к верблюдам, топать на митинг против закона Don't ask, don't tell; просить указать на прямую цитату из Библии, где запрещалось целовать поясницы людей своего пола. Но он не стал. Он захотел отстраниться от эгоцентричных борцов за традиционность. Контрасты его поражали. Голливудские звёзды, по слухам, чего только не творили, — участвовали в сатанинских обрядах, ели человечину, подвергали фанатов гипнозу — и никто не разрывал с ними контракты. «Хороший опыт», — крутилось в его голове, пока он ехал на студию, оставшись без очередного источника стабильного дохода. Проблема заключалась не в деньгах, а в репутации. Рома утыкался в тупик. Крупные медиаорганизации видели облако смуты, висящее над его головой. Для андеграунда он уже был слишком популярным. Ещё одной, более глубинной проблемой, была невозможность просто фотографировать. Обычные модели, даже самые опытные и фотогеничные, не справились бы с заданной планкой. Его Алекс являлся неуловимой галлюцинацией, вечным ностальгическим воспоминанием, абсолютно эфемерным субъектом без адреса, телефона, места встречи и кодекса чести. — Ты всё время меня подкалываешь, — смеясь, прошептал Кристиан. Спустя две недели после своего увольнения Рома сидел с ним на одном большом кресле, как с пушистой кошкой. Тот, подобно животному, ластился и потягивался, позволяя слышать аромат девчачьих (даже не женских) персиковых духов и чувствовать тепло сквозь его тонкую бархатную майку. — И в мыслях не было. — Было, — протянул Кристиан и вновь припал к бутылке пива, которую принёс Энди. В другой стороне огромной комнаты Энди фотографировал Тони — делал обычную портретную съёмку для проекта, о котором Рома ничего не знал (хотя должен был). — Я просто спросил, взяли ли тебя в Ford? — спросил Рома. — Ты же знаешь, меня туда под дулом пистолета не возьмут. — Ну вот, ты сам себя подкалываешь. — Но в Major меня вполне могут принять. — Конечно, мисс Вайоминг. Кристиан не обижался. Он и сам с себя посмеивался — с ужимок, акцента, повышенной любви к излишней мечтательности — и тем самым даже заслуживал уважение. Кристиан был замечательным беззубым человечком с длинными тонкими ногами, которые он умел очень пластично раздвигать по ночам. Рома периодически пользовался этим заманчивым предложением. — Феноменально. Роман оглох! — сказал Тони. — Чего тебе? — Я задал вопрос. Теперь Тони стоял прямо над ними, в леопардовом пиджаке на голое тело и с белой пудрой на щеках. Она то и дело осыпалась на слегка пыльные тёмные половицы. Выглядел он, мягко говоря, смешно, учитывая это грозное выражение на его маленьком, круглом лице. — Какой вопрос, Тони? — устало уточнил Рома. — Тебя выперли из музея, реально? — Я сейчас выпру тебя, если не сменишь тон. — Ой, ну, извини, — сказал Тони и манерно сложил руки на груди. Отчего-то даже лёгкие безосновательные угрозы отменно действовали на Тони, и он тут же превращался в самого вежливого человека на свете. О близнецах он знал мало: лишь то, что родились они в каком-то маленьком городе недалеко от Нью-Йорка. — Да, две недели назад. — Езжай в Новый Орлеан, — сказал Тони и открыл окно. Тут же в помещение проник зябкий сентябрьский ветер. Рома рассмеялся. — Может, лучше сразу в Афганистан? — Я серьёзно, — сказал Тони и поджёг тонкую сигарету. — На кой хер? И хватит уже дымить внутри. На это замечание Тони не отреагировал — только взял в руки пепельницу. — Сделай там фотопроект. Мы потом организуем благотворительную выставку. Ты станешь белым и пушистым. Человеком с большой буквы. Тем, кто не побоялся взойти на потопленную землю и помочь людям! Феноменально! — Кто это «мы»? — скептически спросил Рома. — Энди дружит с новым куратором галереи. Та, что недалеко от сорок второй улицы. Только это секрет, — посмеялся он. — Поезжай с Алексом. — Проще поехать с Мэрилин Монро. Забудь, Тони, у меня нет его номера. — Ты прикалываешься? Тони смотрел именно так, словно Рома действительно шутил. Складывалось впечатление, что они в принципе говорили о двух разных людях. Один растворялся в воздухе после просьбы купить молочный коктейль, а второй ежедневно отвечал на звонки и никогда не опаздывал на деловые встречи. — Нет. — У меня есть. Позвони. Рома показательно откашлялся, отодвинул от себя Кристиана, встал, грубо взял Тони за плечо и утащил в свой кабинет. По дороге тот недовольно кудахтал и пытался затушить сигарету в пепельнице. Рома закрыл за собой дверь. — У тебя, блядь, всё это время был его номер? — спросил он. — Ну да, — с лёгким испугом в глазах ответил Тони. — И ты молчал? — Феноменально! Чувак, откуда мне знать, что там у вас? Ты же постоянно его фотографируешь. — Пиши, — сказал Рома и положил перед ним лист бумаги. — Грубиян, — пробубнил Тони, но номер написал. Рома спрятал листок в карман и вышел из здания, ни с кем не попрощавшись. Он даже не удосужился поинтересоваться, откуда у Тони был его номер. Рома не имел ни одного предположения. Оказавшись дома у Тины, Рома тут же его набрал. — Добрый вечер, — послышалось на том конце. «Ну охуеть теперь», — подумал Рома. Вот так он, значит, здоровался с незнакомыми людьми. — Бросишь трубку? — У тебя, похоже, IQ, как у собаки, раз ты только сейчас нашёл мой номер. — Спасибо, я тоже очень соскучился. — И я, зая. Устроим секс по телефону? — Я по делу звоню. — А я уже начал развязывать корсет. — Поедешь со мной в Новый Орлеан? Алекс расхохотался. Смех продлился, кроме шуток, около минуты. Рома успел отодвинуть мобильник от уха и подумать о том, чего бы съесть на ужин. — Это же тот прекрасный город, который нахуй снесло? Не-не, тот, в котором каждая собака мародёрствует? Вот так медовый месяц. Предложения всегда на уровне, Ромочка. — Я думал, тебе такое нравится. — М-м-м, — сквозь смех протянул Алекс и взял короткую паузу, после чего заговорил серьёзнее. — Но там же полный хаос. Где мы остановимся? Это нереально. — Найдём место, — сказал Рома. — Нахера тебе это? — Я же сказал, что по делу. Рома вкратце объяснил ситуацию: без подробностей разговора с «дедулей» и деталей о журнале Джексона. — Ну хорошо, — сказал Алекс. — Хорошо? — Да, поехали. Завтра. — Завтра? — Блядь, да купи ты себе слуховой аппарат. Чё ты телишься как бурёнка? Поехали. — Тебя вчера из тюрьмы выпустили или позавчера? — Ох, как оригинально. Спокойной ночи. Рома ещё минуты две пялился на маленький экранчик чёрной раскладушки, на котором ещё виднелся его номер. Наверное, следовало напрячься и задать себе вопрос: почему тот так просто согласился? Рома не стал грузиться, где-то глубоко внутри чувствуя, что всё было хорошо, нормально. — С кем болтаешь? — спросила Тина, зашедшая на кухню. — Не поверишь, с Алексом. — С чего такая честь? — вновь спросила она, начав прибираться на кухне. За прошедшие две недели Рома так и не успел рассказать ей о случившемся. Теперь, когда он это сделал, — почти пожалел. Реакция последовала странная. Она вдруг перестала двигаться, складывать посуду в мойку, искать что-то в шкафчиках. Она замерла, опустила голову и принялась шумно вздыхать. — Что такое? — Голова закружилась, — сказала она и повернулась. Лицо её не выражало ничего, кроме лёгкого испуга. Рома ей верил, принимал версию о плохом самочувствии. Зря. — Значит, иди спать, — слегка неуверенно сказал он. Она вдруг забегала глазами по кухне и вскоре резко села на диван, приблизившись практически вплотную. — Рома, это не имеет отношения к тому нашему разговору, но всё равно. Я тебе всегда помогу, честно. Если тебе что-то от меня нужно, я всё сделаю. — Нет, всё в порядке, — оборвал её Рома и, улыбнувшись, поцеловал в щёку. — Прости. — За что? — Ну, вообще. Она ушла из кухни. Рома лёг на диван, быстро позабыл о её заскоках. Волновался он о завтрашнем дне. Когда он настал, пришло сообщение от Алекса. Место и время встречи. Переписка не длилась долго и выглядела крайне забавно: русские слова, написанные на латинице. Читать это было практически невозможно.На основе записи от 2005 г.
Рома припарковался около моста Верразано со стороны Бруклина и вышел из машины, чтобы размяться перед поездкой и перекурить в последний раз за несколько часов. Несмотря на глубокую ночь, которая постепенно переходила в раннее утро, небо даже не думало светлеть — оно оставалось янтарно-чёрным, без намёка на звёзды или таинственный тонкий месяц. Таким как небо, было всё вокруг: сплошь тёмные машины, эбонитовая гладь пролива Те-Нарроус и одежда Ромы. Он любил этот цвет. Возможно, именно он, а не белый — противоположный ему — являлся символом начала; знаком бездны, из которой вскоре можно было выбраться. Алекс вновь опоздал на двадцать минут, хоть и сам назначил время. Всё-таки он пришёл и, не поздоровавшись, резко открыл багажник и закинул туда кучу полупустых сумок. — Всё хорошо видно? — подколол его Рома, потому что тот был в тёмных солнцезащитных очках. — Отвали. Рома сел за руль, Алекс — на заднее сидение. — Может, прямо в багажник сядешь? — Отвали. Я буду спать. Алекс магическим образом сложился пополам, подтянув под голову огромную серую толстовку. Снял очки и закрыл глаза. — У тебя же есть права? — спросил Рома. — С собой нет. — Ты издеваешься? — Слушай, заткнись нахуй и газуй. Кто кому одолжение делает? — То есть, ты делаешь одолжение? — Заткнись! Я сплю! Рома взглянул на упаковку энергетических напитков, стоящую на переднем пассажирском сидении, и надавил на газ. Если в Нью-Йорке оставались старые добрые внешние проблемы, — пыль, пробки, толпы, шум и грязь — жители южных штатов имели дело с настоящей катастрофой. Рома не подавал виду, но, на самом деле, до тремора в пальцах боялся достигнуть пункта назначения и оказаться в локальном, но таком большом апокалипсисе. Он видел новостные сводки и фотографии, но в полной мере масштаба разрухи не представлял. Одно дело — одним ухом слышать о прорванных дамбах и ушедших под воду домах, другое — видеть своими глазами, сталкиваться с потерянными взглядами оставшихся местных. Одно дело — по диагонали читать об отключённых аппаратах поддержания жизнедеятельности в детских отделениях госпиталей, другое — идти своими ногами по этой земле и чувствовать, осознавать случившееся; представлять себя на месте родителей детей, чьё состояние, возможно, ещё подавало надежды. Вышеперечисленные тревоги, однако, находились на поверхностном уровне. В глубине души Рома всё про себя понимал. Без возникшей надобности он никогда в жизни не поехал бы кому-либо помогать, не стал бы волонтёром, не пожертвовал бы собственные средства. К тому же, всё, что они с Алексом могли показать, — протест против халатности президента, что якобы ел торт во время танца Катрины, протест неместных дураков против темы со школьными автобусами — было лишено жаркого гнева и искренних эмоций. Единственными основаниями для благородства были обычный эгоизм Ромы и адреналиновая зависимость Алекса. Спустя пять часов непрерывной поездки тот проснулся и сел ровно, закутавшись в толстовку. — Чё холодина такая? На юг же едем, — пробормотал он. — Смеёшься? — спросил Рома и протянул ему банку энергетика. — Он не ледяной. — М-м-м, тёплое пиво морозным вечером, — сказал Алекс и начал ржать со своей же шутки. — Что у тебя в сумках? — Одежда. Вещи. Я просто переезжаю, а наш трип появился прямо между этим. — Бомжуешь, значит? — Ага. Чё это за тачка? Рай для булимички. — «Понтиак». Нормально с ней всё. Знал, что она названа в честь индейского вождя? — Ты чё, у себя в Саратове так мечтал в вестернах сниматься? — Ты немного путаешь… — Заткнись. Где мы остановимся? — Придумаем. — Ладно, я дальше спать, — сказал Алекс после того, как выдул половину банки. — Бензодиазепины — тема. — Тогда тебе лучше не заниматься донорством крови. — Мне им лучше вообще не заниматься. Замолчи. Алекс проспал восемь часов, за которые Рома успел два раза остановиться, чтобы взять кофе и съесть традиционный пересоленный хот-дог на заправке. Спустя ещё пару часов голова пошла кругом, и перед глазами замелькали флюоресцентные точки. Они подъехали к Атланте, и Рома вышел из машины. Стояло третье сентября, но в воздухе не осталось даже отголоска лета. Рома открыл заднюю дверь. — Вставай. Реакции не последовало, и Рома осторожно похлопал его по ноге. — Я не пойду в школу… — пробормотал Алекс. — Пойдёшь, сегодня итоговый тест, — крикнул Рома и шлёпнул его сильнее. Тот резко поднялся и ударился головой о крышу. — Гондон, ты… Блядь, вонючка. — Пойдём, доспишь в мотеле. Придорожный мотель в шести милях от Атланты выглядел немногим лучше гостиницы из «Психо», но за стойкой, к счастью, находился не поклонник птиц, а сонная тётушка, которая смотрела аргентинские сериалы по стоящему прямо на столе маленькому телевизору. Рома взял комнату на втором этаже и поднялся туда. Алекс присоединился к нему через пять минут. — Хочу есть, — сообщил он, когда зашёл в комнату и лёг на нижнюю полку одной из двухъярусных кроватей. Больше там не было ничего: ни стола, ни шкафа, ни даже штор. От постельного белья пахло сыростью. — Я принесу, — сонно сказал Рома. — Тут есть душ? Мне кажется, от меня воняет. — Тебе не кажется. Алекс фыркнул и вышел из комнаты. Душевая находилась в конце этажа, но, к счастью, дверь в неё запиралась на замок. Рома собрался с силами, дошёл до заправки, находящейся на другой стороне улицы, и купил там всякой мусорной еды: маленьких бургеров с неестественно жёлтым сыром, чипсов, картошки и газировки. Он принёс всё в номер и лёг спать. Посреди ночи он почувствовал острую боль в пояснице. Он недовольно замычал, повернулся и наткнулся на Алекса, который сопел прямо на ухо. Тогда Рома догадался, что вновь столкнулся с его замечательной коленкой (увы, своей почкой). — Что ты творишь? — У меня на кровати подушка грязная, — прошептал Алекс. — Не толкайся тогда, — сказал Рома и закрыл глаза в надежде продолжить спать, но прекрасно выспавшегося Алекса потянуло на разговоры. — Там плесень в ванной. Хуже места не нашёл? — В следующий раз найду. Алекс прижался ближе. Кровать была слишком тесной для двоих, но Рома не собирался его прогонять. Последний немного повернулся и лёг на его плечо. Пахло антибактериальным мылом. — Мне снилось, что я умер, превратился в призрака и преследовал тебя. Приходил домой, скидывал посуду и смотрел, как ты обсираешься. Круто, да? — Ага. — Я вот последние месяцы работал уборщиком в офисе. Им, кстати, очень хорошо платят. Ты знал? Короче, — сказал он и звонко заржал Роме прямо на ухо. — В общем, там один мужик постоянно, блядь, чесал яйца. Один раз к нему подошла новая секретарша, а он на неё смотрит и чешется. Она пошла на него жаловаться. Типа, он домогается… — Алекс, я хочу спать. — …А ей ответили, что, типа, если бы он чесал член — то они бы сделали выговор. А так, мол, законом не запрещено. Знаешь «Офис»? Вот там примерно такие же дела творились. Хоть книгу пиши. Или комикс… Кстати, в Луизиане куча этих художников. Я, правда, не читал. Вообще не понимаю прикола читать с картинками. Эти американцы вечно всё упрощают. — Я сейчас тебя задушу. — М-м-м, — снова засмеялся Алекс, но уже тише. — Лучше придуши. — Могу и придушить. — Взял с собой ленту с презервативами, да? — Естественно. Алекс ненадолго затих. Рома вновь закрыл глаза, но сон уже испарился. Открылась лёгкая тревога из-за нереалистичности самой ситуации, которая напоминала забытый фильм, увиденный в далёком детстве, — в памяти остался лишь смутный кадр: завораживающий и необычный, оторванный от повседневности. Название, имена персонажей, сюжет — всё ушло. — Ты такой похуист, — вдруг сказал Алекс. — О чём ты? Алекс немного помолчал, но после разоткровенничался, как оно всегда случалось с людьми в середине ночи. — Ты так спокойно на всё реагируешь. Я каждый раз думал, что сейчас-то ты точно схлопнешься, взорвёшься, но ты всегда просто стоял и смотрел. — Если я взорвусь — ты перестанешь биться головой о раковины? Алекс тихо посмеялся. — Не знаю. Рома не находил достойного ответа. В конце концов, все просто реагировали по-разному. Рома, на самом-то деле, никогда не пытался специально выставить себя скалой — он всего лишь не имел сил на выражение эмоций. Возможно, стоило начать. Подавление агрессии и возмущения заставляло их накапливаться внутри. — Ты меня не боишься? — продолжил Алекс. — Я тебя люблю. — Да ну тебя нахуй. — Я серьёзно, — всё ещё немного сонно прошептал Рома. Алекс затих и сполз с подушки. Поднял Рому за подбородок и поцеловал. Последний бы нагло соврал, если бы сказал, что не ждал этого ещё с момента, как они зашли в номер, но он выучил урок и лишний раз даже не смотрел в его сторону. Рома лёг на спину, позволив ему залезть сверху. Он осторожно погладил по влажной от мокрых волос шее, чувствуя растекающееся по постели тепло. Стояла кромешная тьма из-за отсутствия светильников и окон, которые выходили на неосвещённый двор. Рома ничего не видел, только чувствовал — мягкую кожу, быстрое биение сердца под той самой татуировкой, шероховатую ткань нижнего белья. Алекс разорвал поцелуй и слегка опустился. — Только не убегай, — сдавленно сказал Рома. — Не буду, — прошептал Алекс и стал осторожно двигаться, слегка раскачиваться. Рома провёл ладонями по его бёдрам, приподнялся и запустил руку в трусы. — Не трогай, — тихо сказал Алекс, слез и полностью разделся. Рома и не стал: ни задавать вопросов, ни поддаваться желанию зажать его посильнее, ни излишне нервничать. Если Алекс хотел «рулить еблей» — пускай. Когда всё перешло в более активную фазу, сдержаться он не смог — из-за чересчур осторожных, лёгких движений Алекса — и повернул его на спину, укусил в шею и толкнулся сильнее обычного. Алекс не протестовал — он, в целом, практически ничего не делал. Лежал, как бревно, и кончил через две минуты. — Всё окей? — спросил Рома. — Ага. Сто лет не было, — сбито ответил Алекс. Рома не задумался о его словах, вернувшись к движениям на скрипучей кровати и сумбурным ласкам: поцелуям в шею, прикосновениям. Остановился на ощущении всепоглощающего жара, из-за которого потели виски. Он поднял его ногу и надавил на заднюю часть бедра, сжав до синяков. — Чё ты как на сеновале? — послышалось снизу. — Замолчи, — сказал Рома, сбивчиво выдохнул и продолжил, заткнув ему рот одной рукой. Алекс тихо постанывал и дрожал, цепляясь за плечи. Он то замирал, то принимался целоваться, ёрзать на простыни. Хаотичный, неуклюжий, не самый аккуратный, учитывая обстоятельства, секс. Сам секс никогда не был чем-то определяющим или важным. В первый свой раз Рома сильно разочаровался из-за несовпадения реальности и ожиданий, в задранной планке которых была виновата поп-культура, которая бесконечно восхваляла этот процесс. Однако в эту ночь Рома вспомнил о настоящем сексе: большой и тонкой близости, которая формировалась из накопленного желания, нежности, долгой любви. Наверное, в этот раз в нём скрылась сама суть удовольствия от банальной жизни, оставшихся до смерти лет; спряталось нечто неизмеримо красивое, слаженное и естественное. Очередное противоречие. — Я всю ночь не спал, — с недовольным видом сказал Алекс, когда они снова выехали. В этот раз он сел на переднее сидение. — Сколько ещё тащиться? — Часов шесть. Пять, если получится. — Слушай, давай потом найдём другой хостел. Это же мрак какой-то. Я сплю и вижу, как на этой кровати до меня пять проституток убили. — Хорошо формулируешь. — Отвянь. — Во французском квартале мы вряд ли переночуем. — Почему нет? Романтика. — Романтика быть застреленным. — Фу, да какой же ты скучный! Рома не стал заезжать в сердце города на машине, решив остановиться чуть поодаль. Они пошли пешком. Алекс был одет в длинные чёрные шорты, которые обычно носили любители рок-фестивалей типа Warped Tour’а. Тёмные очки снова находились на его бледном лице. Обстановка вокруг напоминала скриншот из мрачной компьютерной игры с хорошей графикой: сумрак, мусор, раскиданные деревянные доски. Эти куски дерева, от запаха которых щекотало в носу, ещё недавно составляли целые дома, в которых отмечали праздники, собирали детей в школу, тихо ужинали и тепло спали. — И никто не виноват, — сказал Алекс, взглянув на глубокую разруху. Впрочем, неделей раньше всё выглядело ещё хуже. — Что ты хочешь сделать? — спросил Рома. — Давай найдём автобус. — Собрался критиковать мэрию? — Просто будет яркий кадр, — ответил Алекс. — Мне правительство критиковать не за что. Спустя полчаса они нашли автобус: пыльный, испачканный, лишённый одной двери и фары. Жёлтая краска местами ободралась. Алекс сел на землю и с забавной аккуратностью начал измазываться в грязи. — Ты как свинья, — сказал Рома, достав камеру. — Спасибо, малыш, — ответил Алекс и широко улыбнулся. Рома сделал несколько снимков, когда Алекс, наконец, перестал неуместно улыбаться. Они выражали понимание, принятие случившегося. Как если бы это был реальный житель Нового Орлеана, который в разгар урагана остался дома, не решившись на эвакуацию, после чего пожал плечами и сказал: «да, я в курсе, но это мой дом». Это были хорошие фото, правильные — не похожие на те, что получились одиннадцатого сентября четыре года назад. За несколько часов они наснимали немало. В какой-то момент Алекс нашёл полузаброшенный продуктовый магазин с практически полностью пустыми полками. Что-то подсказывало, что дело было не только в масштабной закупке провианта во время эвакуации. Новый Орлеан никогда не славился безопасностью. Все понимали, что теперь творилось в городе: взрыв криминальных происшествий. Кое-где оружие лежало непосредственно на бордюрах, возле луж (и неизвестно — незаряженное ли). — Я-то думал, ты выбьешь стекло и ударишь им себя в глаз, — пошутил Рома, когда они уже направлялись в сторону машины. Начинало неестественно рано темнеть. — Инверсия, Ромочка. Мне не надо сносить себе башку, если вокруг такое, — сказал Алекс и оглянулся. — Всё-таки, это странно. — Что? — Что кто-то реально отказался уезжать. — Это может быть враньё. Они просто не успели всех вывезти. — И всё равно. Кто-то же отказался добровольно. Люди так дорожат своим домом. Рома его понимал. Конечно, они были похожи — сбегали от себя даже при хороших условиях. По крайней мере, Рома в это верил. — Вам нужна помощь? — спросил вдруг подошедший к ним полицейский. — Нет, мы приехали сделать снимки. Я фотограф из Нью-Йорка, занимаюсь благотворительной выставкой. — Это хорошее дело. А чего это с ним? — вдруг сменив строгость на веселье, спросил он. — Всё ради искусства! — сказал Алекс. Они обменялись любезностями, и полицейский двинулся к своей машине. Пришлось остановиться в том же мотеле. К счастью, Рома выбил номер получше: с более-менее нормальными чистыми кроватями, мебелью, светильниками и ванной комнатой внутри помещения. Мылся Алекс около получаса, то и дело ругаясь. — Фу, блядь, опять плесень. — Тут в сливе какая-то цивилизация, реально. — Ебать, тут крыса! — А, нет, это мышь. Рома ужинал «картонными» снеками и тупо улыбался. Смотря в окно на очертания необычайно пустынной дороги, он думал, что следовало ознаменовать прошедшую фотосессию самой физически выматывающей, но самой морально и духовно приятной. Оставалось надеяться на результат — оправдывающий ожидания. Алекс вышел из душа и плюхнулся на кровать. — А каким спортом ты занимался? — спросил Рома. — Чего это ты вспомнил? Спортивной гимнастикой. — Это где ленты крутят? Алекс закатил глаза. — Нет, это где, ну, это, хрюк, на брусья запрыгивают. Рома рассмеялся. Он встал, чтобы выключить верхний свет. В спешке никто не нуждался, но он хотел добраться до дома как можно раньше. По крайней мере, обстановка в Нью-Йорке казалась куда более спокойной. — Иногда к ночи такие бредовые вопросы приходят, — медленно говорил Алекс, лежащий на спине. Рома только и делал, что смотрел на его согнутые ноги, которые то сводились, то разводились. Он смотрел на стояк в трусах, пытаясь сконцентрироваться на его речи, а не на картинке перед глазами. — Например? — Чё за стереотип про копов и пончики? Я у кого не спрашивал, надо мной все ржут. — Просто иностранцы, наверное, часто спрашивают. Не знаю, они быстро готовятся. И магазины эти — круглосуточные. — М-м-м. Скукота. Рома развернулся и внимательно посмотрел на него: на яркие голубые глаза, лёгкий естественный румянец, маленькие родинки на шее. Он подумал, что, в отличие от дурашки-Кристиана, он, несмотря на возраст, мог бы сделать головокружительную модельную карьеру, заработать миллионы и с наслаждением их спустить. Алекс не собирался — он умел посылать всех на три весёлых буквы ещё до того, как Рома отыскал ту самую книжку в отцовской библиотеке. Рома провёл большим пальцем по его щеке, и Алекс улыбнулся. — Прошу тебя, не исчезай, — медленно и тихо заговорил он. — Приходи на студию. Я постоянно о тебе думаю. Я каждый раз так боюсь, что больше никогда тебя не увижу. — В мире такое творится, а ты всё про любовь, — прошептал Алекс, прижавшись ближе. — Она и спасает от того, что творится. Алекс опустил глаза и слегка поджал губы. — Я больной человек. Больной на голову. Зачем тебе это? — Глупый вопрос. — В любом случае, у меня заканчивается грин-карта в следующем году. Я полулегально тут жил. Мне её не продлят. — Я могу помочь. — Рома! Ты не понимаешь, о чём говоришь. Я не занимался никакими документами, никакими вопросами. Я всегда надеялся на чудо, а в итоге нихуя не получал. Не нужно давать мне пустые обещания. — Я не обещал. Я сказал, что могу помочь. Не злись. Алекс тяжело выдохнул, закрыл глаза и кивнул. — Ладно, я не хочу сейчас об этом говорить, — сказал он. — Лучше ты мне пообещай, — сказал Рома. — Что? — Что не сбежишь. — Обещаю, — почти неслышно ответил Алекс. Он стянул одеяло, осторожно залез сверху, поцеловал и сделал всё сам. Роме оставалось только бесконечно трогать его, получать удовольствие и эмоционально растворяться. Алекс вёл себя так уверенно, так смело, что спирало дыхание: от движений, тепла и необъятной нежности. Эта маленькая поездка всё перевернула. Вдруг они стали настоящими людьми, — друзьями, любовниками, музой и художником — а не вспышками в памяти друг друга: мгновенными, мелкими, ускользающими, подобно сну. Хотелось писать целые книги о судьбе, превозносить, убеждать каждого упрямого скептика в её существовании.На основе записи от 2005 г.
Тихим летним вечером кухня Тины приобрела неясные очертания из-за наступающего заката, и единственным ярким пятном стало пульсирующее синее пламя конфорки, на которой грелся чайник. Они сидели вдвоём в тишине, без включённого телевизора и даже музыки. Дисков у Тины было много, — возле окна лежали старые альбомы шестидесятых годов и новые записи альтернативных и метал-групп — но они их не ставили, потому что Банни, наконец, спал после целого дня истерики. Десятью минутами ранее Тина вернулась из магазина и принесла две бутылки красного вина. Это был её первый раз после двухлетнего перерыва. По крайней мере, так сказала она сама. — Отмечаешь младенческий сон? — Отмечаю, что меня взяли в университет. Отдам долги и съеду отсюда нахер. Эта квартира выжимает из меня все соки. Здесь по ночам постоянно открываются шкафы. Она меня выживает. — Суеверно. — Это правда существует. Рома не стал вовлекаться в спор. Потом они достаточно долго разговаривали: о выборе квартиры; о Квинсе, который походил на типичный провинциальный город постсоветского пространства; о планах отдать Банни в детский сад и бешеных расходах на это; о преподавательнице, которой Тина собиралась ассистировать. Последняя занималась каким-то новым предметом, обучала «рассказыванию историй» через фотографии. Увы, через три года лавочку прикроют за неимением финансирования, но Тина успеет получить хороший старт. Позже, когда Тина уже выпила целую бутылку и стала подливать из второй, начало твориться что-то странное: не то, что она положила голову Роме на плечо; не то, что она начала гладить его по ноге; и не то, что она принялась долго и красноречиво благодарить его за помощь. Так они делали и раньше. — Я очень любила Томаса. Я, правда, честно, любила его. Он был мне как родственник, брат, лучший друг, самый родной человек на свете. Я, наверное, никогда не отойду от того, что случилось. Эта нелепость. Эти конченые водители. Я каждый день проклинаю животное, которое его сбило. Ты понимаешь? Ты меня понимаешь? — Конечно. — Но я всё равно… Я его любила как-то не так, знаешь. Не как женщина любит мужчину. Понимаешь? — О чём этот разговор? — О том, что я всегда любила тебя. Сначала Роме стало смешно от этой нелепой пародии на «Санта-Барбару» в стенах маленькой квартиры на Манхэттене, но вскоре комедия превратилась в драму. Наверное, Рома мог бы заметить особенное к себе отношение, но не обладал, видимо, достаточной проницательностью. Его собственное восприятие Тины не позволило бы. Он не видел её даже как подругу. Скорее, как младшую сестру с лёгким подростковым сдвигом по фазе, за которой следовало «приглядывать». Или Рома просто был геем, отчего и не замечал женского внимания. — Ты заскучала. Устала от обязанностей. Всё нормально. — Раньше у меня их не было. Рома, я говорю серьёзно. Не высмеивай меня. — Я не собирался. — Просто, ты же тоже… Ты почти живёшь здесь. И ты так любишь Банни. У тебя же никого нет? — Ты ждала, пока я разведусь? — Я же попросила не смеяться! Ничего я не ждала. — Я достаточно прожил с Клэр, чтобы понять, что женщины меня не интересуют. — Что? Рома перестал винить себя за невнимательность, когда увидел ошеломлённый, обескураженный взгляд Тины. Абсолютно все на свете занимались исключительно собой и думали только о себе, не замечая за другими даже очевидного. — То есть, это — «нет»? — Ты ничего не спрашивала. Но раз уж на то пошло — нет. Отреагировала она необычно, слишком спокойно. Она быстро перевела тему, вскоре и вовсе захотела спать. Следующие несколько дней они практически не переговаривались, но потом — их отношения вновь стали прежними: общение, игры с Банни, удобное сожительство. Словно и не случилось того разговора.На основе записи от 2010 г.
— Мистер Новиков, вы хорошо обдумали это решение? — Слушайте, мистер доктор, у вас же ещё куча пациентов. Чего вы меня достаёте? Я же сказал, мне надо. Прямо сейчас. — Позвольте уточнить, вы наблюдаетесь у психотерапевта? — Да почему у меня все это спрашивают? Я не псих! Ладно, слушайте. Вот, у меня тут целая библия из справок и рецептов на таблетки. Все чеки. Я постоянно принимаю препараты. Всё под контролем, понимаете? Понимаете? — Сколько, подскажите, пожалуйста, вы думали над этим решением? — Какая разница? Хоть сегодня встал, посмотрел в зеркало и решил сделать подтяжку. Нет, вы посмотрите на меня! Я выгляжу, как вы! Это же полный пиздец. Может, у меня преждевременное старение? Я слышал о таком синдроме. — Это сложная и дорогостоящая операция, и сейчас она вам не нужна. — Я не собираюсь ходить и всех распугивать! Я весь в морщинах. Господи, вы что, реально ничего не видите? Я страдаю. Я умираю от своего уродства. Когда Алекс стал сползать на стуле, кричать и биться в судорогах, врач с лёгкой усмешкой выписал направление на анализы, которые требовалось сдать перед тем, как лечь под скальпель и превратить собственное лицо в иллюстрацию к статье «топ десять жертв пластических операций». Особенной предыстории у данного циркового представления не было. Совсем недавно Алекс вернулся в Нью-Йорк и стал работать на подхвате у старого друга Вадима (певца нашли помоложе). Ситуация отправила его в угнетённое моральное состояние. После кутёжной московской жизни «родные» места показались серыми, скучными и безрадостными. Он не нашёл ничего лучше, чем спрятаться в комнатушке, чтобы смотреть идиотские комедии с Адамом Сэндлером и есть картошку фри с майонезом. Маленькое настольное зеркало в потёртой серебристой рамке, стоящее возле его низкой кровати, однажды показало ему лицо, на которое упал неласковый свет пасмурного утра. Оно выглядело таким измученным, безжизненным и изношенным временем, что Алекс впал в бешенство. Он не любил рефлексировать и анализировать — он больше любил действовать. Денег на операцию он не имел, зато имел желание (а это, конечно же, самое главное). Так что он действительно записался на консультацию к пластическому хирургу, выбил направление на предварительные анализы и даже подал заявку на денежный кредит. Спустя несколько дней его ждал не очень приятный и не очень понятный сюрприз. — Мистер Новиков, нужно поговорить. — О господи, у меня что, глисты? Медсестра не ответила. Дальше последовал разговор с доктором. — Мистер Новиков, сколько половых партнёров у вас было за последний год? — Вы прикалываетесь? — Ответьте на вопрос, пожалуйста. — Три. — Вы предохранялись? — Ну, конечно. Да. В основном. Как правило. Чем дальше шёл разговор — тем более смутными становились вопросы: о видах секса, о наркотиках и прочих темах, которые ни один нормальный человек не хотел бы обсуждать с малознакомыми людьми. Естественно, Алекс отдалённо понимал, к чему шло дело, но верить во весь этот абсурд не собирался. — Анализ на ВИЧ показал положительный результат. Следует сдать его повторно через два месяца, чтобы удостовериться. Но лучше начать терапию уже сейчас. — Вы что-то перепутали. — Мистер Новиков, не пропускайте это мимо ушей. — И что, мне теперь лечь и умереть? — Нет. Люди с ВИЧ сейчас живут… — Да пошли вы все нахуй. — Мы выделим квоту на психотерапевта, который поможет вам. Алекс вышел из кабинета и хлопнул дверью. Он отправился в туалет, чтобы сделать свой ритуал успокоения: пялиться на воду, текущую из-под крана; перебирать её пальцами, брызгать на лицо. Он пытался очистить голову от мыслей, граничащих с паническими, и это более-менее получалось: оттягивать мгновение необходимости принимать рациональные решения. Однако в момент, когда он уже настроился на рефлексию — попытки вспомнить свой секс, задуматься об имеющихся о вирусе знаниях и продумать стратегию на ближайшее будущее — припёрся Рома со своими «постой» и «подожди»; со своими деньгами и фотографиями. Алекс был рад его видеть. Он был благодарен за то, что он так быстро заменил последние пугающие воспоминания собой.
