Черный дрозд

Пятнадцать столетий назад — и много после — Они идут? — Они придут! — Пусть приходят! И разобьются о наши стены, как вода! О приближении правителя возвестила пуще прежнего зашумевшая толпа. Возле трона, увенчанного нераспустившимся каменным бутоном, ряды сомкнулись тесным кругом, но стоило дверям распахнуться, отхлынули и обступили его со всех сторон. В тусклом свете, за тесно сгрудившимися фигурами трудно было рассмотреть что-то, а услышать и вовсе невозможно — повсюду раздавались выкрики тревоги и гнева. Сперва редкие и резкие, как одинокие клинки, опрометчиво выхваченные в разгаре ссоры, быстро они слились в громкий шум, как будто уже все похватались за мечи. Потребовалось время, чтобы обстановка снова стала мирной; толпа разредилась и расступилась, и воины, мастера и домочадцы правителя разошлись по залу, собравшись в группы или держась парами в тени подальше от трона и что-то тихо обсуждая меж собой. Огромные полотна под потолками — темно-синие, на каждом по звезде величиной с луну — поколебавшись от ветра из распахнутых дверей, тяжело опали; неспешно и задумчиво, будто бы в этом зале он был один, Келебримбор приблизился к трону и остановился рядом с ним. Фигура его неразборчиво освещалась голубоватыми огнями в хрустальных клетках на цепях под потолком. Мягкими пятнами, похожими на полукольца белых теней, что падают на землю во время солнечного затмения, свет прилегал к железному нагруднику, и в непрестанном волнении этих пятен лицо его казалось отраженным поверхностью воды, холодным и неуловимым. Серый плащ с гаснущим оттенком сини свисал с плеча, тяжелый как железная заслонка; в полутишине правитель вынул меч из ножен у пояса, и обнаженным положил его на трон. Клинок на камне испускал гулкое сияние, словно его железо так и не остыло с тех пор, как покинуло горн, и осталось раскаленным добела. И шепоты снова вспыхнули вокруг словно вода, пронзенная этим горячим железом, потому что никто не знал, как трактовать этот странный жест. Тишина вокруг совсем оголодала. Лицо правителя казалось безмятежным, но в нем тоже было что-то от клинка, словно за тысячи дней и ночей, проведенных в кузне, раскалилось и оно; серые глаза, как кремни, непрестанно высекали искры. — Сегодняшним утром моя старшая дочь спросила меня, приходилось ли мне путешествовать когда-нибудь по южным землям. Голос был неожиданно мягок, словно ласка, пришедшая вместо удара, и в то же время тверд, как скрежет камня о камень. Гул в зале поутих и теперь не громче ветра повевал над головами всех собравшихся. Не выжидая больше, Келебримбор продолжил: — И я ответил, что там нет ничего интересного для меня. И оттуда мало кто возвращается. — Ты позвал нас, чтобы поделиться новостями о семье? Неудивительно, ты долго не был дома, — с весельем спросил кто-то из толпы, и улыбки слегка развеяли мрачные тени на лицах. — Но у нас-то на уме другое! Улыбнулся и сам Келебримбор; однако, не всем присутствующим слова правителя повиделись лишь праздным вступлением: — Но твой ответ ее не удовлетворил, не так ли? — Ты прав, Энердиль, — согласился Келебримбор, обратившись к единственному, кто вышел из зала, чтобы обменяться с ним пожатием рук, и больше это приветствие походило сейчас на некий молчаливый договор. Высокий мастер в темных кожаных одеждах остался стоять рядом с правителем; единственное его украшение — венец поверх золотисто-серых, как грозовое облако на просвет солнца, волос был матовым и черным, будто вырубленный из сланца. — Ты прав, — повторил Келебримбор, — но к этому мы вернемся позже. А пока те, кто услышал в моих словах не только любопытство юной девы, поразмыслят над ответом, какой дадут, когда я с них спрошу. У остальных же на уме другое — и об этом мы поговорим в первую очередь. И в наступившей тишине голос гулко прозвучал даже в самых отдаленных уголках зала. — Слава о нашем гостеприимстве разнеслась далеко за пределы Ост-ин-Эдиля, — произнес Келебримбор. — Так не будем же ей перечить, и наоборот, как следует упрочим. Завтра по улицам пройдут глашатаи и призовут всех собраться, а мастера откроют двери оружейных комнат. Стены наши станут выше, а огни в башнях запылают ярче, дабы просители, намеренные снова появиться на моем пороге, издалека увидели, какая их ждет встреча. И когда они придут, мы вновь одарим их, как прежде: огнем, железом и секретами, но на сей раз даров наших будет так много, что тяжесть их сломает им спины и раздавит головы. Не гул, не шепот, но что-то поднималось в глубинах зала пламенем, росшим с каждым словом, подброшенным в этот костер. — Когда все обитатели Эрегиона соберутся за стенами, город будет заперт, — продолжал Келебримбор, но чей-то резкий выкрик оборвал его на полуслове и канул в наступившей тишине — лишь отзвук надолго остался, дрожащий как тетива, с которой сорвалась стрела и уже кого-нибудь убила: — Будет война! — Будет… грабеж, — усмехнулся Келебримбор, будто вовсе не задетый, что его прервали. — Верней, его попытка: подлые и низкие притязания врага на то, что ему не принадлежит и никогда не принадлежало. Задумываются и убийства… но разве кто-то может быть сражен в бою убийцей, притаившимся в тени? Крикливые претензии вышвырнутого за порог обманщика — это ли боевые кличи? Украденный клинок — достойный ли трофей? Это не война, а позор, которым враг покроет себя, и сделает это не впервые. И снова стала тишина; ветер метался под сводами зала, заплетаясь в тугие вихри вокруг колонн высоких сводов в несколько ростов, открытых прямо в небо: в тронном зале не было ни ставень, ни окон, и круглый купол, короной венчавший высокую скалу, казался плывущим в воздухе, и катящиеся с гор туманы медленно кружили его вокруг своей оси. — Так значит, сражаться мы будем в одиночку? Один из сидящих на ступенях, что опоясывали широкую площадь перед троном, неспешно, будто даже нерешительно поднялся. И голос его был мягок, но без робости, а от удивленной полуулыбки; поднявшийся был высок и строен, но стройность эта выглядела статью облетевшего дерева. У него недоставало правой кисти, а покалеченную руку он держал в напряженной позе, словно бы с трудом, и словно недостаток этот весил больше, чем живая рука, будь она на месте. Волосы цвета изнанки тополиного листа ниспадали на серый лен одежд, слегка припорошенных золотом, словно песком; он не был одет ни как воин, ни как мастер, но слово взял так, словно имел на это право не меньшее, чем любой из командиров. Правитель, однако, взглянул на него без любезности: вопрос этот задел его больше, чем выкрики, улыбки и даже мятежные взгляды, что кое-где молчаливо горели среди сосредоточенных суровых лиц. Не получив ответа, калека продолжил: — Разве не за подмогой ты отправлялся в Лоринанд? И не за тем послал гонцов на запад, в Линдон? — Мы еще не увидели у своих врат ни одного врага, а ты уже готов бежать и звать на помощь? — удивился Келебримбор. — А что говорит на это Нарви? — не унимался тот. — Ведь до врат Мории бежать недалеко. Хотят они того или нет, дорога в Ост-ин-Эдиль лежит мимо копей. Они могут сразиться или захлопнуть свои двери, и мне хотелось бы узнать, каков их выбор. Твое вступление навеяло мне мысль, что веселиться нам придется без друзей. — Ты что это пытаешься сказать, мой добрый Флиндинг?! — из-за высоких спин протолкалась вперед низкорослая фигура, будто подрубленное кряжистое дерево в рощице тонких серебряных стволов. — Ну-ка, продолжай, пока я сам не сочинил за тебя что-нибудь недоброе после твоего вступления! — А мы как следует похвалим, — за Нарви вышли еще трое гномов, и хоть ни у одного из них не было с собой оружия, они и сами выглядели что приземистые и могучие топоры. Флиндинг глянул сверху вниз на гномское посольство и покачал головой: — Я вас обидеть не пытался. А если ошибся — то простите. Четверка отозвалась на его слова ворчанием и пренебрежительным фырканьем; Келебримбор взирал на спор, не вмешиваясь. — Нам не нужно растить стены — выше них и так на свете нет, — снизошел Нарви. — А оружейные всегда открыты, и мы всех туда милости просим. — Но ведь это не ответ, — растерялся Флиндинг, взглянув на правителя, и тот наконец потерял терпение: — Не сердись на Нарви, Флиндинг, — сказал он. — Наши друзья ничего еще не решили, а твои упреки разве что застрянут в их бородах. А вы, — он взглянул на Нарви и спутников, — не держите зла на моего родича: он берет на себя больше, чем позволяют ему… обстоятельства. Нарви только ухмыльнулся в ответ на его слова, а Флиндинг вскипел от обиды: — Ты думаешь, как бы тебя не ограбили, — колко вернул он правителю его же слова. — Но твоим врагам не нужны сокровища. Если они идут, и если они придут — то лишь затем, чтобы забрать то, чего не возвратить, не отстроить и не выковать заново! Ты забыл о прошлом, или отчего-то думаешь, сейчас будет иначе? — Ты боишься за семью, но это лишь предлог, — уронил Келебримбор. — Ты не знаешь ничего о детях, потому что у тебя нет детей. Ты забыл, что такое сражения, потому что у тебя нет руки. И оттого ты говоришь, как тот, кому нечего терять, — Келебримбор спустился с возвышения у трона и приблизился к нему, и сказал тихо: — Ты говоришь как нищий. Так отчего мне слушать тебя? Ты вспоминаешь о прошлом, но я видел его собственными глазами, как и ты, но верно, помню его лучше: нас не оставят в покое, куда бы мы не побежали. — Гордость сведет тебя в могилу, — устало покачал головой Флиндинг, и по рядам пошатнулся ропот. — Уж не пытаешься ли ты меня сейчас проклясть? — удивился Келебримбор. — Впрочем, мне известно, кто навеял тебе такие мысли, и кто заставил тебя говорить эту жаркую бессмыслицу на глазах всего двора. Теперь поговорим о том, с чего я начал: со слов моей старшей дочери. А приготовления к тому, что нам грядет, оставим для верного круга. А пока займемся вашим маленьким кружком, в котором, по несчастью, состоит и твоя кузина. Но тебе она кузина, а мне жена; и от нее я слышал речи подлинней и погневливей. Но слова женщины, что прижимает к груди новорожденное дитя, простительны и вески. Но остальные… Сумятица в рядах собравшихся вспыхнула с новой силой: кто-то уходил, кто-то разбредался подальше, но не покидая зала, в надежде услышать больше. Поблизости от правителя остались командиры, ушли сопровождающие Нарви, но не он, и весь зал, в итоге, остался переполнен, только гнетущее ожидание сменилось чем-то, более всего походящим на привычное придворное любопытство вечно наводненных залов. Клинок по-прежнему лежал на троне; теперь каждый, кто его видел, понимал, что это значит. Тень раскаяния, сменившего жар на лице Флиндинга, будто бы смягчила правителя, но взгляд его обратился совсем в другую сторону. — Здесь собралось немало тех, кто пережил падения домов Белерианда. Ты, Флиндинг. Энердиль. Я сам. Но почему-то один из нас молчит, хоть и выглядит так, словно ему есть, что сказать. Не так ли, Даэрон? Черная фигурка в мятущейся тени огня, запертого в прутья очага, не шелохнулась. Несколько мгновений Даэрон сидел, глядя в пламя и видя что-то, а потом вдруг ожил, словно маленькая гномская игрушка из тех, что просыпаются и движутся, если завести ее серебряным ключом. — Мне всегда есть, что сказать, — весело ответил он, — но интереснее послушать: про прошлое, про будущее, и про то, что у всех на уме, потому что, чую, от ваших разговоров сейчас меняется и первое, и второе. Свет не приставал к черному бархату его одежд и тонул в волосах, лишь припылял немного плечи и макушку ржавчиной огня. Все это время он сидел рядом с Флиндингом на ступеньках и словно что-то складывал и перекладывал в голове, и выглядел так, словно порядком уже от этого устал. Черная флейта лежала у него на коленях, и проворные пальцы впустую перебирали по бесшумным клапанам. — Оставь свои поговорки для детей, что слушают тебя раскрыв рты, — поморщился Келебримбор, и Даэрон задумчиво уронил меж его следующими словами: — Дети знают… — …но если бы только их ты смущал своими песнями, я бы ничего не спрашивал с тебя. Но твои ученики подхватывают твои слова и разносят, как поветрие. Перед собственным троном я слышу ропот и сомнения, и вижу их в глазах у тех, кто не осмеливался говорить. Я мог бы назвать это преступлением. Я мог бы сказать, что ты намерился бежать как крыса, почуяв беду на корабле. — А я мог бы сказать: «уж ты-то много знаешь о кораблях» — и мы поссоримся, не так ли? — спросил Даэрон. — И нет у меня учеников. Если какая песня притворилась мной, то моей вины в этом нет. — Время тупит тебе язык, Даэрон, — ухмыльнулся Келебримбор, — хотелось бы верить, что не ум. — Я не сказал бы лучше! — признался тот, склонив голову. — Поэтому, если желаешь услышать мнение мудреца насчет сражений — пошли весточку Пенголоду, что скрылся в неприступных гномьих подземельях, — посоветовал он и развел руками: — Я-то, как видишь, сижу здесь. И, помолчав, добавил, хоть и выглядел вопреки словам так, словно говорить свое мнение ему вовсе не хотелось: — Но, признаюсь, в мысли о том, чтобы заручиться чьей-нибудь помощью, я не вижу ничего крамольного. — Ну разумеется, — снисходительно улыбнулся Келебримбор. Странные пляски света и тени, казалось, вот-вот раздерут его нависшую над головой фигуру на куски. — И чьей же? Гордецов с моря, что лишь потешатся тем, что оказались правы в своих мудрых предостережениях? Дикарей, что на деревьях живут в лесу за горами? Они ли нам защитники? Амон Ланк опустел столетия назад — оттого, что их король не пожелал даже соседства с Казад-думом! У тебя еще остались друзья в этом мире, Даэрон? — Нет, — ответил тот, взглянув правителю в лицо. — И тут ты прав, как никогда. — Тогда я повторяю снова: я собираю всех. Ты волен уйти. Всякий волен, — он взглянул на Флиндинга, молчаливо стоящего подле. — Но те, кто со мной, возьмутся за мечи. Даэрон взглянул через громадный проем, в котором виднелись далекие пики: в ночи черные, с редкими росчерками последних весенних снегов, они казались огромными кусками рутилового кварца, сложенными в витраж ясного звездного неба; медленно зал кружился в небе, понемногу ускоряясь. И что-то заболело в голове — будто прямо в самый центр лба воткнулась ось, вокруг которой двигалось это вращение. Встряхнув головой, Даэрон сказал: — Я не с тобой, но я не враг. — Ты знаешь, что вина моих родичей оберегает тебя, — уронил Келебримбор презрительно. — Неужто тебя так взволновали мои… песни? — Менестрели всегда поют песни, — усмехнулся правитель, — на то они и мененстрели. Дело не в этом. — Я такой же менестрель, какой ты кузнец, — ответил Даэрон, прижав руку к горлу; его заметно передернуло. Когда правитель ушел, Флиндинг еще стоял рядом. Вид у него был усталый, но улыбка подобрела, будто ничего и не случилось; Даэрон поглядел на него и сказал: — Серебряный кулак взялся за серебряный молоток и принялся забивать непокорные гвозди. Побереги-ка голову, друг мой. — Да и тебе досталось, — заметил тот. — Но ты ткнул его в самую гордость. А это первая рана, полученная им в этой войне. Никому из них не хотелось оставаться в шумном зале, вертящемся как гномья карусель. Снаружи, на середине ветренной галереи, что через ущелье, над которым был выстроен дворец, вела к порогу зала под огромным круглым куполом, Флиндинг приостановился и тихо сказал: — А может быть, кто-то и придет, — и улыбнулся с горькой надеждой: — Ведь у меня друзья остались… — О чем это ты? Ступенями огромной лестницы город спускался с горного утеса на востоке к реке, а через реку перерастал мостами и спусками, меж которыми тянулись бледные бусины лодочных караванов. На западном берегу разливались новые лабиринты улиц и огромные озера затертых в камень площадей: отсюда, с высот Гвайт-и-Мирдайн, всю столицу можно было рассмотреть до самых стен. Ночь была светла, как день на севере, но все же это была ночь. Небо выглядело так, словно на нем никогда не бывало никаких светил; не небо — гранитный рокот в трещинах седых и слабых вспышек, подпираемый белизной башен, каждая из которых была лучом бледно-мраморного сияния города. — Не сердись, — сказал Флиндинг, проводив глазами стаю птиц, таких же белых и маленьких, как горсти подхваченных ветром вишневых лепестков. — Я не скажу. Ведь стоит выпустить надежду, как несчастья бросятся на нее со всех сторон… — И что же дальше? — спросил Даэрон, взглянув на реку. С воды повеяло гнилостной вонью, а дальше в город приплыли плоты, что прежде привозили с полей грузы и провизию, и которыми теперь никто не правил, а вместо аккуратно сложенных мешков и ящиков на досках громоздились груды тел. — А дальше я пойду к кузине. Едва ли нынешний совет унял ее тревоги, и я, пожалуй, тоже не преуспею — но все-таки нам есть, о чем поговорить. А ты? Даэрон догадался, о чем тот спрашивает. Он хотел бы ответить иначе, но менять что-то было поздно, потому что белизна западного берега быстро таяла, как тополиный пух в реве черного пламени, каждый язык которого был зазубренным острием меча. — Возьми, — Флиндинг втолкнул ему в ладонь светящийся холодный камень, а сам единственной своей уцелевшей рукой прижал к груди замотанный в плащи и одеяла сверток. Даэрон хотел бы ответить, но ни звука не вышло; лес мчался мимо словно стадо оленей, размеренным, сильным, спокойным бегом, от которого в небо летел оглушительный треск. А в горле что-то непрестанно болело. Фонарь почти не светил, но отчего-то все вокруг хорошо было видно, хоть и подернулось голубоватой дымкой; волчий вой, гнавший лес прочь, раздался совсем близко, и это было хорошо — там, где на охоту вышли волки, не было врага. Если бы только горло не залило расплавленным оловом, Даэрон бы им крикнул, но он не мог. Тогда он поднял к лицу флейту, и та, захлебнувшись сперва кровью, все-таки испустила переливчатую ноту, стремительно взлетающую вверх. Фонарь леденил руку; волки подпрыгивали как щенки, стремясь прихватить его за рукава, и на бегу затеяли веселую грызню, но ненадолго. Лес отчего-то стал не голубым — зеленым, и золото потекло через изумруды, впиваясь в лицо, словно разъяренный взгляд. Волки бросились врассыпную, напуганные погоней, ее треском, рыком и гремящим лязгом цепей и кандалов, но чистый волчий вой еще недолго звучал вдалеке. А зелено-золотой взгляд, навстречу которому он бежал, разгорался и плавился, пока не превратился в рыжий пламень, вернувший невыносимую круговерть земли и неба. С ревом мимо пронеслась стрела: ястребиная скорость выстрела смела прочь тушу-тень, что нагоняла со спины, как будто выстрелили из баллисты, и стрела, вонзившись вместе с мертвым телом в дерево, расколола надвое высокий ствол. За первым выстрелом страшно распороло ночь вторым, но огня вокруг стало в тот же миг столь много, что Даэрон понял — тот, кто гнался за ним, не был ни человеком, ни орком, ни зверем, и он нашел его. Волк замер с открытой пастью, вцепившись в прутья клетки; из горла зверя камнями валился отрывистый рык, бессильный и еле слышный, но от того сто крат свирепый. Выпуклые черные глаза остановились и медленно затянулись мутной корочкой, как льдом, словно волк издох; но стоило пошевелиться, зубы его с треском и скрежетом снова напирали на железо, сотрясая тяжелую решетку. Но едва на вздыбленную холку опустилась светлая рука, зверь унялся и черной грудой лег на пол. — Ты можешь бежать в самые темные уголки своей памяти, но ты здесь. Холодные камни издавали визгливый холод, от которого дребезжали кости; цепи, изнывающие от собственной тяжести, выдавали дрожь слабыми стонами. Единственным источником света были два тусклых огонька, всплывающих из тьмы по ту сторону решетки; они же были источником и тьмы. Даэрон опустил глаза, и грохот потревоженных цепей обрушился на голову; тошные волны качали его, прибивая понемногу к краю пропасти, ведущей куда-нибудь отсюда, но всякий раз откатывали прочь в последний момент; тогда тускло на короткий миг обнажались стены подвала, и сознание успевало наловить на этой отмели осколков страшного крушения. Это был каменная комната не больше гробницы, в потолок которого он уперся бы затылком, если бы мог встать. Тускло бликовали камни, затянутые серым, точно плесень или пепел, инеем. Цепи были скорее насмешкой, вечно недовольным и визгливым собеседником, принимавшимся стенать по любому поводу: приковывать израненные руки не имелось никакого смысла. За решеткой из толстых кованых лент бледно проступали очертания огромного колодца: по краям зияли дыры без дна — их было очень много, и они казались отсюда не больше дырочек на теле флейты. Должно быть, так и его темница выглядела с той стороны круга, если и там кто-то сидел. И кто-то был там: сперва хриплым клокотанием, а потом раздирающим темноту и уши ревом, невидимый пленник испускал последний вздох. Не последний: крик повторялся, повторялся, распухал и набирался сил, но у кричавшего никак не лопалась глотка. В центре колодца высилась кирпичная башня с единственной дверью; вокруг нее громоздились лестницы, леса, а окна были черны, как будто их не было. И Даэрону казалось, что вся эта конструкция медленно крутится вокруг башни, скрежещет и тяжело вздрагивает, словно колесо, словно гигантский жернов размером с целый город. — Ты можешь бежать в самые темные уголки своей памяти, но ты здесь, — повторил голос, и каждое слово наступало из темноты, как приближающиеся шаги. Высокая фигура прошла сквозь решетку; волк, оставшись по ту сторону, уселся словно пес, оставленный хозяином за закрытой дверью. — Но почему сейчас? — спросил он с любопытством. — Почему там — и сейчас? Столь долго и охотно ты водил меня по лабиринтам своего вранья, показывая безделушки: лошади и книги, дома и корабли, вся эта человеческая чепуха и глина, из которой ты слепил для себя неловкую поделку и, похоже, какое-то время впрямь доволен был своим трудом. И черствые сказки, брошенные в голодные умы детей из жалости и спеси… Но я ведь все это знаю, — промолвил удивленный голос. В нем не было злобы, лишь разочарование, звучавшее почти что кротким. — Я ведь знаю все, о чем ты рассказал ему. Конечно, он о чем-то умолчал — должно быть, от стыда. Но это я ему прощаю, ведь сорок лет назад Варна был совсем дитя. И помолчав, он повторил: — Но почему сейчас? Даэрон поднял голову. Боль глодала и рвала ему рот безгубым поцелуем; в глотку стекала кровь, такая горячая в окружающем холоде, что дыхание его дымилось и шипело. Дымилось оно и у волка, беспокойно переминавшегося с лапы на лапу у решетки, а это значило, волк все-таки был живой. Крик где-то в глубине колодца все звучал, звучал, а потом порвался надвое: первая его половина замертво упала в темноту, а вторая безвольным эхом заметалась между стен, словно другой огромный зверь тряс и рвал эту половину в пасти. — Отчего ты побежал оттуда, Даэрон? Да так отчаянно и быстро, бросив свой рассказ на полдороги, что даже мне оказалось не по силам тебя догнать. Что там случилось? Что-то важное? Разве? Я знаю эти имена. Я ведь был и там… Высокая фигура цвета облака склонилась над ним; пепельная легкость черт изваяла на лице выражение внимания и пристального интереса, в котором не было ни искры враждебности. Глаза умалились до пламени двух свечек, и легкие, как перышки пряди волос упали на щеки, зацепились за ресницы. Потом белая рука протянулась и взяла его за подбородок. Она была теплой. Не пылающей — а уж ее пылание он уже успел на себе испытать — и не холодной, какой стала бы живая плоть в этой ледяной гробнице, где отовсюду дуло морозом. Рука была просто теплой, и Даэрон слышал, как по черным паутинам вен мчится заботливо погашенный перед касанием огонь. — Но это мы оставим. Ты не готов. Ты испугался. Ты спрятал что-то ценное в Эрегионе и не отдашь это добром. Я знаю прошлое, будущее, и узнаю, что у тебя на уме. Может быть, это изменит все. Может быть, все будет тщетно. Но я привык к тяжелому труду. Крепись: он только начинается. Даэрон закрыл глаза. Вздохнул через кровавые пузыри на языке и в горле. Пусть не было нужды закрывать глаза; не было нужды в глазах, не было нужды в голосе — хотя, пожалуй, что-то было в мысли о том, чтобы отпустить себя совсем. Воля майа будет глодать ему разум, как волк железо, но разум — не железо, и его можно перегрызть. Рука отнялась от его лица, и Даэрона вздернуло обратно на цепях — он и не заметил, что рука эта держала все его тело. Но боли не было, потому что она стояла здесь, вокруг, как тьма: боль раздирала ему губы, боль лежала под ногами, боль пришили ему вместо рук, распятых на цепях, и распаленную докрасна головню вставили под ребра вместо сердца. Уже некуда было вместить что-нибудь еще: он был полон болью до краев. — Ты уже думаешь о смерти? — снова удивился Саурон. — Нет, этого не будет: своего посмертного судилища ты страшишься больше, чем боли и пыток, потому что в боли и пытках все еще есть надежда. Здесь, в подвале моего Храма, есть надежда. Слышал, как она сейчас кричала? Саурон отступил на шаг и поднял флейту, что все это время держал в руке, и произнес: — Она тебя не предаст. Хотя подведет еще не раз. Но такова уж участь творений, в которые мы вложили сердце, — он тихо рассмеялся. — И сейчас мы оставим твой очередной сгоревший дом, и вернемся в тот, что был и сгинул первым. Ты сам в него вернулся: я все гадал, отчего среди людских могил и мусора расцвел такой цветок? Верно, потому что там твое сердце, и вот его обломок, — он показал ему флейту на вытянутой руке. — Покойница, что давно лежит в могиле, протягивает тебе руку из тех старых времен. А как еще она выплясывает в твоей голове? А может быть, не только? Признайся, ты сочинял себе и не такие сказки. Раскаленные нити впились в губы, когда Даэрон улыбнулся. Улыбнулся, как мог, до хруста плоти, до оскала: пугать его тем, чем он себя и сам запытал едва не до смерти — какая глупость! Смех выдрался наверх против воли, и оказался довольно-таки похож на звук, что издавал грызущий прутья волк. — Я вижу, тебе весело. Тогда не отказывай себе в удовольствии, — с легким недоумением промолвил Саурон и сделал шаг через решетку. Флейта, словно он о ней забыл, стукнулась о прутья — она-то не могла пройти через железо, и рука разжалась, бросив флейту на пол будто кость к скованным ногам пленника. — Держи ее при себе. Ступай дальше. Только не забывай… Даэрон подумал только: будь ты проклят. И уже не было видно фигуры, но голос звучал так, словно Саурон по-прежнему стоял над ним. Он звучал, словно он был в нем; словно он был им. — Ты можешь бежать в самые темные уголки своей памяти. Но ты здесь.