Мой сорванный голос.

Будь моя воля, я бы родилась где-нибудь на берегу моря. На худой конец — в Африке. Не знаю… где-нибудь. Только не здесь. Слишком холодно. Слишком сыро. И я не только о погоде. Я вновь смотрю в окно, пока на кухне ссорятся родители. Сейчас ещё полчаса — и отец ляжет спать, а мать станет убирать ту немногочисленную посуду, оставшуюся после всех скандалов. Мама была закалена временем и обстоятельствами, так что на нашей кухне уже давно только противоударная алюминиевая посуда. Да, это некрасиво, но отец не брезгует и её разбить. Высокий, бородатый мужик. К своим сорока — с лысиной, так что ему пришлось побриться налысо. Сверкающая голова и чёрная густая борода. Амбал, шкаф, в общем — очень высокий и плотный человек против женщины на две головы ниже. — Заебала! Отошла быстро!.. Вася!.. — голос отца захрипел от собственного же крика. Сорвал связки. Молодец. Когда он шипит, это ещё противнее. — Быстро подошла сюда! Я не спеша иду. Зачем торопиться, ведь серенада не прекращается. Возможно, он забудет, что звал меня, сорвётся на матери. — Ты чё здесь делаешь? — перевёл взгляд папа на меня. — Сам звал, — тихо отвечаю, усмехаясь самой себе. В такой ситуации нет правильного ответа. У каждого один конец, и этот конец прикреплён к отцу, который сам выбирает, в какой последовательности вершить дела. — Ты мне ещё подерзи! — проскрипел он, а я невольно улыбнулась. Как дрогнули его голосовые связки… завтра горло будет болеть. — Да я не дерзю. — Заткнись! — он долбанул по столу. Бедный стол. Обидно, что он сам его смастерил, и первое время дерево наполняло кухню свежим запахом. Недолго ему осталось стоять. Всё-таки прошло время, и погодные условия, в которые этот стол был однажды выброшен… Тогда они с мамой сильно поссорились, и она решила отстоять справедливость — пришла домой заполночь. Пьяная. Для храбрости. Она кричала, что тоже имеет право отдыхать, а ужин отец и сам мог приготовить, ведь мама тоже работает, только приходит на два часа позже него. Два часа, которые он благополучно лежит и смотрит телек, критикуя депутатов. Хотя нет, не всегда. Эти два часа он может потрепаться с соседом, рассказывая о «великолепных и долгосрочных планах на жизнь кота и двор». А где мы в этих планах? Замечтались… «Виталик, мы построим здесь забор, а то доски сгнили совсем». Это было года три назад. Забор мы заменили стиральной машиной-автомат. Ремонт в детской прекратился: отвалившуюся штукатурку можно убрать, холодно от неё не будет. А гостей мы не зовём, так что никто и не увидит, что там некрасиво, неприлично и некомфортно. Вот и этот стол был выброшен на улицу под проливной дождь. Потом снег. И только весной, когда всё растаяло, отец затащил его обратно. «Совсем не ценишь, что я делаю для семьи». В тот день я от души посмеялась над его словами… и поплакала. Смеялась — от того, что он сделал. Стол, два ребёнка и… всё? Может, ещё вагон психологических проблем, суицидальные мысли, проблемы доверия, агрессию. Даже не знаю, что выбрать. Он тогда спросил, чего я ржу. Я ему всё то же самое и пересказала. За это получила кулаком по лицу и упала в грязь. Даже лёжа в луже после дождя, который, казалось, затопил весь город… или только эту улицу… или только наш дом… или меня саму, — я смеялась. А после плакала. Как же он меня заебал. Метафорически. — Ты где была? — заплетающимся языком спросил отец. — Гуляла, — без энтузиазма отвечаю. — Время видела?! — Видела. — И сколько там? — А ты чё, не видишь? Он подлетел и замахнулся рукой. Но я, предвидя ситуацию, схватила стакан с водой и вылила на него. Он обескуражен. Я убегаю на улицу, прихватив ветровку. Сентябрь, сука. Шлёпаю по лужам. Смысла их обходить нет. Да и в чём вообще смысл? Простояв два часа под окнами её дома, наконец дождалась. Из подъезда выходит темноволосая девушка. Тонкие брови, пухлые губы и выразительные голубые глаза. Волосы крашены в чёрный, жидкие — про такие говорят «две волосинки на три ряда». Но благодаря своей сообразительности, подвешенному языку и — немаловажно — чувству юмора, от поклонников и друзей у неё отбоя нет. — Ну наконец-то! — чуть громче, чем планировала, поприветствовала я Аню. — Опять буянит? — закуривая, спросила подруга. — Как обычно. Качает права. Можно у тебя сегодня перекантоваться, пока он не ляжет спать? — Да конечно, — выдыхая и глядя в небо, сказала девушка. — Только чем платить будешь? — лукаво улыбнулась она. — Натурой, — хмыкнула я, двинув к подъезду. Аня — хорошая девушка, хоть и с тараканами в голове. Ветреная, легко вскруживает голову. Мне. Какое-то время я любила её, она любила Павлика, а Павлик любил Макса. В общем, никто вместе так и не остался. Хотя я встречалась с Максом пару месяцев. Спасибо ему за пиво и бесплатный интернет. Мы познакомились лет пять назад, когда она перешла в нашу школу после того, как её выгнали из другой — после шестого класса. Выгнали в прямом смысле. Руководство не горело желанием разбирать ещё больше проблем, чем те, с которыми она пришла. То на улице выловят ночью, то пьяной в школу придёт, то курнёт за углом, то подерётся с бомжом, которому дала на пиво, а он купил водку и попытался улизнуть. То вступит в конфликт с учителями, то пошлёт их на три весёлые буквы. В общем, когда она ушла, все вздохнули с облегчением. Я тогда была в пятом классе, а она перешла в седьмой. Спустя полгода мы познакомились — я возвращалась домой через её двор. Она глумилась над второклашками, устроив «ринг». «Кто выиграет — того не окуну в дерьмо собаки». Заметила меня, решив, что ринг можно обойти и окунуть в лужу меня. Впрочем, план её прошёл идеально. Она смеялась со своей шайкой таких же умалишённых, а я выкрикивала все ругательства, которые только знала, — всё, что впитала от отца. «Замолчи, или ещё раз лицом к грязи окажешься!» Не замолчала. Испачкалась ещё сильнее. Я не плакала — лишь решила отомстить. На следующей неделе, когда план был выстроен идеально для моего мозга, я, как обычно, возвращалась домой. Подошла к ней, предложив сок, мило улыбаясь. Она скептически посмотрела и велела попробовать самой. Конечно, я «попробовала». Ну как попробовала… Просто прислонилась к горлышку, имитируя глоток. Аня радостная выхватила бутылку, отпила несколько глотков и пустила её по кругу. «— Откуда такая доброта? — Хочу с тобой подружиться». И мы подружились. Только после того, как они всей гурьбой заняли туалет. Я подсыпала им слабительное, которое украла у мамы для маленького брата. Прочитав в инструкции, что для применения нужно всего несколько капель, я вылила целый пузырёк в сок. Аня, конечно, посмеялась, чуть не задушив меня, но с того времени мы стали больше общаться, подшучивая друг над другом. Потом над другими. Так и сошлись. Шестерёнка за шестерёнкой. Вот она выпустилась из школы, потом я перешла в десятый класс, прошёл год, за который я оказалась в одиннадцатом, а Аня так никуда и не поступила. Подрабатывала то там, то тут, строя грандиозные планы. «— Улечу нахер из этой страны. Загибается она. — Ну если нахер, то и ты загнёшься». Я смотрела на неё как на свою мечту. Улетит. И я ей верила. Пусть и без образования, но она прорвётся. Такие всегда могут — без рук, но рядом есть те, кто помогут подняться. И как-то незаметно она заняла все мои мысли. Спустя год я ей честно призналась, что меня к ней тянет. Она доступно объяснила, что это произошло потому, что мы общаемся только вдвоём, проводим много времени. «Это пройдёт». В принципе, прошло. Она украла мой первый поцелуй, решив научить целоваться в шестом классе. Было неприятно. Через три года — притягательно. Украла для меня первую сигарету, первую бутылку пива, первый мой отходняк. Постепенно весь круг моего общения составляла лишь она. В классе нас было двадцать человек, но там я не нашла родственную душу, так что почти ни с кем и не общалась. «— Сборище дегенератов! — орала, убегая из раздевалки». Им показалось до боли смешным высыпать мусор мне в пакет. Я не плакала, как многие девчонки из-за мальчишек, что над ними глумились. Позже издёвки прекратились. Начались над другой, потом над другим, и так по кругу. Вот я снова у Ани открываю бутылку холодного пива. — Будешь? — запрыгивая на подоконник, произнесла Аня, показывая на косяк, что крутила в руке. — Не, после него блевать хочу. — Когда домой пойдёшь? — Через пару часиков. *** Всё как по плану. Плану в голове отца. Он давно уже в отруби, храпя на весь дом. Мама сидит на кухне и нервно курит. А я вхожу в дом. — Ну и где ты шлялась? — не поворачиваясь ко мне, спросила она. — У Ани. И не шлялась, а ходила. Мама бывает заигрывается в жертву. Заиграется, упиваясь своей беспомощностью. А бывает, становится как отец: «Нападай первый. Нападай в любой ситуации. Ты главный». Не идёт ей этот образ. Этот папа. Эта жизнь. Ей бы в Италии — попивать бокал вина под непринуждённые беседы. Не здесь ей место. Не с нами. — Прости. Суп в холодильнике. Что на завтра приготовить? Гречку или макароны? — она повернулась ко мне. Повернулась, и когда клуб дыма наконец-то испарился, моему взору явилось её лицо. — Опять ударил? — Снова. — Макароны тогда, — буркнув, разворачиваюсь и иду к себе в комнату. Ну как к себе… в нашу, с братом, который уже давно спит. Я бы осталась дома. Я бы ударила отца, отхватив от него ещё сильнее. Я бы закрыла маму собой. Только она сама тонет. Она сама выбрала тонуть и спасательный круг игнорирует. Сколько слёз было вылито на пол в ванной, умоляя уйти от него. «Он ваш папа, а мой муж. Куда мы уйдём?» И вправду — кому нужна семейка из трёх человек. Родственники, конечно, есть, но идти к ним с поджатыми хвостами нет желания. Мы слишком гордые для всех и бесхребетные для него. — Вася, у меня завтра день рождения. Что подаришь мне? — Стас сразу поднялся с кровати, как только я вошла в комнату. — Спи, засранец. Завтра узнаешь. Он снова улёгся, поворочавшись пару раз. Не завтра у него день рождения. Оно было месяц назад, но четырёхлетнему ребёнку бестолку объяснять это. Хотя мама утверждает: надо с ним разговаривать. Он любознательный и обаятельный ребёнок. Этот любознательный залез на туалет и схватил таблетки для очистки унитаза. По его мнению, они отлично пахли. За обедом он добавил эту таблетку мне в чай и ждал, пока я его выпью. Чай, естественно, начал бурлить. В общем, не особо мы с ним разговариваем. Не о чем. Я легла, закрыв глаза, желая быстрей заснуть. Скорей бы этот день ушёл, явив моему взору новый. Со своими новыми правилами для меня. Это всё закончится. Надо подождать. Совсем чуть-чуть. Я перееду отсюда подальше. Насовсем. *** Так вот проходит один день, а за одним днём — и вся жизнь. Я не жалуюсь на неё. Кто-то без руки, ноги, планов на будущее. У меня они есть. Свалить отсюда. *** Утром я начала собираться в школу. Умывшись и одевшись, стою напротив зеркала. Русые волосы ниже лопаток, густые аккуратные брови, небольшой шрам возле правой брови, выразительные голубые глаза тёмного цвета. Если у Аны они более нежные, то у меня глубокие. Я активно занималась спортом несколько лет. Потом забросила. И снова начала. Так что в районе фигуры я довольна подтянутая. Конечно, в такую погоду холодно надевать юбку, но эти глупые школьные правила вымотают тебе все нервы, так что я не стала выделяться — напялила юбку. — Зайчик, мы поедем к моей маме в деревню. Вечером вернёмся. Заберёшь из садика Стаса, поняла меня? — верещала мама, пока папа, схватившись за голову, пил таблетку аспирина. — Да не забуду, — ответила, хлопнув дверью и направилась грызть гранит науки. Днём я вновь получаю сообщения от мамы. — Да говорю ж, не забуду я его забрать, — произношу вслух. — Один раз всего забыла, и устроили тут хер пойми что. Ничем не примечательный учебный день закончился раньше, чем я планировала. Честно, хотела сходить на физкультуру, которую нам поставили последним уроком. Честно хотела. Но физкультура и последний урок... В принципе, никто на неё не пошёл. Честно хотела, хоть и «забыла» преднамеренно форму дома. От школы до детского сада минут десять ходьбы. — Какой твой шкафчик? — спрашиваю у мелкого, пока тот пытается снять свои шорты, дабы надеть штаны. — Не снимай их, поверх надевай. В итоге мне пришлось открывать подряд все шкафчики, ведь этот гавнюк был не рад меня видеть и не стал говорить, где лежат его вещи. Пришлось его одеть, натянув чёрную шапку. Слякоть, моросит дождик, холод. — Я похож на Бэтмена? — спрашивает Стас, крутясь возле зеркала. На шапке нарисован Бэтмен. — Нет, не похож. — А на кого похож? — На гнома. Или козявку. Точно — козявку. Мы вернулись домой. Я накормила брата, но он не стал есть то, что я ему разогрела. Удивлена? Нет. — Мама готовит вкусней! — он откинул вилку с макаронами в сторону. Из-за его действий на пол упала сосиска. Он ахнул и нахмурился, следом наклонился к моей тарелке и выхватил из неё сосиску. — Я не буду есть с пола! — Будешь! — Там микробы. — Ты сам микроб. От мамы нет вестей. По идее, они должны вернуться часа через два. Уехали из одной деревни (хотя по документам — город) в другую деревню. Я вообще удивляюсь, как папина чепырка ещё на ходу. Эту чепырку он любит больше своего эго. Правда, любви этой не хватило на систематические починки машины, а когда папа зол, то эта любовь может ещё и прилететь по колесу, рулю, окну. Окно, кстати, он до сих пор не вставил, заклеив его скотчем. За окном дождь усилился. Я сижу на диване, мимо бегает брат и падает на деревянный пол, участок которого не застелен ковром. «Не плачь, только не плачь». Встал и побежал дальше. Спасибо ему. Время — одиннадцатый час ночи. Мама бы обязательно нас предупредила, что задержится, а отец стал бы волноваться, накормила ли я Стаса. Иногда мне кажется, что Стаса он любит больше, чем меня. А иногда кажется, что он вообще никого не любит. Всё что-то у меня плохое? Отнюдь. В этой прекрасной жизни есть светлые моменты, и я не гружусь, не впадаю в депрессию, как все эти слащавые подростки. И отца можно назвать хорошим человеком. Иногда. Раз в день. Раз в год. Раз в жизнь. Но можно же. И что вообще делает нас плохими ребятами? А сколько плюсиков надо в карму, чтобы искупить душу? Маму очень жаль, что связалась с ним. Хотя поначалу, с её слов, она жила словно в сказке — до появления детей. Она была удивлена, что тот собирается основательно взяться за воспитание детей. Взялся основательно. Вот я стою в трусах на горохе. Вот я получаю свою первую пощёчину. Вот меня кидают, как игрушку, с кровати на деревянный пол. Вот я лежу на пороге, пока кирзовые сапоги отбивают мне внутренние органы. Ступени моего воспитания мать его. Мать, как истинная мать, заступалась за меня. «Не лезь — сама получишь! Это дерьмо надо в детстве выбивать». Какое дерьмо? Не знаю. Конечно, я шкодничала. Конечно, были драки — как в садике, так и в школе. Конечно, я стала слать отца нахер и за гору. В общем, видимо, не выбила из меня ничего эта жизнь. Мама лезла в драку. Мама стала получать. Мама плакала. Мама привыкла. В чате активно обсуждают наше отсутствие на завтрашней истории. Все поддерживают, я не остаюсь в стороне. Аня скидывает мне музыку малоизвестной рок-группы, утверждая: «Они точняк поднимутся, а я их слушала ещё до того, как стали популярны». Макс приглашает гулять. Макс часто приглашает. Приглашает выпить, покурить, нюхнуть, проглотить, поплавать, потрахаться, покататься на его машине. Аня поначалу бесилась, но, увидев нашу переписку и последовательность его приглашений, отказалась от него. «Ну и мудак». Я лежу и смотрю на потолок. Мелкий заснул на полу, смешно подложив руку под свою щёку. Ну и лужа у него под щекой. Слюнявчик. Перешагнув через него, иду на кухню. Выпиваю воду и собираюсь звонить родителям. Где вы, мать её, там есть? Я спать хочу, а мелкого сами укладывайте. Не нанималась я его нянькой. Этот слюнявчик ещё и лунатит, так что приходится запирать дом на крючок, до которого он не достаёт. Если я закроюсь на крючок, домой не попадут родители. Набираю номер. Звонок. Не взяли трубку. Второй раз, третий, пятый, девятый — и вот на последних секундах наконец слышу, что мне ответили спустя полчаса. — Ну и где вы? — раздражённо спрашиваю. Мне молчат, а на заднем фоне слышатся какие-то звуки. Скорее всего, они на дороге. Замечательно. И сколько времени вам надо ещё, чтоб доехать до своего дома, в котором остались дети? — Алло? Это кто? — послышался голос из трубки. Это не мама и не папа. — А вы кто? — нахмуренно спрашиваю. — Кому вы звоните? — мужской голос, который отвлекается от разговоров, попутно с кем-то перекрикиваясь. Что вообще там происходит? — Где моя мама? — Мама? Вы маме звоните? — Да. Где она? Что случилось? — Они в аварию попали. Дальше темнота, пелена. Он ещё что-то говорит, а я, опомнившись, начала верещать, что это неправда, требовать узнать, где случилась авария, живы ли они. Он просто-напросто сбросил звонок. Дальше телефон больше никто не брал. Никогда. Всё замолкло. Я бегала по дому, не находя себе места. Можно лечь спать. Родители не приедут. Они не откроют эту дверь. Можно закрыться на крючок. Нет, что за бред — они сейчас войдут в этот дом, и я наконец лягу спать. Видимо, телефон потеряли, а я его уже кто-то нашёл. Или так разыгрывают меня. Точно разыгрывают — чувство юмора у них всё равно отсутствует. Начала штудировать соцсети. Ничего. Пусто. В бреду я очнулась в три утра. Три утра, когда Стас спал на полу, а я не могла найти себе места. Я выбегала из дому под дождь, ища их машину, но потом снова возвращалась. Надо его разбудить, и мы вместе пойдём их искать. Но он же будет плакать, его долго собирать… а если приедут родители, а нас нет дома? Три утра — и я слышу, как после одного стука открывается дверь. На пороге стояли милиция и женщина в строгом костюме. По взгляду мужчин можно было сказать — они не рады здесь быть. Утро. Они хотят спать. Лишь женщина подошла и положила мне руку на плечо, что-то говоря. Дальше они разбудили малого. Одели его. Забрали нас. Всё происходило как в бреду. – Они живы? – спросила уже в полицейской машине. Глупый, конечно, вопрос. Конечно живы, и ваши уродливые, жалостливые рожи тому подтверждение. – Нет. – Глухой ответ. Как это «не живы»? Для чего тогда вообще рождались? Мне что делать? Дальше нас привезли в детский дом. Стас плакал и, интуитивно, при виде кучи незнакомых дядек и тёток, залез мне на руки. А мне кому залезть? Кому поплакать в жилетку? Я сидела и смотрела в одну точку. Не так я хотела поменять жизнь. Далеко не так. Я не плакала — слёз давно уже не было. Они были выплаканы, как только трубку положили. Стас заснул на моих руках, устав от скопления людей. Стас спал, и я хотела спать. Просто лечь и думать, что это сон. Глупый и совсем не смешной сон. А завтра я проснусь: на кухне будут сидеть родители, папа будет читать газету, а мама курить в открытое окно. Проснусь я от громкого голоса отца о том, что пора вставать и что надо было назвать меня Соней, а не Васей — в честь батиного отца. Хорошо, что я его не застала при жизни: по словам матери, тот был настоящий ублюдок, воспитавший так отца. *** – У вас же есть тётя? Верно? – женщина деликатно подсела на соседний стул в коридоре, где я осталась сидеть. Идти в кабинет и положить Стаса на приготовленное ему место не было сил. Или желания. – Есть, но мы не общаемся. – Почему? – Батя говорит, что она курица. Отстань, женщина, я в своих мыслях. Отстань. Реальность паршивая — дай я вернусь туда. – Василис?.. Женщина снова начала задавать вопросы, гладила меня по плечу, волосам. Я отдёрнула её руку. Себя утешай. – Ты должна быть взрослой. За брата. Вы родные друг другу люди. Не бросай его. – Мне шестнадцать, какой я, блять, взрослой должна быть? Она больше со мной не разговаривала. Нам выделили кровати, разбудив и забрав с моих рук Стаса. Почему они решили, что я достаточно взрослая, чтоб узнать, что мои родители умерли? А почему, когда я решаю выпить баночку пива, то я ещё недостаточно доросла? Или гулять ночью. Блять, вы по какой системе решаете, когда я взрослая? В своих мыслях я зашла в комнату, где стояло шесть коек. Шесть коек и тринадцать плиточек в окне. И как здесь зимой не замерзают? Присев на кровать, которая отвратительно скрипнула и просела под моим весом, откинула голову на стену. Ночью я не смогла уснуть и просто сидела на кровати, глядя в пустоту. Да, я сейчас в комнате, где пять детей, есть кровати, тумбы, шкаф, но смотрела я в пустоту. – Ух ты ж, ебать мой хуй, ты чё сидишь как зомби? Я оторвала взгляд от наволочки и перевела его на проснувшуюся девчонку. Её русые волосы стояли ежиком, хотя были достаточно длинные. Конопушки на носу и светлые глаза. – Спи дальше, это сон, – сказала и снова перевела взгляд обратно на наволочку. А дальше — в пустоту. Девчонка смачно сматерилась, перевернулась на другой бок и заснула, а я осталась сидеть в одиночестве, смотря в пустоту, когда рядом пять детей и мебель.