Черный дрозд

В такую ночь, чтобы не броситься в море, нужно было постараться. Вода стонала. Порой пела — та, что вдалеке летала на свободе. Иногда кричала, вдребезги разбиваясь об острые ножи камней и разлетаясь в брызгах, зеленоватых от подлунных переливов и шипящих в воздухе, как искры от огня. Та, что забегала в грот и подглядывала, хохотала пеной. Та, что уже стала призраком и взлетела в воздух белой взвесью, горчила словно кровь во рту после жестокого удара или поцелуя, что был еще больней. Словно все на свете мертвецы, что лежали в море, этой ночью поднялись со дна, обратились в волны и вышли на свободу, и некуда было деться от их страшных голосов. И его влекло откликнуться и спеть им о том, что он тоже здесь, и это желание ломило пальцы, крутило кости, пряжей тянуло музыку из спутанной кудели мыслей и воспоминаний, и песня эта заливала с головой и не давала вздохнуть — но Даэрон взял в руки не флейту, а нож. Зажав кинжал Нэнара в ладони, он терпел боль — лишь для того, чтобы не потревожить живых. Потому что то, что у него выйдет — дай он волю — не будет красиво, ведь смерть никого не красит. Это не будет даже песней. Будет лишь еще одна волна, что укатится прочь криком чайки и потеряется среди пустой брехни тысяч других голодных птиц. — Ты снова за свое? Даэрон вздрогнул; клинок потеплел в ладони. — Так ты думаешь вот это — «мое»? — спросил он, не оборачиваясь. — А отчего еще ты сидишь один, с кинжалом в руке, и выглядишь так, словно задумал убийство? Нэнар поднялся у него за спиной. Движение тела выдала лишь одежда — шорох да заскорузлый треск просоленной рабочей рубахи. — Ну что ты. Просто у тебя красивый нож… — Даэрон улыбнулся через плечо. С лицом совладать — легче легкого, не то, что с песней. А Нэнар и впрямь пусть лучше беспокоится о своих невольниках, нежели о его ночных странностях. — Так я прав? Даэрон пожал сгорбленными плечами, и друг за его спиной испустил рассерженный вздох. — Поздно думать о том, чтобы от них избавиться! Они уже много дней сидят на корабле — и не слышно от них ни жалоб, ни проклятий. Я думаю, ни о чем дурном эти люди больше не помышляют. Им грозили плетки, мучения и тяжелая работа до смерти — и уж хотя бы от этого они теперь избавлены… — Ах, вот ты о чем! — догадался Даэрон. — О благодарности! — Вот что, послушай: мы с Ильмаром кое-что придумали, — устало сказал Нэнар. — Один из южан будет среди них главным, и его пустят в деревню. Только его одного. И Ильмар сказал, что люди с радостью на это согласились. Вот и поглядим, что выйдет из этой затеи — может быть, и что-то хорошее. Они лишены всего: свободы, дома, но с нами миролюбивы и послушны. Благодарность это или лишь желание уцелеть, я не знаю. Но они-то точно уяснили, что от Ильмара теперь зависят их жизни. А ты один все никак не уймешься. Что с тобой? С той стычки в море ты будто не в себе. — Послушны они оттого, что лишены оружия, — возразил Даэрон, — не забывай, кому они служили. И уж если подбирать за королем крошки со стола, то хотя бы распорядиться ими стоит верно. Нет, вы с Ильмаром хорошо придумали, — ухмыльнулся он с ревностью, что через раздрай в голове спрыгнула с языка, — но если бы спросили меня… И тогда Нэнар ответил ему тем же: — Если бы ты был в тот день с нами, а не в Роменне — непременно бы спросили. А Даэрон лишь криво улыбнулся, отвернулся и взглянул вниз. Пряха стояла там, на сходнях, вновь вернувшись в руки мастеров. Последняя кость встала на место в ее теле лишь несколькими днями назад, и теперь три мачты черно бледнели на фоне неба, изловив в узорный невод такелажа горстку звезд и бледную рыбу-луну. Пять лет минуло с первого срубленного дерева до странной сегодняшней ночи. Дерево… с деревом был особый разговор. Он собирал их, как команду — тики, дубы и сосны, проливал их сладкие крови, слушал песни — и отбирал сказки поинтереснее. Лихие настроения несгибаемых буков годились для носа. Палубы — железный бархат, крадущий шаги словно лесной ковер, ажурные перила — игривый струящийся убор, бока — спокойный храбрый строй, и долгими ночами заклинательные песни учили их, как не бояться ни огня, ни штормовых ударов яростной воды. Мачты были сестрами: их болтовня не умолкала под посвист колдовских плетений, что они перекидывали друг другу из тонких рук, а Даэрон ломал голову, настраивая их веселую путаницу будто струны. Все эти ночи, кроме сегодняшней. Сегодня, полумертвый от усталости после многодневной работы, он не пересилил песни моря, и оборванные песни клоками повисли с трех мачт вместо парусов. Едва ли Пряха на самом деле была кораблем, хоть и покорно приняла его личину. — Ложись отдыхать, — сказал Даэрон, не сводя с нее глаз. — Мне не спалось… только и всего. — Я думаю, ты волнуешься, — голос у Нэнара вдруг стал совсем другой. Такой, что Даэрон от него поежился — и даже сердце у него поеживалось, омывшись уже иной водой, живой и теплой. — Волнуешься, потому что она вот-вот выйдет в море… Уж я-то знаю. Когда-то давно Творец поведал мне гораздо больше, чем самые искусные корабелы Тол Эрессэа, что помогали мне его построить — о море, о ветре, о нем самом… и о себе. С ней будет так же, Даэ. Она поведет тебя туда, где ты никогда не бывал. И, быть может, случится так, что ты оттуда не вернешься. Это и тревожит тебя. Море всех зовет… по-разному. — О море и ветер, Нэнар, я же просто хотел, чтобы ты сказал мне «это усталость навевает на тебя бессонную маету!» — воскликнул Даэрон. — А не вновь затеял разговоры о судьбе! Я уже слишком износился и постарел для новых дорог и знаний — в одно ухо влетает, в другое вылетает, — проворчал он. — А что до иных путей… О, этот горизонт мне и вовсе никогда не пересечь, и я не стану ни пытаться, ни даже этого желать. Нэнар долго молчал за его спиной. Но одно его присутствие толкало вперед, как ветер толкает парус, вперед — да только там было темным-темно, и в этой темноте едва слышно поскрипывало дыхание дремлющего корабля. Потом он спросил: — Но почему? — После всего, что я натворил? — Даэрон ступил во тьму легко, привычно, гуляя в этой памяти как хозяин по пышному и выпестованному саду. Но выходя, он всегда выносил с собою страх — сухой колючий цветок, приколотый к сердцу. — Когда я любил — случилась беда. Когда я мстил и ненавидел — стало только хуже. Порой я опасаюсь, что даже Пряха — оттого что мое творение — принесет вам несчастья. Нет, она и не для войны — хоть и встанет с вами в строй. Но помощь вам от нее будет иная. — Так вот что я задел, — догадался Нэнар. — Оттого ты сам ходишь безоружным? — Я лишь решил вернуться к тому, что у меня лучше всего выходит — книгам, песням… — …но там, на кораблях, ты бился со мной бок о бок! Я все хотел спросить… — …мне показалось, что ты пожелаешь получить от меня не погребальную песнь — а была бы она, несомненно, полна любви и скорби — а защиту и помощь, — отрезал Даэрон, и Нэнар замолчал на полувздохе. Протянув другу его кинжал, Даэрон устало поблуждал взглядом по стенам грота. Гирлянды галерей и небольшие деревянные постройки, что прилепились прямо к камню будто морские ракушки на скале в отлив, были темны и тихи, только лучились огоньки ярких фонариков у двух дозорных. Один — на высоте, в сигнальной башенке, выдолбленной в уступе, второй — на мостике у кузнечной мельницы, которая крутилась тонким водопадом, что струился из долины. Мастера — те, что не спали — занимались мелкой работой внизу, ходили в свете желтых ламп, и теперь Даэрон расслышал глухую дробь молотков и скрежет жал — а мучительное море будто схлынуло. Творца уже выгнали на волю, и теперь в лиге от верфи, сокрытый ночными туманами, он, привязанный, нетерпеливо топтал волны лишь с несколькими сторожами на борту. Корпус его был уже залатан, и следы пожара стерты с высоких стен — недоставало лишь нескольких сгоревших парусов, и Нэнар ждал, когда их доставят морем. — Осторожнее, — как-то глупо сказал он вдруг, и Даэрон с недоумением взглянул сначала на Нэнара, а потом на бледную кровь на своей ладони. И только улыбнулся: — Ну, поздно уже. По привычке забравшись повыше, они вдвоем отдыхали на балконе одной из верхних галерей. Нэнар отбросил нож и наконец покинул грубую теплую постель, собранную из досок и шерстяных тюков, подошел и сел рядом, свесив ноги вниз через перила. — Знаешь, послушав тебя, я теперь еще больше не рад твоей затее. — А видел ли ты гербы, которые я нарисовал? — Да. Но лишь на твоих рисунках. В море нет и не было кораблей с этими флагами, если это вовсе чьи-то флаги. — Мне стало любопытно, — задумчиво произнес Даэрон. — Королевские верфи пухнут и обращаются в крепости и огромные города. С юга на материке везут рабов — корабль за кораблем. Может, пройдет всего год или два, и даже маленькая шлюпка в этих водах больше не проскользнет незамеченной. Я не знаю, к чему король готовится. К новой войне? Но с кем? Поползли слухи… Ты волен роптать и сокрушаться о бесчестии моего маленького предприятия сколько тебе вздумается, но я лишь хочу знать заранее, чего нам ждать. Нам стоит запомнить имена. Ты видел сам — в море, вооруженные железом и огнем, их корабли становятся неуязвимы. Нам стоит знать, где военачальники их обитают и какие держат речи: на земле они не столь могущественны. О, нет, я не надеюсь добыть слишком много, хотя при определенной сноровке и из соломы можно напрясть золота, а потом обернуть в три ряда на чьей-нибудь шее — и посильнее затянуть, — улыбнулся Даэрон, поглядев на хмурое лицо друга. — Нет, мне нет дела до грызни под троном их очередного короля. Но чтобы нам с тобой хватило места в этом море, мы должны знать, где разразятся ураганы. Или покинуть эти воды, наконец — уж воды-то в мире предостаточно! — но ты ведь не желаешь этого и слышать, — закончил он, досадливо качая головой. — У элендилей шпионов и лазутчиков довольно, — покачал головой Нэнар. — Ты задумал не это. — Ты польстить мне стремишься, — Даэрон тихо рассмеялся, — или уколоть? Толку не будет ни так, ни эдак, в этом ты прав. — Тебе виднее, — смирился Нэнар. — Тогда рассказывай! И разве они не считают подозрительными твои исчезновения и появления? — Нет, потому что я говорю им правду, — Даэрон задумчиво склонил голову, — о том, что мне нужно в море, и о том, что мне нравится возвращаться в их дом. И я стараюсь быть благодарным взамен на мои маленькие чудачества...

***

— Будет совкая лошадь… — С чего ты взял? Ему всего три дня! Жеребенок родился серым, как песок после шторма. Стоя у ворот, Тифанто с интересом наблюдал, как жеребчик бестолково летает туда-сюда по загону, словно лист, подхваченный ветром, и ноги его взлетают высоко и игриво бьют воздух, поблескивая острыми гвоздиками маленьких черных копыт. — У него каждая нога думает по-своему, — улыбнулся Тифанто. — Куда захочет, туда пойдет, но при этом друг с другом они не спорят. И к тому же, он ничего не боится. А ведь ему всего три дня! Такие кони хороши в бою… Он будто ртуть — всюду пролезет. Варна, облокотившись на жерди ограды, взглянул на него так, как всякий раз смотрел на эльфа, когда тот загадывал невольные загадки — с удивительной смесью надменной недоверчивости и честного любопытства. Одетый взамен своих золоченых шелков в узкие замшевые штаны и кожаный жилет с белой рубахой и весь перепачканный соломой и пылью, он только что закончил работу в конюшне — которой, как выяснилось, не гнушался более из любви к лошадям, чем от недостатка слуг в доме. Или от скуки. — Металл, но жидкий как вода, — пояснил Тифанто. — В вашей библиотеке целый стол заставлен склянками и странными порошками, а ящики ломятся от рисунков и свитков — я решил, кто-то из вас занимается науками. Тут Тифанто не слукавил: пару дней назад, разбирая книги в библиотеке, с сорочьим любопытством он привлекся блеском колбочек и множества реторт, что занимали стол и полки — все в пыли, в горелых следах, с застывшими на донцах кристальными осадками — но стоявшими в порядке или бережно прикрытыми чистой тканью. Бросив эльфийские книги, Тифанто зарылся в шкафы у алхимического стола, и обрушил себе на голову целый ворох старых свитков и рукописных дневников, ставших обиталищами пауков и бумажной моли. По большей части записи были невразумительными списками веществ, описаниями мест, где их найти и как хранить, и формулами, записанными цифрами и значками, в которых он сам едва ли разбирался. Это все было сухое старье, померклые чернила — но некоторые записи и рисунки показались ему ценными, любовно упорядоченными, спрятанными и сохраненными нарочно, как будто предназначались для кого-то. — Это стол отца, — ответил юноша, сорвал с ветки плод инжира, протянул его на раскрытой ладони, и кобыла лениво смахнула угощение мягкими усатыми губами. — Но все свои труды он увез с собой в столицу, — Варна улыбнулся. — Я помню, когда мы были еще маленькими, он показывал разные фокусы: все светилось, дымило, сверкало, взрывалось! Мама говорила, что дом точно когда-нибудь рухнет от его экспериментов, или кто-нибудь покалечится. Потом улыбка его потухла, и взглянув на Тифанто, он велел: — Не трогай там ничего. И не вздумай затеять какое-нибудь свое эльфийское колдовство. Теперь настал черед Тифанто удивляться: — От «эльфийского колдовства» не бывает взрывов и сверканий, — сказал он. — А как же зачарованные вещи, и мечи, и доспехи, которые не пробить? — Где же ты такого наслушался! — Тифанто растерянно развел руками. — Есть и в самом деле вещи, мечи и доспехи необычайно искусные, но создаются они в кузнях, молотами и руками, водой и огнем, и ни при чем тут ни алхимия, ни «волшебство» — такое, о каком ты подумал. И уж точно не бывает мечей, которые сами скачут по головам врагов, или же доспехов, не пробиваемых ни одним оружием. На каждое великое мастерство найдется другое мастерство или воля посильней — только и всего. — Но все же ты сказал, что от эльфийского волшебства не бывает взрывов и сверканий, но не сказал, что вовсе не бывает колдовства. — Не бывает летучих кораблей, но все же три ладьи ходят по небу, — улыбнулся Тифанто, и, глядя на вытянувшееся лицо юноши, перекинул ему флейту. Варна ловко поймал ее одной рукой, и тут же перехватил второй: — Какая тяжелая! На ней же невозможно играть! — Отчего невозможно? Я ведь играю. Вот тебе волшебная эльфийская «штука». Что скажешь? Варна пристально оглядел флейту: длиной с мужскую руку, бледно-черная как шпинель, в свете дня она казалась лучом сумерек — еще не полночь, но уже ни крошки света. Зубки клапанов в три полуулыбки — гладкие как жемчужинки, и каждая — в короне крошечных букв кирта и узоров не толще волоска; по всему телу флейты вилась гирлянда листьев — острых перышек в заточенных иголках, летящих по ветру. Варна пощелкал клапанами — те опускались в мягкие подушечки из черного бархата шепотом, открытые же дырочки чернели голодно и хищно, словно колечки на присосках щупалец морского осьминога. — Волшебная? — спросил юноша. — Она… обычная! Только тяжелая, как чугунная кочерга! И… ужасно холодная. И… Тифанто с улыбкой протянул руку ладонью вверх. Варна вернул флейту хозяину и потер друг о друга руки. — Ничего «волшебнее» в этом городе ты не увидишь, — заверил Тифанто. — И как у всякого одаренного инструмента — или оружия — у нее есть имя: Гелиорнэ. Когда-то давным-давно я сделал ее, чтобы порадовать одну… особу, — он произнес это с улыбкой на излом, — Или впечатлить. И на самом деле она не тяжела… Разве что характером. А металл этот называется галворн, и мне пришлось немало потрудиться, чтобы достать его и узнать, как с ним работать. Его не ест время, и, пожалуй, он из тех, что разбить довольно трудно даже под кузнечным прессом. Он надежен для доспеха… Но меня привлекли другие свойства, — Тифанто прильнул губами к флейте, и та издала мягкое звонкое рычание, вырвавшееся наружу облачком прозрачного резкого зноя. — Лишь один мастер на всем свете знал это, он же его и изобрел. О, как долго я уговаривал его продать, подарить или потерять этот секрет! Когда я пообещал ему, что из этого металла не будет изготовлено ничего, кроме безобидной флейты, он позволил мне сидеть в его кузне и слушать, как галворн поет под молотками… Затем я принес ему рецепт яда, что можно изготовить из растений в тех лесах, где я тогда жил — и за этот подарок мастер пообещал, что сам скует мне нужный инструмент. Но я хотел не того! В конце концов, мы все-таки договорились: я нашел, что предложить его умелым рукам и страстной голове. И сделал эту флейту… — И что же? — спросил Варна. — Вышло у тебя? Взгляд Тифанто перестал блуждать, словно наткнувшись на тупик: — Что — вышло? — Порадовать твою особу, — пояснил юноша. — Или впечатлить. — Ах, это… Да. Хоть и ненадолго ее увлекли мои новые песни. И вскоре мелодии, под которые она с удовольствием танцевала, она стала топтать ногами как ядовитых змей. Есть у этой флейты полезная способность и кроме тысяч голосов — она внимательна и проницательна, но оказалась и обратная сторона — порой она сама чересчур болтлива и выставляет напоказ то, что следовало бы утаить. — Вот тебе и «волшебство», — фыркнул Варна. — Так об этом я и говорил, — мягко согласился Тифанто. — Ну, будет нам о дудках и железе. Я пришел взглянуть на жеребенка. Скажи, дал ли ты ему имя? — Нет еще. Мал он для имени. Когда вырастет и покажет свою породу — тогда и получит. — Я слышал, кони эти — потомки вихрей, что скачут по пустырям и равнинам южнее Роменны: если правильно и учтиво попросить, можно обернуть танец песка и соли ездовым животным. Оттого эти кони невелики, но ловки — и довольно бесшабашны в своей любви к бегу. — Нет, они давно не дикари. В них крови королевской верховой породы, — ответил Варна. — Прежде у нас их было много — но и лошадей отец и дядя увели на войну. Юноша поправил волосы, золотистыми волнами поблескивающие на солнце, и открыл ворота загона. — С тобой болтать интересно, но у меня полно работы, — сказал он. Тифанто мягко качнул головой. Когда Варна обернулся, чтобы запереть засов, эльфа с его волшебной дудкой уже и след простыл. Но вечером Варна пришел к нему сам, когда Тифанто коротал время в зимнем саду. Сидя на коленях на пересушенной земле, он раскапывал сорняки в корнях розового куста. Рядом стояла корзина, полная травы. Флейта лежала подле, на постаменте одной из мраморных статуй. Юноша постоял, глядя на него, а эльф из вежливости делал вид, что не замечает хозяина дома. — Твоя флейта. Гелиорнэ — это «радость» и… «сердце»? Или «прежде». Что это значит? Я не понимаю. Тифанто распрямился, отряхнул руки, перепачканные землей и зеленью, и, весело сдув с лица прядь волос, улыбнулся: — Нет там сердца. Но с остальным ты угадал. Хотя язык кое в чем изменился за тысячелетия… А у вас и вовсе почти потонул. Варна требовательно взглянул на гостя: — Тогда — «радость»… «прежде»… — «Боли», — подсказал Тифанто и бросил в корзину еще один колючий сорный пучок. — Все равно какая-то ерунда. Можно понимать это и так, и эдак. — Ведь и бывает — и так, и эдак, — улыбнулся Тифанто. Юноша постоял еще немного, разглядывая флейту, лежащую на постаменте, и сказал: — Только что подали ужин. Я пришел тебя позвать. И уже собравшись уйти, на полпути обернулся и негромко добавил: — А после — расскажешь, что за три ладьи ходят в небе? Это еще одна эльфийская сказка? — Не сказка, — возразил Тифанто, придирчиво оглядывая расчищенный пятачок земли. — Одного из небесных капитанов я однажды видел своими глазами. А с другом его жил в одном дворце. И — конечно, Варна. Я расскажу.

***

Даэрон шагал по мелководью, по волнистому ножику прибоя. Вода покусывала босые ноги: в преддверии сезона штормов море еще не набралось сил, но уже по-зимнему похолоднело. Сапоги, перекинутые через плечо, били по спине, к поясу он привязал мешок, в котором что-то вяло шевелилось — по дороге он наткнулся на отливную подкову, вынесшую к берегу целую тучу морских ежей, и не удержался, бросившись собирать такой богатый урожай. Море быстро прибирало за ним легкие отпечатки ног и ровную полоску, что оставлял за собой волочащийся корабельный крюк на веревке. Он не останавливался с самого рассвета — если не считать ловли ежей — обшарил все прибрежные скалы, но то, чего искал, все никак не попадалось на пути. Пологие склоны заросли трескучими колючками, покрытыми коркой соли, на скалах то тут, то там встречались маленькие кривые деревца — да все не те. И лишь под вечер, когда усталое солнце начало тонуть в море и подожгло серые воды, удача ему улыбнулась. Светло-серое дерево выглядело на фоне черной скалы как богатая жила серебра, развитая во все стороны паутинками ветвей и тонких молодых стебельков, выросших за лето. Вечнозеленая листва, нетронутая холодами, тихо перекатывалась над головой с шелестом морской пены. Дерево ярко отразило солнце, когда оно пало глубже в воду — и пока совсем не стемнело, Даэрон принялся за дело. Высоковато оно росло над острыми скалами. Даэрон бросил вещи на песок, постоял под ним, разглядывая ветви и прицеливаясь, потом раскрутил свой крюк на веревке — и взмыв в воздух, тот обхватил одну из веток и крепко зацепился. И затем, обернув свободный край веревки о сухой пенек огромной коряги, вынесенной штормом, он мягко и сильно потянул — и ветвь с хрустом обломилась у основания и, кувыркаясь, полетела ему под ноги. На скалы подняться все-таки пришлось. Забравшись по отвесной стене, он влез затем на дерево, проделав все это лишь затем, чтобы залепить древесную рану воском и дегтем, и уже в темноте спустился обратно к воде. Отыскав у скал пористый колючий камень, Даэрон обточил место слома до гладкости, сломил ветки, что были слишком тонки, а остальное обернул плащом, спеленал своей веревкой, и, вскинув тяжелую ветвь на плечо, отправился обратно. Обратный путь из-за тяжести вышел дольше. Все той же дорогой по кромке воды он всю ночь шагал обратно, время от времени окуная в холодную воду свой мешок, чтобы ежи не передохли раньше времени. Бледные огни деревни показались впереди одновременно с утренними звездами; в спокойном море сорной щепкой виднелся вражий корабль. Даэрон понаблюдал за ним немного: на палубе никого, тишина окутывала ее, словно корабль этот был призрак. Огромные длинные весла грудой лежали на берегу. Нэнар был прав — даже когда налетела буря, люди не роптали и пережили ее стойко, хоть и была опасность, что вода расколотит их корабль о близкие скалы. Но Ильмар позаботился о них, во время шторма взяв с собой нескольких людей и поднявшись на борт, чтобы присмотреть за якорями и рулем, а невольники сидели в своих трюмах и возносили морю странные воющие молитвы на своем крикливом языке. В деревне уже не спали. На песок втаскивали лодки после утреннего лова, и растягивали сети меж жердей на берегу. Три огромные сторожевые собаки, скуля и повизгивая, помчались Даэрону навстречу, побегали вокруг него и убежали обратно, радостно побрехивая. На крыльце сидел Ильмар, разложив рядом с собой кремни и точила, Эванет, что несла с берега корзины с рыбой, сонно кивнула эльфу бледным лицом. — Ильмар! — крикнул Даэрон с тропинки. — Ты видел Нэнара? Он здесь? — Доброе утро, капитан, — хитро посмеиваясь, ответил тот. Даэрон к его манерам давно привык: один старый Ильмар во всей деревне смотрел на эльфов, будто на детей. — Вчера был здесь. Искал, между прочим, тебя — все бегал туда-сюда, как заполошный: верно, опять что-то придумал, ты же его знаешь. Потом куда-то делся, и с утра мы его еще не видели. Явится до праздника — подожди. — Подожду, — согласился Даэрон и, оставив ветвь, завернутую в плащ, лежать у тропы, поднялся в дом. Там он успел проскучать до полудня. Эванет чистила рыбу, поручив ребенка эльфу, покуда тот пребывал в хорошем настроении и бездельничал, взявшись опять за свое рисование. Дитя мешало Даэрону не больше кошки, что полюбили приходить к нему в доме Варны, и точно кошка, все стремилось сцапать его за волосы и потащить их в рот. Потом ребенок уснул, пригревшись в выемке согнутого локтя, и Эванет вернула его в колыбель, взглянув на Даэрона с благодарностью — верно, штормовые истерики маленького ильмарова внука продолжались. — Странные картинки — вся твоя добыча? — поинтересовалась Эванет. — Хотя вот эту я видела, — она расправила листок, на котором извивалась сторукая тварь. — В деревне, где я родилась, рыбаки выцарапывали осьминогов на носах своих лодок. Вроде как — из уважения, потому что им приходилось плавать в опасных водах. — Не думаю, что это рыбацкий значок, — Даэрон взял за кончик иголки одного из ежей, которых Эванет опустила в ведро с морской водой, и стукнул им об стол, расколов жесткий панцирь с желтоватой икрой внутри. — Хотя только бы обрадовался, если б он им был. Эванет махнула рукой и вернулась к своей работе. — Эй… — позвал Даэрон, не оборачиваясь. — Что там этот сброд? И впрямь — сидит тихо? — Об этом лучше спроси у моего отца, — устало ответила Эванет. — Это он задумал с ними договариваться. Но… да. Сидят они тихо. — Понял… — задумчиво проронил Даэрон. — Ну что ж… Нэнар вернулся как прилив: деревня, и без того в полдень шумная от голосов, скрипов и рабочих песен, зашумела еще больше. Подождав, пока капитан Творца со всеми наговорится — а вернулся он из верфей, и рассказать было что — Даэрон вышел из дома и спустился обратно на тропу, и там сел его дожидаться, задумчиво поигрывая на флейте тихие сухие обрывки — не музыку, просто каждый выдох звучал какими-нибудь нотами. — Даэ! Нэнар спустился к нему по сухому откосу. Вид у него был радостный, заморенной выглядела только мокрая рубаха, прилипшая к животу и сапоги в пыли и грязи. Ни кольчуги, ни меча, ни кинжала при нем не было. — Так ты не в Роменне! — воскликнул он. — Я думал… я хотел… Даэрон отложил флейту и поманил его поближе с хитрой улыбкой. — Я не слишком чту старые традиции, — сказал он, откидывая плащ и показывая Нэнару белую ветку. — Но вот помню их неплохо. Так и не забыл, что ветвь ойолайрэ на нос корабля должно поднимать твоей родне — но раз уж ты здесь, а твоя родня далеко и домой ты не собираешься, а благословение их сгорело, к несчастью, в пожаре… Пусть лучше будет так, чем вовсе никак. Нэнар звонко рассмеялся и взмахнул рукой: — Ты не слишком чтишь традиции, — сказал он, все еще смеясь, а потом вдруг посерьезнел и сел напротив. И глаза его сейчас стали — если и вода, то в колодце, и собственное лицо Даэрона странно замерло на его дне. — И сам ты в тысячелетиях вдали от дома, но… Он вскочил, снова почти смеясь — как будто то накатывало на него что-то, то отступало. Протянув руку, Нэнар сказал: — Пойдем. Я, выходит, все правильно подумал. — Вот оно что, — Даэрон с улыбкой покачал головой и поднялся. Руки он не принял, и улыбка — хоть и блуждала на губах, но уворачивалась прочь от тех же волн и оставалась сухой. А Нэнар беззаботно показал рукой в сторону причала, где на досках возле лодок, замотанная серой парусиной, Даэрона дожидалась ветвь для Пряхи.

***

Белый Творец пылал над водой, как еще одно солнце. Волны кололись перед ним точно лед, разметая бриллиантовые осколки и золотую пыль: вода взлетала выше бортов, заливала палубу и водопадами катилась обратно в море. Нэнар выпустил его на свободу, подставил таранам ветра все паруса — впервые после многих тревожных и опасных дней, что Творец простоял разбитым и запертым, и Даэрон видел перед тем, как друг поднимался на борт, какое у него было лицо: будто Нэнар сам только что встал с постели после мучительной и долгой болезни и первыми шагами проверял, что чувствует теперь его собственное тело. Даэрон мог бы отплыть раньше, но уступил Творцу один день. Сам не знал, отчего медлит — уступает дорогу, или ждет вестей. Потом, ночью, они с Ильмаром нагнали Нэнара, но не стали приближаться — а с Творца едва ли было видно черную как ночь Пряху со сложенными парусами на фоне каменного неба. Пожалуй, это чувство и сдерживало его на берегу. Ему хотелось понаблюдать, не существуя ни для кого вокруг. Рукоятки штурвала теплели в ладони и слегка подрагивали — но не нутряной возбужденной дрожью. Скорее — током крови, слышным лишь кончиками пальцев — если сомкнуть их совсем слегка. И когда это ощущение стало столь невыносимо и больно, словно своей рукой он сжимал собственное сердце, Даэрон велел Ильмару встать на свое место. — Что, уже не терпится потренировать маневры? — спросил тот, принимая штурвал. — Нэнару не терпится, — сказал Даэрон. — Порадуем его? И велел, перекрикивая волны: — Отпустите ее! И сошел вниз, слыша за спиной голос Ильмара и команды, что повторял стройный хор, мимо рабочей беготни и скрипа веревок — к гроту. С ревом и грохотом скатилась вниз лавина парусов, и Даэрон ждал толчка, но вместо него — будто море сошло с места, а Пряха — просто взлетела. Словно на дерево, качаемое штормом, он поднялся на мачту — в воронье гнездо. Творец сверкал на горизонте, и все быстрее они нагоняли его стремительную ровную скачку, пока Пряха не выросла черной тенью за его белой спиной, столь близко, что поднятая Творцом волна накренила ее набок, словно удар крыла, и на миг провалившись в глубокую водную каверну, Пряха выскочила из нее и ускользнула в сторону, оставляя позади себя след глубокий и нежный, как путь ножа по коже. Вцепившись в мачту, Даэрон взглянул назад: павлиньими хвостами Творец размахнул сверкающие паруса на башнях мачт. За многие годы, что он провел в море, Даэрон побывал на многих кораблях, случалось ему стоять и за штурвалом Творца. Но Пряха и впрямь была не кораблем: по крайней мере, куском дерева с рулем и парусами она была столь же, как и он сам был лишь кровь и кости. И его кровь и кости содрогались от ударов ветра в парусах, будто вокруг били тысячи огромных барабанов. Когтистый ветер налетел с неба, клочьями разорвал в косу сплетенные волосы и пустил по ветру. Потом настала очередь и тела: будто и тело — клочьями по ветру, прочь с души. И сперва это ощущение напугало его до дрожи, настолько, что захотелось сжаться, спуститься, спрятаться, — но только на одно мгновение. Потом пришло иное: отпустить перила, раскинуть руки… И крикнуть: — Забирай!