fetish

      Чонвон пытается подкатить к Чонсону нормально. Правда. Но всякий раз, как видит старшего, адекватные слова выветриваются из головы, заменяясь донельзя банальными глупостями, а ноги дрожат до такой степени, что хочется просто встать на колени и молиться на него.       Он предпринимает не одну попытку выразить свои чувства красивой фразой, чтобы доказать, что не такой уж он и лох, но всё заканчивается провалом. Чонвон сокращает между ними расстояние, улыбается сладко-сладко, зная, как это действует на Чонсона, смотрит в его выразительные глаза, в которых пропадает и из-за которых теряет последние крупицы самоконтроля. Вот только, открывая рот, не может вымолвить и слова, сбиваясь с мысли из-за восхитительной и непорочной красоты перед ним. Носом улавливает нотки дорогого парфюма, понравившийся Чонвону ещё несколько недель назад.       — Джей-хён, а ты… Случайно не Гугл? — он позорно запинается, пряча дрожащие руки за спиной, и выдыхает. — Потому что… Я нашёл в тебе всё, что искал.       Чонсон скрывает улыбку и смешок рукавом свитера и качает головой, а позади него бессовестно хихикает Хисын:       — А так хочется, чтобы стал?       — Хисын-хён!       Он оборачивается к другу, скрещивая руки на груди, смотрит неодобрительно, и Хисын пожимает плечами, не переставая смеяться. Нерешительный, нервный и мнущийся Чонвон ему нравится — забавно наблюдать за его неудачными попытками подкатов, которые в редких случаях заканчиваются нормально. Обычно Джей не сразу понимает, что происходит, медленно и мучительно переваривает сказанное, а затем теряется и краснеет, прикрывая румянец свитерами или косухами.       Их сказка выглядит неправильно — именно дерзкий парень, надевающий тёмные очки и ботинки на тракторной подошве, должен вместе с чупа-чупсами и сердцем предлагать великолепные поездки на мотоцикле по ночному Сеулу, в ярких огнях вывесок магазинов и баров. В этой истории всё происходит наоборот — плохиш оказывается не таким уж и плохишом, плохо водит байк, сладости игнорирует из-за больных зубов, чередует кожанки плюшевыми свитшотами и помогает дойти до кабинета медсестры, когда у Чонвона случается очередная мини-истерика из-за провала.       — Ладно, хён, увидимся ещё… До встречи! — Чонвон кланяется в девяносто градусов и с натянутой улыбкой сбегает.       В коридоре он прикладывает тыльные стороны ладошек к пылающим щекам, смешивается с толпой студентов, почти врезается в профессора со стопкой бумаг в руках и извиняется повторно. Вот стыдоба!       Чонсон выдыхает, стягивает очки на парту, аккуратно укладывая металлическую управу на деревянную поверхность, и щипает кожу между глаз. Хисын совсем не нежно стукает его по плечу, продолжая беззвучно хохотать, и садится на соседнюю парту. В аудитории всё равно пусто, нормальные студенты либо греются на солнышке во дворе университета, впитывая все витамины после продолжительной зимы, либо перекусывают в столовой перед новыми парами. Одни они, как неудачники, торчат здесь, потому что Чонвон напился храброй воды и решил испытать удачу на её благосклонность к нему.       — Чонсон-а, а ведь правда. Ты, случаем, не Гугл?       — Захлопнись, хён, — Чонсон корчит ему рожицу и растирает лицо ладонями, слушая, как в желудке поют киты, а вдоль позвоночника бегут вперемешку пот и мурашки.       Подкаты Чонвона давно не вызывают вопросов или смущение, ведь им на смену приходит стыд, но ему нравится. Не столько их формулировка, сколько тот факт, что ради него стараются, и каждый день — с перерывами на болезнь, но даже тогда младший умудряется писать ему всякую нелепицу, — вылавливают в коридорах, чтобы признаться. Тем более это же Чонвон, а как Чонвона можно не любить? Как можно не любить его милые ямочки на щеках, мягкие пряди волос, яркий характер и звонкий голос?       Чонсон любит и ждёт что-то вразумительное от него, а пока собирает тетради в рюкзак, закидывая его на спину, и вновь выдыхает. Хисын рядом тупо улыбается.       — Поплыл ты, Чонсон-а. Ещё немного и упадёшь в объятия своего принца.       Злобный взгляд сверкает из-под вновь надетых очков, и Чонсон показывает ему язык, направляясь к выходу из аудитории:       — Лучше так, чем в ведро с мыльной водой тётушки Ким. Правда ведь, Хисыни-хён?

✨✨✨

      — Вот и что я должен сделать, хён? Я уже ничего не понимаю…       Чонвон падает головой на скрещённые на руки, но лбом случайно сталкивается со столом и шипит, потирая ушиб. Ну вот, к вечеру снова будет синяк, а утром придётся просить тональное средство у старшей сестры и старательно замазывать фиолетово-жёлтое пятно.       Сону хихикает, убирает его чёлку назад и ласково гладит по волосам. Вариантов миллион, но младший отметает их все сразу же, потому что «хён заслуживает идеального признания». Каким образом тупые подкаты, вычитанные на первом сайте в NAVER, считаются чем-то идеальным и сногсшибательным, он не понимает, но больше не вмешивается. Его советы либо воспринимаются в штыки — «Какое признание во время школьного концерта?», «Не буду я ничего писать на доске объявлений, хён!», «Не стану я подкладывать ему всякие записки в шкафчик!» — либо игнорируются. С одной стороны, обидно, всё-таки он старается, а с другой — осознаёт, где они живут и что с ними может случиться.       Он вздыхает.       Чонвон вторит ему, более печально и отчаянно.       — А если перейти в серьёзное наступление? — Сону прикусывает нижнюю губу — студентки за соседним столом приглушённо взвизгивают, — и стучит пальцами по крышке контейнера с домашней едой мамы, победно улыбаясь. Над головой не хватает загоревшейся лампочки и летающих вокруг неё маленьких искорок, как в мультиках. — Зажми хёна в каком-нибудь пустом коридоре и поцелуй, а потом признайся. Только представь его реакцию! Зато сразу станет ясно, что испытывает к тебе хён.       — И как я должен это понять? — Чонвон бурчит, не разделяя энтузиазма старшего, и взглядом невольно ищет того, о ком идёт речь не первый месяц.       В столовой только Сонхун и Хисын, а Чонсон, скорее всего, снова с деканом, и они обсуждают нечто важное, не требующее отлагательств. Чонсон-хён из кабинета выходит крайне редко, если занятий или других важных поручений нет, и то ради того, чтобы переночевать дома. Хотя будь его воля, он бы и на ночь в университете оставался. Таков уж Пак Чонсон — один из лучших студентов их учебного заведения и главный представитель на всех мероприятиях, проводимых другими университетами.       — Очень легко! — Сону хлопает в ладони и будто загорается, с каждой секундой всё больше похожий на второе солнце.       Чонвон ощущает резкую необходимость приобрести тёмные очки и носить их всегда с собой, иначе к концу учебного года останется без глаз. А они ему нужны — как иначе восхищаться красотой Чонсона, если не глазами?       — Если хён ответит на твой поцелуй, то он явно чувствует к тебе что-то…       — Ага, желание оторвать руки и губы за то, что я сделал.       — Ян Чонвон! Не будь пессимистом! — Сону качает головой, улыбаясь ему ярко и широко, и вновь поглаживает тëмную макушку, чтобы успокоить. — Рано для негатива. Если хён пошлёт тебя, вот тогда и будешь Цветаном, а сейчас нечего упаднические настроения разводить.       — Хён, я из твоих отсылок ничего не понимаю. Говори на корейском, пожалуйста. Молю.       — Потому что ты должен понимать, что это единственный действенный вариант узнать о чувствах хёна, если нормальное признание ты отрицаешь.

✨✨✨

      — Джей-хён, знаешь, почему у меня такие широкие плечи? — Чонвон мурлычет в самое ухо, крепче стискивая талию в ладонях, и Чонсон давится всхлипом, покорно откидывая голову назад, чтобы не видеть расцветающую ухмылку на чужих губах. Та получается слишком довольной.       — Потому что гены, Чонвон-а.       Ответ выходит скомканным, и дыхание срывается — Чонвон жмётся ближе, впечатывая его в поверхность стола, и прячет лицо в изгибе плеча. Ведёт языком по бронзовой коже, небольшие капельки пота на солнце отливают золотом, и он слизывает каждую, наслаждаясь вкусом. Чонсон стискивает зубы, потому что через дверь от них сидит его декан, к ним в любой момент могут зайти, и он должен молчать, но Чонвона это, кажется, не устраивает. Он усмехается и оставляет первый поцелуй на шее, припечатывая мокрые следы от губ укусом.       Чонсон дёргается, впиваясь ногтями в его лопатки, но мучительная пытка не останавливается. Боль наоборот раззадоривает, и Чонвон покрывается мурашками. После стольких лет тхэквондо боль не ощущается чем-то острым и резким, но эта — особая, и лишь заставляет удовольствие растекаться по крови.       — Не-а, хён. Они для твоих бедёр, — он счастливо улыбается, чуть отстраняясь, и опускает обе ладони на ягодицы. Сжимает почти до синяков. Издевается.       Чонсон несдержанно стонет, и его прошибает током. В глазах горит адово пламя, и Чонвон знает, что их могут застукать, но от этого дразнить Чонсона становится только интереснее. Ведь чем дальше, тем больше старший открывается перед ним, тем больше старшего хочется. Хочется настолько, что брюки становятся теснее, натирают и давят. Хочется настолько, чтобы каждый в университете знал, чем занимается их председатель за закрытой дверью кабинета.       — Ян Чонвон, я тебя сейчас придушу, если ещё раз скажешь что-то подобное!       Чонсон отрывает цепкие ладони от себя, но Чонвон впивается зубами ему в плечо, и он громко всхлипывает, прикрывая рот. Младший останавливаться не спешит — зализывает место укуса, целует вокруг и аккуратно дует, чтобы уменьшить боль, но Чонсону до неё и дела нет. Они не могут заниматься этим, пока дверь открыта! В первую очередь, ему не нужны крупные проблемы, которые могут повлечь за собой их развлечения, и он не хочет, чтобы то, что они делают, ограничивалось лишь стенами небольшого кабинета. Ему нужно, чтобы это продолжалось потом, в любом другом месте, всегда, а не только сейчас и здесь.       — Если своими бёдрами и в моей постели, то я согласен. Делай со мной, что хочешь, хён. Я в твоём полном распоряжении.       — Господи, Чонвон… — Чонсон словно в бреду откидывает голову назад, и Чонвон, улыбаясь слишком довольно, вновь целует линию челюсти, не заботясь о том, что после могут остаться засосы и синяки.       Он лижет кадык, спускается к ключицам и цепляет там кожу, тут же отпуская. Медленно снимает пиджак с плеч, заставляя его упасть на стол и укрыть собой мешающиеся бумажки.       — Можно просто Чонвон-и. Без дополнительных приставок, Чонсони-хён.       Чонсон хмурится, отстраняясь и переводя дыхание, и Чонвон облизывает нижнюю губу, на которой осталась яблочная губничка старшего. Не кисло и не сладко, прям как старший, и эта смесь вязко оседает на языке. Чонсон весь на вкус как фрукты, поэтому его хочется пробовать и пробовать.       О, Чонвон чертовски сильно влип.       — Ты пару дней назад… И двух слов связать не мог рядом со мной… Что сегодня случилось? — Чонсон задыхается, ведь младший снова прикасается к его губам и сцеловывает каждое слово, не позволяя говорить нормально, и он хихикает тихо.       Чонвон похож на маленького нуждающегося котёнка, который наконец-то может провести время с хозяином, поэтому требует в огромных количествах внимание и любовь, а Чонсон слишком слаб, чтобы отказать ему. Зарывается ладонью в волосы на затылке, немного оттягивает и почти слышит довольное мурчание, улыбаясь уголком губ. Чонвон отодвигается от него, упирается руками в стол возле бедёр и просто смотрит. Рассматривает маленькие родинки на лице, дрожащие ресницы и покрасневшие щёки. Запоминает, как тяжело он дышит после поцелуев, как меняется поведение, когда они остаются наедине, и впитывает всё в себя. Ему просто необходимо вплавить это воспоминание на подкорку сознания.       — Ты, Джей-хён. Просто ты, Чонсони-хён. Нет никаких секретов.       Возможно, Сону совсем не это имел в виду, когда говорил, что надо Чонсона прижать к стенке и поцеловать, но Чонвону не до того — он упивается стонами старшего, слизывает капли пота с его кожи и вжимается своими бёдрами в его, преследуя не только желание рассказать обо всём, что творится на его сердце, но и удовольствие. Чонсон в его руках смотрится невероятно красиво и правильно, и это зрелище хочется отпечатать на внутренних сторонах век, чтобы никогда не забывать. Он толкается навстречу, ищет опору в широких плечах и почти прокусывает губы до крови.       — И, возможно, помог Сону-хён пару дней назад.       Чонсон хрипло смеётся, кивая — очень похоже на Сону. Поведение Чонвона в стиле тех романтических дорам и мультиков, которые Сону смотрит ночами, поэтому неудивительна его решительность. Решительность сделать как в самых лучших диснеевских сериалах.       — Я надеюсь, Сону помог тебе ещё кое с чем? — он обхватывает подбородок Чонвона, приподнимая его голову, и получает положительный кивок. — И с чем же?       — С тем, что больше не стоит молчать, Чонсони-хён, — Чонвон окольцовывает его запястье ладонью и второй сжимает колено, сдвигая ближе к себе. Он молчит, но Чонсон знает его не первый день, поэтому даёт время — самому всегда сложно признаваться. — Ты мне нравишься, хён.       — Просто нравлюсь? — выгибая левую бровь, он едва сдерживает смех из-за надувшегося Чонвона и пальцами свободной руки щёлкает его по носу. Младший тут же мило морщится, отодвигаясь.       — Конечно, нет! Я тебя люблю вообще-то!       Чонсон всё же не сдерживает рвущуюся наружу кривую ухмылку, задорно подмигивая, и Чонвон выдыхает — попался. Но разве можно молчать, когда старший рядом? Наоборот — таким делиться надо.       — И я тебя люблю, Ян Чонвон, Несмотря на то, что ты такой маленький засранец.       — Я всего лишь на два сантиметра ниже, хён! — младший расплывается в счастливой улыбке, мгновенно парируя, и не выглядит обиженным, хотя пошутить и подразнить тянет.       Он обнимает старшего поперёк талии, практически вжимая его в себя, и замирает в этом положении, прислушиваясь к прерывистому дыханию и сердцебиению напротив.       — И младше на два года, не забывай, — снова лёгкий щелчок по носу, и Чонвон сводит глаза к носу, который скоро такими темпами просто отпадёт.       — Ну, хён!       Недовольный голос разносится по кабинету, но звонкий смех Чонсона оказывается громче, заразительнее, поэтому младший качает головой и выдыхает. Им нужно быть тише, они и так шума наделали достаточно, и декан может зайти, но по ту сторону двери тихо, поэтому Чонвон сжимает бока старшего, и Чонсон совсем немужественно взвизгивает, уворачиваясь от шаловливых пальцев, наконец избавившихся от преграды в виде рубашки. Та поднимается чуть выше, и разгорячённой кожи касаются ледяные ладони. Он дрожит, но Чонвона не останавливает, что, наверное, является самой большой его ошибкой.       — Кстати, хён, знаешь, в чём отличие между тобой и сессией? — Чонвон царапает ногтями чётко очерченные кубики пресса, и Чонсон, поджимая губы, чтобы не застонать в ответ, вопросительно выгибает бровь. — Если я тебя завалю, меня похвалят.       — Ян Чонвон!