10
2 октября 2023 г., 00:26
На основе записи от 2006 г.
В конце весны две тысячи шестого Энди тоже решил покинуть мир искусства, который последние месяцы не был к нему благосклонен, и начать зарабатывать, по его словам, «реальные бабки». Впервые он их получил, продав за двадцать тысяч долларов личные снимки очень известных актёров. «Приватность» заключалась в том, что эти двое, будучи абсолютно голыми, развлекались друг с другом, имея зарегистрированные (и уважаемые обществом) отношения с другими людьми. О факте заработка знали практически все, но об источнике — только самые близкие. Поэтому и организовалась такая крупная вечеринка. Многие посетители студии являлись теми ещё моралистами и, узнав настоящую причину праздника, заворотили бы носами. — Печатают одно говно. Нет, ты глянь. Что это за раскладка чашечек? Мы что, в девятнадцатом веке? — говорил Энди, показывая Тони разворот журнала. — Раскладки — это модно. — Ты всегда говоришь только для того, чтобы поспорить. У тебя вообще есть реальное мнение? — Не указывай старшим. — Кто старший? Ты?! Рома, проходя мимо них, прыснул. В этот поздний вечер в студии было так много людей, — отдалённо знакомых, но совсем не завсегдатаев — что приходилось протискиваться. Он зашёл в свой кабинет. Алекс сидел на столе и копался в мобильнике. — Откуда, кстати, эта текстильная отрыжка? — спросил Рома, посмотрев на его клетчатые штаны. — Александр Маккуин, ты что-то изменился, — сказал он, не подняв взгляда. — Мы идём? Ты четыре часа ныл, что хочешь уйти. — Я не ныл, — сказал Алекс, подняв глаза и склонив голову. Он вытянул руки и обнял Рому за плечи. — Просто хочу побыть с тобой наедине. Рома редко слышал от Алекса что-то приятное, — комплименты, признания в светлых чувствах или банальное одобрение — но, когда он впроброс, мимолётом что-нибудь да говорил, становилось необычайно тепло. Тогда хотелось сделать ради него всё, чего бы он только ни пожелал. Возможно, за этим скрывалась вполне поверхностная манипуляция, но Рома радовался и ей. — Я пойду в машину, спускайся, — сказал Рома. — Ты не пил? — Нет ещё. — А этих можно просто так оставлять? — Элен вчера вернулась. Ночью она будет тут. Рома стоял у лифта и готовился нажать на кнопку вызова, когда понял, что где-то потерял наручные часы. Скорее всего, он просто забыл. Он мог бы оставить, довериться электронике, но решил вернуться. Во-первых, они стоили слишком дорого. Во-вторых, они имели сентиментальную ценность. Он купил их на первые, заработанные исключительно фотографией, деньги. Смотря на них, он вспоминал, кем вообще являлся, какое место имел в мире. Глупость, — возможно, имеющая место быть — конечно. Он вернулся в кабинет. — Ты не видел часы? Алекс всё ещё находился на столе, ковырялся в кожаном рюкзачке с кучей стёртых местами ремешков. — Эти? — сказал он и показал на своё запястье. — Эти. Пошли уже. — Сейчас. — Что это? Алекс ловким движением спрятал в карман рюкзака пластинку таблеток. — Лекарство. Я ж того, Ромочка. Он посмеялся и покрутил пальцем у виска. — Помогают? — Не видно? — Ну, так. — Ах ты мышь кудрявая. — Я не кудрявый. — Это больше про душу… Ночь оказалась, как говорится, нежна. В двухтысячных ещё существовали каналы, которыке крутили исключительно рекламные ролики. То ли они так тестировались, то ли предназначались для самих маркетологов. Тогда, лёжа на застеленной мягким пледом кровати, они посмеивались над ними, перекидываясь шутками и касаясь друг друга плечами. Когда надоело — Рома заказал выпить, а Алекс стал рассказывать о Вермонте. — Я люблю северную природу. Она такая изящная, приглушённая. Её нужно распробовать. Жалко, ты там летом не был. Не видел эти маленькие речки между гор. В общем, это так пугающе, но так красиво. Хочется прыгнуть и мягко приземлиться в воду. Воздуха так много. — Хорошо там, где нас нет. — Бесишь. — Сомневаюсь. Алекс хмыкнул и прислонился макушкой к его плечу. Он свернулся, как котёнок. Рома подобающе его погладил. Последние полгода, проведённые вдвоём, воспринимались одной большой сказкой. Вместе с тем, ощущались они несколько странно — зыбко, что ли. По-настоящему серьёзно Рома задумался об этом только теперь, этой ночью, когда Алекс уже заснул. Во-первых, они никогда не говорили о будущем. Это казалось нелепым: жить на сумках, переселяясь из студии — непригодного для жизни помещения, всегда пахнущего краской, травой и толпой чужих людей — в непристойно дорогие отели. От кого они прятались? От Джексона, который, обколотый обезболивающими, валялся в госпитале? От Клэр, которой всегда было всё равно? От Тины, которая беспрекословно и даже несколько пугающе всё понимала? Следовало же «двигаться дальше»: жить и работать вместе. Рома не начинал разговор из подозрения, что вечный кочевой праздник, коим являлся Алекс, банально испугался бы такой нудной старческой перспективе. Во-вторых, интуитивно чувствовалась недосказанность. Ощущение казалось парадоксальным, учитывая, как много Алекс рассказывал. Он даже поделился ситуацией с его умершим дедушкой и жестоким дружком Серёжей. Рома не сделал ничего некорректного: не посмеялся, не пропустил мимо ушей, не сказал «не выдумывай» и даже не стал уничижительно жалеть. В общем-то, он просто его обнял, молчаливо успокоил. Рома ещё долго ворочался, прежде чем пришёл к пониманию, что стало триггером для подобных размышлений. Он никогда не обращал внимания на слова Алекса о «сумасшествии» и, честно говоря, многие выходки воспринимал лишь как проявление сложного характера — не более. Он знал только то, что когда-то давно он получил клоунский диагноз, в котором фигурировала «шизофрения». Только суть была, опять же, не в этом — но в том, что на той упаковке от таблеток фигурировало необычное окончание названия. По личному короткому опыту психотерапии Рома знал, что, как правило, наименования лекарств в этой области имели другие окончания. Конечно, он мог ошибаться. С расхожей фразой «в голову стукнуло» в её осязаемом проявлении Рома сталкивался редко. Последний раз подобное случилось года четыре назад. Ночами он страдал от ощущения одоранта газа в воздухе. Он страшно изматывался, постоянно поднимаясь с постели, спускаясь на кухню и проверяя конфорки. Естественно, всё было в порядке. Вскоре этот бзик прошёл. Теперь Рома, поддавшись похожему импульсу, встал с кровати, взял рюкзак Алекса, ушёл в ванную, включил свет и закрыл дверь. Он достал упаковку с необычным названием, открыл её и вытащил инструкцию. «Противовирусный препарат для лечения ВИЧ». Рома застыл, скованный этим маленьким предложением. Вскоре холодный ужас осел и уступил место неожиданной горячке. Рома стал судорожно, прерывисто читать дальше. Словно этот тонкий лист мог сказать что-то большее, личное. Только он хладнокровно заявлял о побочных эффектах. Головная боль. Рома вдруг сам безумно захотел устроить Алексу эту боль, пару раз заехав по его башке, которая не додумалась рассказать всё честно, а решила глупо и жестоко это скрыть. О таких вещах, прямо или даже косвенно, но говорили, а не нервно косились на натянутый презерватив каждые пять секунд, теряя собственную эрекцию, и не отказывались от орального секса (видимо, от греха подальше), придумывая детские отмазки. Словно это всё было какой-нибудь разбитой чашкой, о которой не хотелось рассказывать нервной мамочке. — Как думаешь, врачи часто допускают ошибки? Рома обессиленно кинул длиннющую брошюру на пол. Он вернулся в постель. Естественно, о сне не шло и речи. Он лежал и противился желанию разбудить его, наорать и выкинуть из номера за шкирку. С каждой минутой становилось только хуже. Можешь сколько угодно считать себя образованным и эрудированным, но в момент личного столкновения с чем-то подобным начинаешь мутить воду, с силой заставляешь не допустить паники. Именно за ней и улетучивалась логика, оставляя сомнительные воспоминания: брызги крови, которые пришлось стирать чуть ли не голыми руками; немного капель на простыни, что однажды возникли во время неаккуратного раза; пьяный секс, подробности которого предательски стирались. — Ты же спал, нет? — посмеялся Алекс утром. — Нет. — Что-то случилось? Только тогда Роме стало по-настоящему противно — не от ощущения чёрной мути, которая, возможно, жила и в его теле, а от притворства. Да, больше Рома не думал о нём. Он вполне справедливо, ожидаемо беспокоился о себе. — Какой у тебя диагноз? — О чём ты? Ни одна мышца не дрогнула. — Ты вчера сказал, что ты чокнутый. — А три года назад я чё говорил? Долго думаешь. Биполярное расстройство, как эти ребята говорят. Ну, лет пять назад было оно. Слушай, они же ни хрена не понимают. Я и сам не знаю, чего там у меня в мозгах. Кофе не будет? — А ещё? — Что «ещё»? Рома молчал, с должным садизмом наблюдая за тем, как Алекс догонял до сути разговора. Как заметно учащалось его дыхание. Как резко, но несильно поднимались его светлые брови. Как часто он моргал. Как краснели его щёки. — Какая же ты сволочь, — прошептал Рома. — Какая эгоистичная инфантильная скотина. — У тебя явно день опозданий, — дрогнувшим голосом пошутил Алекс. Только очевидно было, что смеяться ему не хотелось. Он всё краснел и краснел: от стыда, вины, огорчения, муки и необратимости. Наступила долгая пауза. В конце концов, он опустил голову и устало, прошептал: — Я собирался тебе сказать. — Сволочь. — Хватит! — вскрикнул он и вскочил с кровати, сложив руки на груди. — У тебя ничего нет. Всё. Я не обязан ходить и каждому сообщать. — Это я — каждый? Алекс втянул щёки, отвернулся к окну и шумно выдохнул. — Не цепляйся к словам. — Ты мне это говоришь? Это буквально преступление. — А продавать фото, где я пытаюсь под землю прилечь — что такое? Мне перечислять сейчас? — Это подмена понятий. Мы говорим о личных вещах. — Тогда не вмешивай законы и преступления в личные дела, — сказал Алекс и стал собирать вещи. — Я был бы рад, если бы у тебя это было. Тогда бы ты стал что-нибудь понимать. Я бы посмотрел, как бы ты ходил и всем рассказывал. Занимался просветительской деятельностью. Нащёлкал бы фоток и продавал их, как умеешь. Рома встал и слегка толкнул его в плечо, чтобы тот, наконец, остановился, перестал носиться по номеру и складывать в многострадальный рюкзак всё, что ни попади. — Хватит уже мне зубы заговаривать. Почему ты мне не сказал? Почему ты так ко мне относишься? Как будто я никто, как будто меня нет. Увидь во мне человека. Алекс обессиленно сел на кровать и вялым движением положил ногу на ногу. — Да потому что ты бы меня бросил. А я не хотел быть один. Рома, ты мне нужен, серьёзно. Но я не могу быть рациональным, потому что они же не лечат, а отодвигают таймер. Всё. Я не знаю, сколько это. Ну год, ну пять. Я просто хотел провести это время с тобой. Спокойно. Прости. — Хорошо ты придумал. Знаешь поговорку «сколько волка ни корми…»? Это про тебя, Саша. Ты ничего не ценишь. Ты единолично принимаешь решения. Я абсолютно спокойно к этому отнёсся бы, если бы ты нормально поговорил со мной. Но ты лучше знаешь. Ты умный. А я — так, в очках. Что ты тут делаешь, если тебе ничего не надо? Мои фотографии, работа, чувства. Это же всё — так, посмеяться. — Неправда, — прошептал Алекс. — Снова ты цепляешься к тому, что хочешь видеть. Как тебя обидели. — Ладно. Давай потом поговорим. — Обними меня. — Приди в себя, — сказал Рома и вышел из номера.На основе записи от 2007 г.
Следующие пятнадцать месяцев вышли тяжёлыми. Они прошли словно в одном извращённом дне сурка. События сменяли друг друга, — неожиданно хорошие, неудобно плохие, вполне нейтральные — но реагировал на них Рома одинаково безразлично. Естественно, после ссоры не случилось никакого конструктивного разговора. Алекс решил не утруждаться новыми паттернами — слышать, понимать, давать право на ошибку, заключающуюся в обыкновенном желании переварить серьёзную информацию — и просто сбежал. В этот раз, правда, он продумал всё получше, умудрившись обмануть мистическую судьбу на столь долгий срок. Он заблокировал номер телефона и, скорее всего, вновь уехал из города, не рассказав никому, кто мог бы это растрепать. Рома не стал ничего предпринимать: то ли от выученной беспомощности, то ли от искреннего нежелания сталкиваться с непробиваемым, вечно обиженным человеком. Только отсутствие действий не равнялось отсутствию мыслей. Он нехотя перебирал в голове сказанные во время ссоры слова, когда сидел напротив врача и отвечал на каверзные вопросы, когда смотрел на ползущую вверх по шприцу кровь, когда устало изучал заключение и видел отрицательный результат. В это маленькое мгновение проблема казалась надуманной, но обесценивание быстро сходило на нет. Рома всё ещё считал, что Алекс был обязан сообщить о диагнозе. Рома возвращался к знакомому, всё ещё желанному образу каждый раз, когда с головой уходил в работу: снимал других моделей, что, естественно, отказывались рубить себе головы, соглашаясь лишь на фальсификацию — красивую, художественную, дорогую, но фальсификацию. Он обращался к нему, когда работал с поп-звёздами, вопреки старым принципам, фотографируя их на обложки гламурных журналов. Он хотел слышать его наивные шутки, когда снимал авангардные, замысловатые натюрморты для использования в коммерческих целях. Он хотел быть с ним, когда делал простые, даже несколько домашние кадры с одной старой рок-группой для их не художественной книги. Он желал разделять радость, когда подписывал контракт с одной крупной галереей, отдавая свои лучшие работы в их коллекцию. В последнем скрывалась полнейшая безысходность. Конечно, в сердце почти беспрерывно болело: оттого что хотелось стабильности, теплоты. Смешно становилось от этой парадоксальной глупости, которая заключалась в том, что таких отношений хотелось именно с ним. Острым чувство стало, когда Рома переехал на Хаустон-Стрит — уютный островок посреди большого Манхэттена — в новую, наконец, личную, квартиру. Он бесконечно видел в ней Алекса: сидящего за столом напротив длинного окна, из которого вечерами открывался вид на сказочный алый закат; лежащего обнажённым на большой, явно предназначенной для двоих кровати; стоящего в душевой под крупными каплями тёплой воды. Видения быстро исчезали, и вся эта современная роскошь вдруг оказывалась холодной, лишённой человеческого присутствия. Иногда одиночество нарушалось — в большей степени Энди. Периодически он заглядывал, и они сидели вдвоём, смотря телевизор, ужиная и разговаривая о работе. Однако, в конце июля, одним вечером поднялась другая, более личная тема. — Слушай, где вообще Тони? — вдруг спросил Рома, сидя за столом на кухне в серых тонах, соединённой с гостиной. Выглядело всё крайне минималистично, и Рома не спешил обживаться. В юности он мечтал о доме, внутренние стены которого были бы обклеены фотографиями: чужими, собственными — не имело значения. Теперь подобное воспринималось показушным и никому не нужным. — Ты, конечно, черепашка, — посмеялся Энди, но смех прозвучал несколько опечаленно. Рома вдруг понял, что не видел Тони очень-очень давно. В последний раз, казалось, он появлялся на вечеринке зимой. Он съел кусок клубничного торта, выпил коктейль, очень ровно со всеми пообщался. Это было, похоже, в прошлом году. — Что-то случилось? Энди отложил пиво и откинулся на спинку кресла: мягкого, но чересчур низкого, чтобы быть удобным. — Ага. Да. — Это секрет? — Да нет. Просто сложная тема. Не пойми меня неправильно. Я вообще не собирался лезть к тебе с такими вопросами. Точнее, я хотел, но не знал, как подойти к этому. — Займись общественной деятельностью. У тебя талант лить воду. Энди снова посмеялся, но быстро принял серьёзное выражение. — Да я не лью. Просто я знаю насчёт Алекса. — Что? — Что он положительный. — И давно ты это знаешь? — Да нет же. Слушай, тебя никто не водил за нос. Я узнал в конце того года. — Супер. При чём тут твой брат? — Рома, слушай, — начал Энди, сделав вид, что не услышал последний вопрос. — Я хотел сказать, что в последнее время ты несправедлив ко всем нам. Это грубо, но ты заигрался в большого начальника со сложной судьбой. Я сказал про Алекса, потому что я всё понимаю. У всех случаются трагедии. Но ты этого не видишь. Рома вздохнул. Он бы с удовольствием вскрикнул «да о чём ты?!», но слова Энди были понятны — по крайней мере, часть про поведение. Иногда Рома ходил и огрызался, как склочная бабка, указывая всем на медлительность и отсутствие результата. Они с Элен выглядели благодетелями, дарящими огромное пространство в пользование ленивым дуракам, которые гоняли балду. — Студия теряет свою первоначальную цель. Многие приходят туда есть бесплатную пиццу, а не зарабатывать. Это же не держится на добром слове. В скором времени придётся как-то всё решать… — Я знаю, — перебил Энди. — То есть, Тони на меня обиделся? — с иронией спросил Рома. — Нет, это я просто хотел тебе предъявить, — улыбнулся Энди. — Тони уехал. Он просто… Слушай, я же сказал, что тебя понимаю? — Терпение у меня не резиновое. — Извини. Просто он тоже узнал про себя. — Что узнал? — У него тоже ВИЧ. — Я думал, он по девочкам, — сказал Рома первое, что пришло в голову. — Это так не работает. — Да? — отстранённо сказал Рома. — Да. Он кололся. — Вы, блядь, прикалываетесь надо мной. Что? — Знаю, хватит, — тихо сказал Энди. — Я сам долго не замечал этого. Он отдалился от меня из-за своей девчонки. Мы много ссорились тогда. Короче, у неё был ещё парень. Получилось что-то мутное. — А у него ещё парень, а у того ещё девушка, а у той — бабушка. В каком мире вы живёте? — сказал Рома нейтральным, лишь несколько возмущённым тоном. Он поднялся и засунул руки в карманы брюк. — От этой херни одни проблемы. Элен хорошо устроилась. Проклятое, блядь, место. — Ты его любишь? — Ты можешь хоть сейчас говорить без этой отвлечённой придури? — чуть громче сказал Рома, посмотрев в его глаза. — Ага, — промямлил Энди. — Вообще, я не собирался этого говорить. Ладно, они просто вместе. — Кто, блядь, с кем вместе? — Тони и Алекс. Они вместе живут. Тони хотел отдохнуть, знаешь. Сказал, что ему надо «всё пересмотреть». Он сейчас ничем особо не занимается. Ему помогает мама. — Они там что, с вашими родителями? — нервно посмеялся Рома. — Нет, я не об этом. — А Сашенька, стало быть, присосался. — Кто? — Слушай, где они? — В Вермонте. У меня есть адрес. Понимаешь, Тони не пропадёт. У него чистый взгляд на вещи. В отличие от меня. Я себе часто что-то придумываю и кажется, что мир лучше, чем он есть. А я — так вообще красавчик, — посмеялся Энди. — Но Алекс, блин. Я его не так хорошо знаю, но он кажется очень импульсивным. — Мягко ты выражаешься. Господи. Наступила недолгая пауза. Слишком много вывалилось информации. С одной стороны, Рома захотел прикончить Энди за столь длительное молчание, скрытность; с другой, захотел расцеловать его и завалить подарками, благодарностями, привилегиями. С одной стороны, он захотел прикончить себя за невнимательность, опасную эгоистичность, зацикленность на внутреннем; с другой, он захотел уже перестать вести светские беседы с внутричерепными тараканами и начать хоть как-то действовать. — Алекс вряд ли будет в восторге от того, что я рассказал. Но так легче лично мне. — Да. Спасибо. Энди коротко его обнял, похлопав по плечу. — Ты не поедешь? — спросил Рома. — Нет, у меня много дел. Да и мы всегда на связи. — Хорошо. Хорошего было мало. Втайне Рома надеялся на компанию: для возможности не убиваться по дороге и просчитывать, насколько рациональным вышло решение поехать. Возможно, Алекс бы, грубо говоря, психанул, выдворил его из дома, и всё бы умерло, не успев родиться. Или он бы вернулся к знакомой схеме: хиханьки да хаханьки, разбитая о столб рожа во имя искусства, очередной побег. Или сложилось бы ещё проще: Алекс бы захлопнул дверь перед его лицом. Сам Рома плохо понимал, чего хотел: продолжить начатый полтора года назад разговор; подарить подарок на предстоящий день рождения; попросить прощения; попробовать всё вернуть. Только отчего-то вышеперечисленные варианты поведения Алекса никакой светлой сказки не предполагали, не тот человек. — О-о-о, я скучал. Привет. Заходи. Как дела у Энди? — затараторил Тони, открыв входную дверь. Зажиточно дом не выглядел: деревянный, маленький, одноэтажный. Терраса была заброшенной. Рома мог поспорить, что они не увязли в грязи только благодаря Тони. — Я думал, вы общаетесь. — Конечно. Хочешь леденцов? Ещё есть пиво, но я пока завязал с этим. — Почему? — спросил Рома, осторожно зайдя внутрь и сев на диван перед карикатурно шикарным огромным телевизором. — Я просто стал читать книги. А под алкоголем сложно концентрироваться… секунду, — сказал он и вскочил. Не зря — из кухни доносился запах гари. Рома устало вздохнул, посмотрев на своё замученное дорогой и чёрными мыслями лицо в отражении телевизора. Видимо, он приехал просто так. Тони не стал бы скрывать сообщение о подобном госте от Алекса, так что тот, стало быть, снова спрятался — только бы не в горном ущелье. — Всё в порядке? — спросил он у суетящегося на кухне Тони. — Ага. Я пёк круассаны. Их больше нет с нами. Феноменально. Так уже шестой раз. — Так что читаешь? — О, Камю. Взял «Чуму». Думал, это будет полная нудятина. Такое обычно читают под амфетамином, — засмеялся он. — Но нет, там иногда покруче «Противостояния». Страшно, если с нами будет такое. — Думаю, народ уже удостоверился, что это не работает. — Что? Эпидемии? — «Чума» немного о другом, Тони. — А? Ну нет, я не хочу думать об этом. Лучше «Противостояние». — Справедливо. От высокоинтеллектуального разговора стало ещё хуже. Рома всё смотрел на отражение, на белую рубашку и чувствовал себя самым настоящим вредителем, который нёс унижение и непринятие. Даже одна ошибка стоила слишком много. Он поставил в приоритет себя — получил по заслугам. — Сходим в бар? Тут недавно открыли, — сказал Тони, убравшись на кухне. — Я попью газировки. — Ага. Он смотрел на Тони — по-новому спокойного, поразительно домашнего, одетого в футболку Алекса — и всё пытался вспомнить, когда же он успел уехать. Сам Алекс же никуда не спрятался — не думал даже. Он вполне обыденно вошёл в дом с дурацкой плетёной сумкой на плече. — Рома, привет, — доброжелательно сказал он и ушёл в ванную, оставив следы от пыльных подошв светлых кед на маленьком коричневом коврике. Тони никак не реагировал. Он сидел на кресле, убирая с него десятки своих книжек на журнальный столик. Может, он и вовсе ничего не знал. Или они разыгрывали одну большую спланированную акцию? Вскоре они втроём оказались в маленьком пивном баре, который находился практически напротив дома. Напитки стоили до смешного дорого, из-за чего, видимо, заведение и пустовало. — Как там Сити? — спросил Алекс, когда Тони ушёл к барной стойке. Рома легонько, почти игриво ударял пальцами по шероховатой столешнице и смотрел в его глаза. Они ничего не выражали, — ни оттенка личных воспоминаний, ни радости, ни боли, ни сожаления, ни осознания собственной судьбы, ни даже недовольства — как если бы шла деловая встреча. — Что ты хочешь узнать? Алекс пожал плечами. — Не знаю. Слышал, вы продвинулись. Даже видел обложку книги этих, крутых ребят. Хорошая работа. — И давно тебе нравятся мои работы? — В целом, да, — кивнул Алекс. Тони пришёл с двумя бокалами пива и одним — с газировкой. Вечер прошёл совсем не так, как Рома предполагал: не неловко, не молчаливо, не трагично. Он прошёл невероятно тупо, словно эти двое нарочно пытались выставить его идиотом, который действительно приехал весело пообщаться о литературном саморазвитии, погоде, природе, различии в ценах по штатам, комедийных сериалах и улучшении кожи от трезвого образа жизни. Рома пристально, чуть ли не как полицейский на допросе, смотрел на Алекса, — на каждый жест, движение, улыбку, реакцию — но не видел в нём ничего из прошлого, родного, любимого. Словно его подменили, превратили в картонку. От этого хотелось лезть на стенку даже сильнее, чем от пожирания себя за то, что не выполнил тогда его маленькую просьбу: подойти и хотя бы коротко обнять. — Всё в порядке? — спросил Тони. — Да. Устал от дороги. Тут есть мотели? — Ты чего? Оставайся у нас. Ты же всего на день, да? — Ага, — сказал Рома и вновь перевёл взгляд на Алекса. — Да, оставайся, — сказал тот. «Пиздец», — подумал Рома. Он никак не мог уснуть, лёжа в дальней ледяной комнатке. Воздух казался спёртым, как в старом забытом чулане. Сон не шёл как от мыслей, так и от назойливого тиканья гигантских настенных часов. Наверное, ночь была хорошим временем для разговора. Была бы, если бы диалог происходил с реальным, знакомым человеком, а не с так скверно изменившимся, болезненно переделанным. Тем не менее, Рома зашёл в спальню Алекса и сел на край кровати. — Спишь? — спросил он. Ответа не последовало. — Алекс? — Что? — сонно сказал он. — Я хотел поговорить. — Лучше завтра. — Тогда просто послушай. — Угу. — Прости меня, — сказал Рома и осторожно прикоснулся к его плечу. Он знал, что он этого не любил, но всё равно не сдержался. — Я не должен был так реагировать. Я не хотел, чтобы ты уходил. Прошло много времени, и я хотел обо всём забыть, но не могу. Годами же не могу. Ты опять меня отталкиваешь. Есть выход из этого замкнутого круга? Говорил Рома медленно, старась не уходить в обвинения и не задавать ненужные вопросы. Алекс приподнялся и сел на постели, но ни подвинулся ближе, ни посмотрел как-то особенно, ни поменял выражения лица — заспанного, слегка помятого. — Зачем ты себя винишь? Все бы себя так повели. Не переживай так. — И что теперь? — Хочешь, устроим завтра что-нибудь? В горах красиво. Или у порта. — Не знаю, — уставшим голосом сказал Рома. Фотография — последнее, о чём он думал. — Как ты себя чувствуешь? — вдруг резко спросил он, вспомнив о том, что не поинтересовался чем-то действительно важным, а всё словесно блуждал вокруг собственных трудностей. — Да нормально. Алекс лёг обратно, укрывшись тонким одеялом. Рома вернулся к себе. Он долго не спал, пытаясь отогнать от себя стойкое ощущение животного бешенства. Он хотел вернуться, потормошить его, взять за грудки и спросить, куда всё подевалось — эмоции, проницательность, воинственность, жизнь. Но он не вернулся. — Давай придумаем что-нибудь простое? — предложил Алекс утром, когда сидел на диване в позе лотоса и пил кофе. Тони ещё спал. — Сегодня не очень жарко. Рома не хотел делать ничего простого и красивого. Он хотел сбежать из этой вежливой, спокойной и отстранённой психбольницы. — Ты серьёзно считаешь, что я приехал, чтобы тебя фотографировать? — Если не хочешь — можем просто прогуляться или посидеть дома. — Я хочу вылить на тебя этот кофе. Алекс и бровью не повёл. — Это английский юмор? — Посмотри в зеркало. Там — русский еблан, который за тридцать с хвостом лет не научился по-человечески коммуницировать с людьми. — На что ты злишься? Что я сделал? — Ничего, — сквозь зубы ответил Рома. Фотографии получились нелепыми. Такой же удостоились критики: буквально никакой. Они с Алексом не стали подниматься в горы. Он сказал, что чувствовал себя слишком устало. Так что они пошли к порту, линия которого выглядела чересчур хаотичной от огромного количества разномастных во внешнем смысле суден. Возможно, вечером, при искусственном освещении, всё смотрелось более эстетично, но при свете несолнечного дня напоминало кадр из дешёвого мексиканского сериала о рыбацких семьях. Такими снимки и получились: серыми, бессмысленными, пустыми, прямо как потускневшие за полтора года глаза Алекса, которые превратились из ярко-синих в практически бесцветные, прозрачные. Рома, будучи полным дураком, продолжал ждать чего-то резкого, взрывного, — например, человека, который появился бы из-за спины с криком «скрытая камера» — от чего Алекс бы расхохотался и сделал что-то сумасбродное. Может, прыгнул в воду. Из-под глади показалась бы его цепкая рука, которой бы он потянул Рому за собой. Они бы получили не только кучу проблем, — игру в прятки от береговой охраны, уплату штрафов и неприятные разговоры — но и качественные фотографии, долгожданные эмоции и возращение чего-то ностальгически восхитительного. Самое горькое, что Рома не пытался капризничать и делать фотографии плохими специально, чтобы доказать кому-то, как же всё испортилось из-за гадины-Алекса. Он умел работать: выставлять кадр, видеть композицию, улавливать детали, банально продавать (товар, образ человека, мечту). Однако дом, состоящий даже из эксклюзивно дорогих материалов, всё равно обваливался, не имея под собой фундамента. — Вышли мне их, — сказал Алекс, когда они возвратились к дому. — Хочу их оставить. — Окей. Покурим? — Хорошо. Алекс, можно сказать, и не курил — он держал сигарету для вида, осторожно поворачивая кисть то вправо, то влево. Встали они позади дома. Силуэт Тони, сидящего на кресле и читающего книгу, виднелся сквозь окно. Он медленно-медленно поворачивал страницы, слюнявя палец, как старуха. — О чём думаешь? — спросил Рома. — Мне завтра нужно поехать в торговый центр. Думаю, когда бы это сделать, чтобы не наткнуться на очередь. — Зачем? — Купить лампочек. У нас в ванной перегорела. Рома резко почесал лоб в подсознательной надежде поджечь себя свисающей между пальцев сигаретой. Как же это было искусно, потрясающе продумано, практически филигранно: безмятежное задумчивое выражение лица, так плавно высказанная мысль о торговых центрах и лампочках, даже безупречная гладкость тембра. Это впечатляло. Рома с удовольствием отправил бы его на эдакий «метаперформанс»: ходил бы Алекс меж залов, на стенах которых висели его же старые портреты, и предлагал бы продегустировать новые консервированные макароны с сыром (всего за два доллара). Они бы миллионы подняли, совершенно точно. — Дай руку, — сказал Рома. — Зачем? — Хочу подержать. Алекс дал ему ладонь. Тогда Рома впервые — невнимательный дурак — увидел на его запястье свои часы, что забыл забрать в тот самый день. Рома провёл по ним большим пальцем. — Забыл, что это твои, — сказал Алекс и принялся щуриться, чтобы увидеть застёжку на ремешке. — Забери тогда. — Оставь себе. — Не надо. Надо было сразу отдать. — Оставь их себе, — чуть строже сказал Рома, и Алекс замолчал. — Может, хоть они тебе что-нибудь напоминают. Или ты уже всё забыл? Алекс потушил сигарету о стену дома и сбросил её вниз. Он сунул руки в карманы и посмотрел на Рому прямо: без усмешки, сожаления, агрессии. — Просто поезжай домой. Рома, у тебя столько потенциала. Столько дел. Не нужно даже один свой день тратить на это вот всё. Хочешь отдохнуть — отправься в Калифорнию, сходи на пляж. Познакомься с кем-нибудь. Всё будет супер. Я тебе обещаю, — сказал он и в конце улыбнулся. — Ты в секту попал? — Нет, — тихо посмеялся он. — Просто дружеский совет. — Мы теперь друзья? — Мы всегда ими были. Мы все. Просто всё заканчивается. — Ладно, — сдался Рома. — Это невозможно. Сам поезжай в Калифорнию. Рома вернулся в дом, забрал бумажник, попрощался с Тони, сел в машину и уехал. Ехал он — незаконно гнал, справедливости ради — в противоречивых чувствах. С одной стороны, он испытывал самоуважение из-за того, что не продолжил безуспешно биться о непробиваемый купол, который Алекс вокруг себя выстроил. С другой стороны, он чувствовал себя слишком холодным, недостаточно настойчивым. Возможно, стоило надавить: проговариванием общих воспоминаний, очередным признанием в любви, физическим контактом. Только при всём желании он не имел бесконечного запаса времени, что позволил бы бросить дела и начать изо дня в день тереться у деревянного домика в надежде на настоящий разговор. Позже Рома пришёл к пониманию, что он всё же забывал о главном: одной большой неспособности понять. Богатые не умели проникаться проблемами бедных, здоровые — в той или иной степени больных. Рома не понимал, что Алекс чувствовал: в день постановки диагноза, в день той ссоры, и теперь. Тот, может, и не знал даты своей смерти, но наверняка отлично представлял, насколько сильно сократилась его жизнь. Естественно, кирпич мог свалиться на голову каждому первому, но спонтанность события обеспечивала прекрасную возможность не задумываться, не подстраиваться. Да, Рома вёл себя чересчур эгоцентрично с человеком, который, по сути, никак не мог отпустить ситуацию. Только от этого становилось ещё обиднее. Он знал, что не имел много времени. Он уже давно отпустил присущую людям иллюзию бессмертия. Он всё равно решил провести оставшееся время без Ромы. В течение следующих долгих месяцев, занимаясь работой и повседневными делами, Рома не думал и о многом другом: о вероятных состояниях, что сопровождали Алекса даже при условии лечения (ведь он определённо лечился); о его эмоциональном фоне и личных ежедневных трагедиях. Внешнее же так часто обманывало. Так глупо было не видеть, как жертвенно Алекс его любил. Любовь звучала во всём: и в попытке построить нормальный разговор, и в греющих его запястье часах, и в словах о Калифорнии.На основе записи от 2007 г.
Книга получилась, скорее, не источником информации, а необоснованно дорогим декором для интерьера. Один достаточно известный американский бренд аксессуаров (сумочек несколько абсурдных форм) выпустил тяжеленный опус о своей истории, знаковых событиях и коллекциях. Практически все фотографии, включая обложку, были сделаны Ромой. Он лениво листал её перед сном, с осторожностью поднимая чашку горячего чая над страницами. Он пропускал небольшие колонки текста, сосредотачиваясь на картинках. Некоторые фото были сделаны на подиуме, некоторые — на улицах, в студиях, имитировавших рестораны и галереи, на крышах небоскрёбов. Большинство моделей вовсе не походили на живых людей. В таковых их превратила индустрия, с теневой стороны нацеленная на простоту работы, скорость и правильность выполнения приказов. Они умели делать хорошо, — принимать нужные позы, слышать просьбы, владеть собственным телом, отлично концентрироваться — но в строгих рамках своих навыков, не более. Ему запомнилась одна модель — взрослее остальных, потому уже потерявшая надежду на приставку «супер», но опытная и обаятельная. Они отлично поладили и даже обменялись телефонами. Не то чтобы Рома подумал о чём-то большем — только о том, как хорошо она уловила смыслы: с лёгкостью и шармом обвязала ремень от сумки вокруг своей тонкой шеи, сделав его частью тёмных волос, не прислушалась к мнению остальной команды и таки зажала бриллиантовые серьги между зубов. Руководство не одобряло подобные идеи. Заявляло о приверженности классике и утончённости, но, в итоге, согласилось, когда Рома намекнул, что следовало выбирать фотографа повнимательнее. Он хаотично перелистывал плотные белые страницы, попутно пытаясь вспомнить, как же всё начиналось. В детстве, когда практически никто, кроме репортёров и «официальных» фотографов, не имел доступа к камерам и возможности запечатлевать даже семейные моменты, Рома, если можно было так выразиться, представлял фотографии перед сном. В основном, дети грешили придумыванием историй, сочинением стихов или воображением больших чудаковатых миров на основе книжек и сказок. Рома видел лишь статичные картинки: людей, природы, городов, себя. Настроения и смыслы менялись в зависимости от настроения собственного, на которое обычно влияли произошедшие днём события. В особо трудные дни — когда родители затевали скандал или в школе случались проблемы — перед глазами вставали изображения мёртвых, изувеченных животных. Пусть Тина посмеивалась над первыми работами Липкинда, — многочисленными чёрно-белыми фото трупов голубей — он их считал важными. Этих птиц он не выбирал сознательно — они просто будто умирали чаще остальных. Когда уже прошло так много лет, Рома не сетовал на прошлое, — отсутствие активной поддержки в начинаниях со стороны близких, не мгновенное признание — понимая, что каждый момент, проведённый с фотоаппаратом, имел большую ценность. Даже ненавистная работа в фотоателье не казалась столь пустой. Как же наивно и цинично он к ней относился, но она давала возможность ежедневно наблюдать за людьми: характерами, которые скрывались в чертах лиц, повадках, ужимках и даже мимолётных шутках. Мысленно перейдя от прошлого к настоящему, уже потеряв способность концентрироваться на книге, он подошёл к вечным вопросам: о месте себя в искусстве и роли искусства в себе. Первое — несколько скрытное, затемнённое, но многим известное «я» — было понятным, лишь несколько двояким. Рома был обязан им Алексу — от начала и до конца. Это мало того, что заставляло сомневаться в себе, так ещё и подталкивало признавать болезненную зависимость. Невероятно сложным оказывалось взять и забыть, уйти от нездоровых отношений, переключиться. Но не только сложным, ещё и невозможным, потому что «искусство в себе» — настоящее, искристое, рвущееся наружу — вызывал исключительно Алекс. Опасно это было: брать столько от человека, который не хотел получать долг обратно.На основе записи от 2010 г.
— Если ты принёс мне апельсины — я засуну тебе их в зад. — Феноменально, Алекс. Давай не будем. — Так что ты принёс? — Апельсины. Алекс, несмотря на недовольство, присел на кровати и стал чистить их руками, сбрасывая шкурки на прикроватный столик. Соседняя койка пустовала. — Когда ты выпишешься? — Через неделю. Надо закончить курс их пилюль, а их нельзя использовать вне больницы. Под этой хуйнёй такие сны, закачаешься. Спал бы и спал. Но уже заебало. Так себе была идея. — Зато отдохнул. — Это тебе лишь бы побездельничать. Упёк меня и рад. Спрашивается, нахуя? Тут дико скучно. Даже соседей толком нет. А кто есть — молчат и плачут. Придурки. В общем-то, причиной для отпуска в «оздоровительном центре» (модной психушке) стала вполне прозаичная, недавно случившаяся ситуация. Алекс вошёл в одну большую истерику после разговора с Ромой, к которому он никак не был готов — ни к самой теме, ни к реакции. В качестве жертвы для ночных звонков, полных криков, ругательств и тонн новой информации, Алекс выбрал Тони. Закончилось всё одним большим нервным срывом, который требовал действий. Тони не нашёл ничего лучше, чем обратиться к врачу. Медики, узнав об огромном багаже замечательных для психики мероприятий, попросили Алекса задержаться. Условия складывались относительно благоприятные: разрешалось смотреть телевизор (увы, не всем); проводились идиотские, но вполне мирные сеансы арт-терапии; и, к счастью, позволялось вдоволь высыпаться. Единственное, что Алекс искренне не мог терпеть — терапевтические группы. Он наотрез отказывался сидеть и выслушивать чужие бредни и, тем более, делиться своими. — Он постоянно спрашивает про тебя, Алекс. — И что? — Я ничего не говорю. Знаешь, по нему непонятно, что ему важно, а что нет. Всегда с одним и тем же выражением лица. И одними и теми же словами говорит. Робот. — Слушай, да и не нужно ему ничего знать. Всё он правильно сделал. Разве я не прав? — Может, ещё поговорить? — А смысл? — Он же не сказал, что это какой-то камень преткновения. — Незачем ему со мной быть, Тони. Мне так проще. — Что-то незаметно. — А я тебя не спрашивал. — Все такие нервные! — Один ты молодец. — Это точно. Заглядывал Тони часто, отчего они сильно сблизились — из-за частоты встреч, откровений, помощи и одного большого единства. Алекс предпочёл бы иметь несколько другие общие темы, а не смертельную болезнь, но всё складывалось так, как складывалось. Вскоре Тони загорелся идеей о важности таинственного отдыха от мирского и суетного. Так, он валялся на соседней койке и разглагольствовал об упущенных интеллектуальных возможностях, важности не только созидания, но и мистического созерцания. Алекс воспринимал это как обычный бред пережившего ломку, но он не озвучивал своего мнения, позволяя ему свободно философствовать. Впрочем, Тони, и правда, нуждался в уединении — хотя бы от своих кошмарных друзей. Решилось всё достаточно быстро. Алекс предложил хорошее место для успокоения, Тони это принял. Они поселились в небольшом домике в Берлингтоне, подобно пожилой паре, увлёкшись простыми повседневными вещами, отрёкшись от «шумов». Алекс и раньше пытался провернуть подобное, но вскоре начинал скучать. Однако теперь всё выходило по-другому. В конце концов, присутствовало вечное ощущение, что времени было слишком мало, чтобы начинать сначала: основываться в Нью-Йорке, пытаться закрепиться в большом городе со сложным характером. Если болезнь была относительно нерасторопной в плане обещания всё закончить — таким был сам Алекс. Поэтому он пропустил произнесённый когда-то Тони большой монолог. — Это, конечно, ошеломляет, когда ты только-только узнаёшь. Я ещё думал, что, типа, это тупо, когда все говорят, мол, «ты никогда не представляешь, что именно ты с этим столкнёшься». А я их слушал и думал, что я, вообще-то, всегда обо всём думаю. Я смотрю наперёд. Я всегда осторожен. Слушай, я даже дорогу никогда на красный не переходил. В Нью-Йорке! Я всегда платил за проезд. В Нью-Йорке! И руки всё время мыл. Ну, ты понял. Так тупо это всё звучит, когда у тебя положительный статус, а? Нет, я мог, типа, предположить. В плане, что я приду зубы лечить, а мне-то там и это самое. Но это же были мои, блядь, друзья. Мои любимые люди. Почти семья. Почти Энди. Конечно, ты теряешь бдительность. Нахуй она нужна с твоей семьёй? А наркотики — это двойная жизнь, игра, ощущение особенности. Всё, как по методичке. Как можно быть таким тупым? Но, вообще, знаешь что? Это же, по сути, реально ничего такого не значит. В каком мире мы живём… Что сейчас невозможное становится возможным. Я это к тому, что не надо опускать руки. Я собираюсь жить дальше и жить хорошо. Хоть мне и назначили эти ужасные таблетки, которые надо пить горстями. Они стали редко выписывать нормальные комплексы здесь, в Нью-Йорке. Может, это временно. Может, слишком много таких, как мы. Феноменальные, блядь, люди. Знаешь, в чём настоящая суть моего «отдыха»? Ни от кого не зависеть. От мнения людей, даже Энди. Модельный мир и вся эта макулатура — его мечта, не моя. Может, мне и надо было дать такого пинка, чтобы я понял. Но тогда точно нельзя подыхать. Тебе тоже, понял? — Конечно. — Да. Всё будет нормально. — Конечно. Всё было нормально: деревянный домик с нуждающейся в уходе террасой, строгий режим дня с глубоким сном, серьёзные книжки и горелые круассаны. Алекс действительно наслаждался спокойной, чуть ли не праведной жизнью без излишеств, рисков и душевных метаний. Только стоя над раковиной, как над трагическим символом, пытаясь расколотить часы Ромы, он понимал, насколько всё было ужасно, фальшиво и несправедливо. Теперь, в августе две тысячи седьмого, волшебным образом нашёлся виноватый — он сам.
