Он смотрит мультики и порно

      Тэхен… не был похож на человека, разбирающегося в гражданском праве. Как и на того, кто мог бы разъяснить различие между товариществом на вере и полным товариществом. А еще меньше походил на человека, знающего все восемь очередей наследования по закону и что такое наследственная трансмиссия… Он был похож на мужчину, что будет носить Чонгука на руках.       Кажется, так начинался один порноролик. В котором неуспевающий студент собирался всеми правдами и неправдами выбить себе отлично за экзамен, к которому, естественно, готов не был. Кажется, вчерашним вечером Чонгук содрогался в сокрушительном оргазме, представляя на местах актеров совершенно иных «субъектов правоотношений».       Но правда состояла в том, что Тэхен не вел со своими студентами панибратства, а Чонгук слыл лицом пассивной правомерной позиции — не имеющем за душой недвижимости, брака, и не участвовавшем в выборах по собственной инициативе. Что было крайне опрометчивым для студента юридического, имеющего виды на преподавателя проф дисциплины.       Хотя мужчина не лез без мыла в бутылку, отстаивая свои права в обстановках уместных и не очень, подкрепляя слова знанием закона, и сам по себе ощущался человеком уравновешенным, род деятельности был важным составляющем звеном его самого, без которого нежная подростковая влюбленность не была бы настолько нежной. Как симпатия к крайне положительному и идеализированному книжному персонажу.       Именно поэтому Чонгук не пропустил ни одной пары по гражданскому. И именно поэтому не мог перечислить все восемь очередей наследования по закону… На занятиях преподавателя Кима волшебным образом мозг переставал функционировать, становясь ограниченно дееспособным, при этом не имея пристрастия к азартным играм, алкоголю и наркотическим веществам. Пока эта процедура не была проведена в судебном порядке, а значит и попечителя Чонгук иметь не мог, ему оставалось справляться собственными силами. А именно: грызть конец ручки, рвать на голове волосы и стоически сносить взгляд преподавателя.       — Чонгук, время поджимает. Вы готовы ответить?       В аудитории из студентов не осталось даже самого тупого на этом свете Чой Лимана, который смог наскрести в своей голове мозгов на полтора ответа и парочку допов. Возможно, если бы предплечья преподавателя Кима не были обнажены, или, может, допустим, на здание университета неожиданно упал метеорит, и он бы смог дать ответ на билет № 11, ну или хотя бы избавил себя от позора. Но руки Тэхена по-прежнему не прикрывал его излюбленный кардиган, а метеорит все никак не падал.       Чонгук, обреченно потупив взгляд в свой черновик, на котором за все время подготовки успел вывести свою фамилию, название первого вопроса и маленькое сердечко в правом нижнем углу. Перед смертью не надышишься.       — Читайте первый вопрос, — Тэхен миролюбиво начинает экзекуцию. Чонгук сглатывает накопившуюся во рту слюну. Восемь очередей, будь они не ладны…       — Наследование по закону: очередность, наследование по праву представления, выморочное имущество.       — Замечательно. — резюмирует палач.       Дело в том, что никакой замечательности Чонгук не видит. Не в сути первого вопроса билета, не в своей жизни как таковой. Вся замечательность схлынула с него в тот самый момент, когда судьба подписала ему приговор в виде студенческой влюбленности в одного горячего до одури Ким Тэхена. Лучше бы в начале курса он выбрал уголовный профиль. В Преподавателя Ли — облезлую старушенцию в колючей шали из пуха козы и извечно «страшными историями» — он бы не влюбился уж точно. Она бы в него тоже, лоботряса и раздолбая, рисующего на последних листах тетрадей со сменными блоками сюжеты порно, не отличающего формальный состав преступления от материального и даже не слышавшего об усеченном.       Восемь очередей… Он вспоминает, что прошлой ночью именно столько фреймов отрисовал для излюбленного им, и его подписчиками на pornhub, сюжета мультяшной порнографии, в котором: студент и преподаватель, безвыходная ситуация, незнание очередности наследования, расстегнутая ширинка и спущенное белье, насквозь пропитавшееся предэякулятом. Зато он с гордостью может сказать, что в случае отчисления, пойдет не в проституцию, а в режиссуру. Так сказать, подушка безопасности.       Может, ему бы повезло больше в международном праве? Преподаватель Пак — безбожно молодая и подверженная сексуализации среди студентов — навряд ли смогла бы его привлечь, лишь потому, что десексуализирована в его собственных мыслях. Как, в прочем опять же, и он ее, потому что не дружит с языками. Разве что с жестовым.       Восемь очередей… Там было что-то про детей и супруг. Полнородных и не полнородных братьев и сестер. Он не запомнил. Вчерашним вечером он столкнулся с проблемой: в нарисованной им порнушке преподаватель походил на Ким Тэхена. И это интересовало его куда больше, нежели наследство, которое ему никогда в жизни не перепадет.       Преподаватель Кан по финансовому праву тоже не стал бы предметом его воздыхания. Никто бы не стал. Потому что никого из них Чонгук целенаправленно не рисовал в своих порнороликах, потому что больше ни к кому в роли пассива он не пририсовывал себя самого. Восемь очередей…       — Хорошо. — продолжает уже с меньшим энтузиазмом. — Давай тогда начнем со второго вопроса?       — Действие в чужом интересе без поручения, — ни одной приличной мысли в голове. Чонгук прикрывает глаза, зажимая холодные кисти рук меж бедрами и молчит. Это фаталити. Преподаватель Ким хмурит брови, откидываясь корпусом на спинку кресла и скрещивая руки на груди напрягая при этом бицепсы.       — Сможешь привести пример?       Гребаный стыд… Он может привести уйму примеров! Это, когда он сам, без просьб, опускается перед Тэхеном на колени и помогает справиться с его эрекцией ртом? Или позволяет себе, без поручения, оседлать колени преподавателя и засосать его по самые гланды, помогая расслабиться? Такие действия? Он сегодня же заберет документы и уйдет в порноиндустрию! Он сделает это сразу же, как только публичная порка закончится. Как только снова сможет задышать.       У него никогда не было проблем с учебой. С родителями — да, с избытком раскрепощенности и развратности — естественно. Но не с учебой. Выучить гражданский кодекс проще, чем рисовать члены. Поэтому, в какой-то мере, Чонгуку стыдно, что сделать этого он не смог. Не захотел. В один из моментов сопротивляться обаянию преподавателя Кима стало неимоверно трудно, сосредотачиваться на материале и перестать представлять непристойное — сродни невозможному, когда чувство неудовлетворенности застилает разум. За последние полгода он из шкодливого идиота превратился в раздражительную, несчастную, подверженную терзаниям неразделенной влюбленности и извращенности собственного мышления язву. Сперма ударила в голову. И он не хочет это как-либо контролировать или, чего хуже, брать ответственность. Вот еще один пример действия в чужом интересе: он не обременяет Тэхена собой, пытаясь облегчить его и без того нелегкую жизнь.       — Чонгук, с тобой все в порядке?       Нет, с ним давно все не в порядке. Лет с двенадцати примерно, когда он в первый раз залез на сайт для взрослых. Не по ошибке, а специально. Потому что краем глаза увидел в школе, чего такого смешного смотрели девчонки в телефоне, закрываясь от него учебниками и портфелями, и решил, что тем же вечером тоже немного посмеется. Проблема детской мастурбации настигла его стремительно. Еще более не в порядке все стало, когда он понял, что любовь к рисованию и любовь к членам, можно объединить в одну большую любовь к мультяшной порнухе. Ну а пик ненормальности пришелся как раз на возникновение в его жизни Тэхена. С какого «не в порядке» начать? Может все-таки с того, где он подползает к мужчине на четвереньках, прогнув спину в пояснице?       Если рассматривать подростковый аспект, то вся эта ситуация порядком потрепала его нервную систему, балансируя между двумя отчаянными крайностями — принятия себя и самосожжения на костре. Но все подростки в той либо иной степени в определенный период жизни считают себя «шизотимиками» согласно теории Эрнеста Кречмера. Просто, иногда приходит время поплакать, пока ты убежден в своей «конформности», согласно теории Личко и, вдруг, в жизни наступают крутые перемены, вроде подскочившего со своего места Тэхена, не готового к столкновению с подростковой нестабильностью.       — Я думаю, что лучше приду на пересдачу, преподаватель Ким. — он, предельно несчастно шмыгая покрасневшим носом, мысленно сокрушается своему провалу. Невообразимый стыд. Стыднее может быть только в ситуации, где он опускается Тэхену в ноги с предельно однозначными намерениями, икая от слез и всербывая обратно в себя сопли. Ему не по себе не столько от своей несдержанности, сколько от того, что даже при таких обстоятельствах ему трудно угомонить разыгравшееся воображение. Ведь… Тэхен так беспокойно смотрит, так забавно хмурит брови, силясь понять, что ему стоит предпринять. Ведь… ему не позволено ровным счетом ничего. Даже банального неформального общения. А именно поэтому, когда Тэхен решается все же подойти ближе, присесть перед ним на корточки из-за существенной разницы в росте, и подбадривающе провести ладонью по его подрагивающей коленке, Чонгука прорывает. Он куксится еще сильнее, морщась и напрягаясь лишь бы не издать позорного всхлипа. И именно к этому Тэхен оказывается фатально не готов.       — О нет. Нет, нет, нет, пожалуйста, Чонгук, только не это, прошу. Что угодно, но только не плачь. — Тэхен, этот сдержанный и взрослый мужчина, классифицирующий вещи в зависимости от их участия в обороте, связанности с землей и совокупности; составляющий различных видов гражданско-правовые договоры: основные, предварительные, публичные, рамочные, абонентские, присоединения; уж точно способный перечислить без запинки все восемь очередей наследования, а распереживался так, словно это Чонгук здесь экзаменатор, а сам он — студент-лоботряс. — Ну что мне с тобой вот таким делать?       Понять. Простить. И отпустить. Зализывать ментальные раны. Он не гордый ни чуть, ни капельки, вот даже самой лилипутской крохи самоуважения в нем не найдется, и именно поэтому каждая пара с Ким Тэхеном для Чонгука выливается в унизительную каторгу. Для самого себя унизительную. Иногда, как сегодня, унизительность чувствуется сильнее, иногда слабее. Ему тошно в очередной раз ощущать тот трепет. Шелест крыльев бабочек о ребра. Тошно от того, что все это пустое. Одностороннее, без шанса взрасти. Их учат холодному разуму, правовой этики, мироустройству в целом, но не учат самому главному — выходить на первой же остановке, если сели не в тот поезд. Это не стыдно — развернуться, когда понял, что не туда бредешь.       — Я и сам не знаю, что мне с собой вот таким делать. — Он снова шмыгает носом отводя взгляд к окну. За ним виднеется дорожный трафик, огни небоскребов и абсолютно черное небо, без надежды на лунный свет или звезды — одна из проблем больших городов. Но на взгляд Чонгука самая удручающая.       Для Тэхена же самой удручающей проблемой в данный момент является сам Чонгук. И не потому что тратит время. А потому что от чужих пролитых слез мужчине становится дурно. В семье он был самым младшим, поэтому утирать приходилось чаще всего именно его сопли. Две старшие сестры с этой задачей справлялись на ура. Но вот когда плакала вечно жизнерадостная Сонген, или же практичная Сора, по его загривку бежали мурашки. Ведь у тех не было машинки на пульте управления, у которой внезапно и в самый неподходящий момент отвалилось колесо, как и не было проблем с боязнью врачей, а еще им не отказывала самая красивая девочка в классе из-за торчащих ушей. Повод поплакать у них находился крайне редко, а иногда его и не было вовсе, но слезы бежали сами собой. Именно в такие дни Тэхен, даже став старше, не знал, как реагировать и чем помогать, кого бить и с кем ругаться. Он сам по себе довольно сдержанный и серьезный мужчина, но иногда приятнее объяснить на пальцах. Крепко сжатых в увесистый такой кулак. Удар у него поставлен точно со времен старшей школы.       Чонгук же краем толстовки продолжает стирать слезы со щек       — Я, — Чонгук делает над собой усилие, чтобы посмотреть в глаза Тэхену. Тот все еще сидит в его ногах, не заботясь о собственных брюках, все еще заламывает брови, все еще прокручивает множество мыслей в голове. И Чонгуку думается, что это неправильно. Неправильно заставлять такого мужчину против его воли пресмыкаться перед собой. Все эти факторы в совокупности заставляют сердце лихорадочно биться. Мысли в голове мешаются в коктейль под названием «сейчас что-то будет», безалкогольный лишь потому, что раскосые глаза напротив пьянят поболе любого хмельного. Он моментом жмурится, ведет плечами и импульсивно впечатывается губами в чужие вишневые. Ему, конечно, не отвечают. Он, конечно, тут же дотла сгорает от стыда. — Наверное пойду, преподаватель Ким. — теперь болит достаточно сильно, чтобы приписать слезам причину. Теперь сердце достаточно ощутимо кровоточит, чтобы хотеть вырвать его. С корнем и с любовью к этому человеку. Чонгук, пока нещадно упускал время на подготовку к ответу, многое обдумывал. Неизбежно придя к выводу, что пора все же выйти из вагона, в котором пытался проехать зайцем. И сейчас, поднимаясь с места на негнущихся ногах, обходя Тэхена и бегом покидая помещение, он закрывает двери далеко не аудитории, в которой позорно расплакался перед беспамятно любимым человеком. Он в дребезги разбивает все призрачные надежды, взращенные его романтичной натурой. Он напрочь забывает о пустых черновиках, которые Тэхен сжимает в руке, как и челюсти. Он не слепой. Подмечает трепетно выведенное сердечко в углу одного из листков. Сестры не только привили ему боязнь к слезам, они научили не вставать на колени не перед теми людьми.

*****

      Это больно — искоренять в себе то, что лелеял долгое время. И вот перед Чонгуком на экране ноутбука снова этот мужественный профиль. Снова эти чувственные губы, этот покатый нос и волевой подбородок. Снова Тэхен. Он яростно водит стилусом по сенсору планшета, стирая лица с холста одно за другим. Это, черт возьми, больно. Настолько, что впору выть.       После экзамена он завалился к себе в квартиру, не помня, как до нее добрался. Не помня ни сигналов светофоров, ни как здоровался в лифте с соседями. Не помня себя. Проигнорировал расспросы Намджуна, выглядывающего из кухни с бутербродом в руке, и взгляд Юнги, собирающегося выйти в магазин. Он красноречиво хлопнул дверью своей комнаты в ответ на их молчаливые переглядки. Ему необходимо было уединение и благо друзья не стали допытываться до произошедшего, оставляя, Чонгук уверен в этом, разговор на потом. Их дружба на этом строится — на разговорах. На разговорах строятся и отношения Намджуна с Юнги. Молчанья периодически предпочитает придерживаться один лишь Чонгук, глубоко убежденный в его золоте.       Он посильнее кутается в плюшевый плед, зябко скрещивая голые щиколотки. Намджун — его двоюродный и старший брат, познакомился с Юнги на презентации новой линейки ароматов компании по производству парфюмерии. Будучи полными профанами в одеколонах, прибывшие на мероприятие по приглашению общего знакомого, они набрались пробников, надушились разномастной водой и сошлись на мнении, что треть их вместе взятого оклада — слишком жирно для аромата розового перца, фисташки и иланг-иланга, что бы это ни было. На правах младшего брата Чонгук мог высказывать мнение, касаемо парней Намджуна. А Намджун, на правах старшего, имел право наподдать подзатыльников. С появлением Юнги высказывать стало нечего, а подзатыльники давать не за что. Именно поэтому Юнги Чонгуку нравился.       В его комнату коротко стучат, вырывая из круговорота мыслей.       — Нельзя. — буркает он из вороха подушек. Но что бы его запреты значили в этом доме. Коммуналку оплачивает Намджун, продукты — Юнги. Какие-то внезапности в виде полетевшей микроволновки или потекшего холодильника лежат все также на этих двоих. Ну а Чонгук разве что тащит в свою комнату всякий хлам и сливает смехотворных размеров стипендию на литры флэша со вкусом маршмеллоу и бабл гама. Маленькая злокачественная опухоль.       Дверь медленно приоткрывается. Образовавшийся сквозняк из-за распахнутого настежь окна тревожит пламя ароматических свечей на подоконнике, как и множество стикеров над изголовьем кровати. Они исписаны мотивационными строчками из книг, песен, вырезаны из страниц гражданского кодекса и конституции. Чонгуку это кажется по своему милым.       Одна розовая бумажка отклеивается, падая на клавиатуру ноутбука. Чонгук раздраженно сминает ту и отшвыривает куда-то на пол.              — Я-то в чем провинился, рыба моя. — Юнги ставит на прикроватную тумбу кружку с кофе и толкает Чонгука в плечо, призывая пододвинуться на кровати. Матрац прогибается под тяжестью второго тела. На плечо Чонгука укладывается чужая голова и их локти переплетаются между собой. Юнги заглядывает в дисплей, его бровь взмывает вверх не столь от сути изображенного на нем, сколько от стилистики и качества исполнения. — Это сейчас ты со психа пририсовываешь своему Тэхену маленькую пипиську, а завтра что? Алкоголь, наркотики, беспорядочные половые связи?       — Ну что за бред ты несешь… — Чонгук цокая захлопывает крышку ноутбука, обнимая старшего в ответ. Ему действительно в этот самый момент хочется уткнуться как в детстве в папину коленку и протяжно шмыгнуть носом в предвестии истерики. Весь тщательно накопленный за прошедший день стресс ведь так и не нашел выхода из организма, а значит мясорубка из недосказанностей, упущенных моментов, возможностей, стыда и ненависти к себе так и не остановила свой ход.       Казалось бы — все решаемо. С глаз долой, из сердца вон. Только вот учебной части ведь не докажешь, что сердце тоже умеет болеть и плакать, а порой это даже хуже смерти и родов, которые для преподавателей их кафедры и являются уважительными причинами пропуска пар. Нет такого врача, что лечит душевные раны и выписывает справки для старост учебных групп, как доказательство — да, болен, да, пропуски будут уважительными.       — Что случилось, рыба моя? — Юнги ненавязчиво интересуется, успокаивающе перебирая чужие узловатые пальцы.       С тех пор как они с Намджуном съехались, мужчина долго не мог понять, что же Чонгук за личность такая неотесанно-многогранная. Он мог битыми сутками не вылезать из своего ноутбука, а потом спать днями на пролет. Мог питаться одними кашами быстрого приготовления неделями, совершенно не заботясь о своем желудке. Мог зубрить свои законы и при этом клясть всю романо-германскую правовую систему на чем свет стоит, а в перерывах запойно решать задачки по трудовому. Он немного разбирался в психологии, гребли на каноэ и вязании. И бредил сексом. Каждый раз как Чонгук появлялся в поле зрения, Юнги обдавало скоростной волной ошеломления и восторга. Но при этом мужчина отчетливо понимал, что за всеми этими гранями скрывается ранимость. А ранить Чонгука было дозволено разве что Амуру своей чертовой стрелой.       — Не сдал? — делает предположение. Этот ребенок никогда не бредил хорошими оценками и заразы в виде синдрома отличника не имел — Юнги об этом был хорошо осведомлен. И поэтому, когда Чонгук кивает головой в подтверждение, тот вовсе не удивляется. — Пересдашь. — как само собой разумеющееся.       — А вот это навряд ли. Только если с комиссией, в которой по счастливой случайности не окажется Тэхена. — Юнги всегда говорил, что Чонгук десять из десяти, но порой страдает откровенной херней. Жрет себя изнутри как сейчас, например. Старший уже было собирается возражать, как слышит до боли тихое и загнанное: — Я… я его поцеловал, Юнги. — Чонгук тут же куксится, роняя лицо в ладони и размазывая по щекам обжигающие слезы. Он всхлипывает так, словно на планете вот-вот случится апокалипсис, мировые океаны выйдут из берегов и Везувий проснется, чтобы выжечь с этого света одного юродивого студента юридического. — Мне сейчас одна дорога — отчисление.       — Рыба моя, ты совсем куку? — Юнги насильно отстраняет руки младшего от лица за запястья, вытирая зареванные глаза и сопливый нос краем своей безразмерной футболки. После чего укладывает икающего Чонгука на свою грудь. — Ну засосал ты своего бугая и что теперь? Чай тот не ромашка невинная.       Ромашка не ромашка. Не в этом ведь дело. А в том, что это на самом деле не боль ворошится под ребрами. Боль — это когда режут, жгут, ломают. А здесь — тихий коллапс реальности, будто кто-то взял и выдернул одну невидимую нить, и теперь все расползается по швам, но только ты один это видишь, чувствуешь.       Он так долго носил мечту о Тэхене в себе, что она стала частью метаболизма. Как кислород, как сердцебиение. Не «хотел», а дышал этим. И вот теперь — щелчок тумблера, и свет гаснет. Не постепенно, не с пафосным закатом, а резко, как перегоревшая лампочка. И ты остаешься в темноте с одной абсурдной мыслью: «Значит, так тоже бывает? Значит, можно годами идти к двери, которая в итоге окажется нарисованной на стене?».       Стыд приходит неожиданно — не за поступки, а за саму надежду. За то, что когда-то разрешил себе поверить. Теперь эти моменты слабости кажутся постыдными, как детские дневники с восторженными глупостями. Хочется стереть их, как историю браузера после нелепого запроса.       А следом — тоска. Глухая, ноющая, как старый перелом, который болит перед дождем. Она заполняет, как тяжелый туман, пропитывает каждую мысль. Ты ловишь себя на том, что машинально ищешь в темноте то, чего больше нет — и никогда не будет.       А потом накатывает ощущение подмены — будто жизнь незаметно подсунула тебе дубликат вместо оригинала, и ты годами носил в кармане стекляшку, думая, что это алмаз. И самое мерзкое — даже зная правду, ты все еще чувствуешь ее вес, ты все равно продолжаешь носить эту безделушку в кармане, потому что привык.       Но главное — не ярость, не отчаяние, а странная пустота, как после удаления зуба: язык снова и снова натыкается на дыру, но там уже ничего не болит. Просто место, где что-то было.       И теперь ты сидишь с этим открытием, как дурак, у которого только что отобрали воображаемого друга.       А вокруг — обычный день.       И мир вся еще не рухнул. Мировые океаны не вышли из берегов, Везувий по-прежнему спит.       И это почему-то самое невыносимое.       — А знаешь, что еще страшнее? Я его поцеловал и тут же сбежал. Как самый последний трус. О боже, я больше никогда не смогу смотреть ему в глаза! Тэхен теперь наверняка думает, что я психопат! Это даже страшнее отчисления. — Юнги кивает, соглашаясь со всем, что говорит Чонгук, потому что тоже был подростком, тоже был студентом, тоже любил.       Подростковая влюбленность — это как первая сигарета: вдохнешь — и горло дерет, и голова кружится, и тошнит отчаянно, но ты уже не можешь остановиться, потому что впервые в жизни чувствуешь себя живым именно так, по-дурацки, по-свински, по-взрослому.       Она приходит без спроса, как вирус, подцепленный в школьном коридоре. Ты еще вчера спокойно дышал, а сегодня уже ловишь себя на том, что разглядываешь его руки — обычные, дурацкие, неуклюжие руки, — и думаешь: Боже, как же они прекрасны. Ты ненавидишь себя за эту мысль, но она возвращается снова, как назойливый хит, застрявший в голове.       А потом начинается адская алхимия тела.       Кровь бросается в щеки при одном его взгляде, будто по сигналу тревоги. Ладони потеют, как будто ты несешь в них тающий лед, а не скомканный листок с дурацкой запиской «Привет, как дела?». Сердце колотится где-то в районе горла, и ты внезапно понимаешь, что оно умеет прыгать вниз-вверх, как мячик, и это одновременно ужасно и восхитительно.       Ты ловишь его запах — гель для тела с ментолом, цитрусовый дезодорант, что-то еще неуловимо его — и этот запах въедается в память, как пятно от ягодного сока на белой футболке. Ты запоминаешь все: как он смеется, чуть захлебываясь, как морщит нос, когда думает, как его кроссовки скрипят по полу столовой. Но самое мерзкое — ты не можешь это контролировать.       Ты клянешься себе, что сегодня не будешь смотреть в его сторону. Но он проходит мимо — и твои глаза предательски дергаются за ним, будто на ниточках. Ты ненавидишь себя за это. Ненавидишь его за то, что он этого не замечает. Ненавидишь мир за то, что он продолжает вертеться, хотя все должно было остановиться в тот момент, когда он впервые улыбнулся тебе.       А потом — первое падение.       Он говорит что-то не тебе. Смеется не с тобой. Ты видишь, как он смотрит на кого-то другого, и в груди вспыхивает что-то горячее и гадкое, как пережаренный попкорн. Ты злишься. На него. На себя. На этот дурацкий мир, где чувства несимметричны, как кривые зубы до брекетов.       Но потом — он снова смотрит.       Один взгляд. Одна случайная улыбка. И ты снова летишь вверх, как воздушный шарик, сорвавшийся с веревки. Ты счастлив. Ты ненавидишь это счастье. Ты боишься, что оно закончится. Ты боишься, что оно не закончится никогда.       И самое странное — ты не хочешь, чтобы это прошло.       Потому что это первый раз, когда ты чувствуешь так сильно. Когда мир не серый, не плоский, не скучный. Когда ты горишь, как спичка, брошенная в бензин.       И даже если он никогда не узнает…       Ты уже никогда не забудешь.       Спустя годы понимаешь, что это была не любовь. Это была тренировка сердца перед чем-то большим. Но тогда… Тогда это было целой вселенной.       Юнги задумчиво перебирает мягкие волосы Чонгука, размышляя о чем-то своем. Все ведь хоть раз в жизни проходили через влюбленность в преподавателя. Потому что запретно. Потому что волнующе и непонятно. Потому что… просто потому что. И он сам далеко не исключение.       — Я тебе не рассказывал, но… у меня был подобного рода опыт. — Чонгук заинтересованно вскидывает голову на старшего, глазами-орбитами выказывая свою в этом неуемную заинтересованность. Ему необходимо отвлечься от самоуничтожения и выяснить, как Юнги смог справиться. — Нечего особенного, рыба моя, банальная история, курс молодого дурака, если хочешь, или как я влюбился в Прометея с указкой. — Юнги тепло посмеивается и Чонгук отчетливо понимает: это давно пережитая история, давно обыгранная со всех сторон драма одного актера.       Юнги недолго собирается с мыслями, чтобы преподнести свой опыт с правильного ракурса. Чтобы Чонгук понял — жизнь на этом уж точно не заканчивается и даже не делает паузу. Он коротко улыбается чему-то в своей голове и набирает побольше воздуха в легкие.       — Я был уверен, что он — не человек. — Чонгук весь замирает, притрагиваясь к чему-то сакральному, К чужой душе и чужим ценным воспоминаниям. Он лишь по одному взгляду старшего понимает — тот рассказывает действительно о любимом человеке. Юнги в настоящем также смотрит на Намджуна, не замечая, каким до одури помешанным выглядит при этом. — Он входил в класс, и воздух мгновенно заряжался током, — не тем дешевым статическим электричеством от школьных свитеров, а чем-то вроде озона перед грозой. — Я сидел за третьей партой и впитывал его слова, как губка-алкоголик последнюю рюмку. Он цитировал Бродского, и мне казалось, что это он написал эти строки — специально для меня, конечно. — Юнги сокрушенно улыбается, мол: «Да, представь себе вот такой дурак был!».       — А потом был «Тот Случай». Я принес ему свое «гениальное» эссе, — поток сознания под влиянием ночи, трех чашек кофе и полного собрания сочинений Ахматовой. — Он взял листок, пробежал глазами и сказал: «Интересно. Но вы способны на большее».       Вот оно! Священное помазание! Юнги тогда расцвел, как кактус после десятилетней засухи. Его мозг тут же нарисовал идиллическую картину: преподаватель, он, совместные литературные вечера, учитель наконец замечает, что Юнги — не просто шестнадцатилетняя школота с перепадами настроения, а родственная душа. Ну или хотя бы достойный собеседник. Но реальность, как водится, оказалась прозаичнее.       — Однажды я задержался после уроков под надуманным предлогом. Ой, забыл тетрадь! Ой, не разобрал тему! Ой, у меня внезапно развилась клиническая любовь к синтаксису! И застал его в учительской — смеющимся в телефон. Не тем своим «лекционным» смехом, а каким-то… домашним. Непричесанным. И таким человечным, что мне вдруг стало стыдно. Потому что в этот момент я увидел его — не мифологического титана, несущего огонь знаний в массы, а обычного мужчину. Скорее всего, с невымытой посудой в раковине, ссорами из-за пульта и парой седых волос на висках, которые он еще не заметил. Моя романтическая трагедия рассыпалась, как дешевый грим. — старший понимающе смотрит на внимательно впитывающего Чонгука. Теперь он — та самая пресловутая губка-алкоголик. — Сейчас, спустя годы, я понимаю — я влюбился не в него, а в то, как он зажигал во мне мысли. Он был просто проводником, случайным куратором моего тогдашнего интеллектуального голода. И за это ему можно только сказать спасибо. Ну или хотя бы за то, что благодаря этой абсурдной влюбленности я прочел всего Набокова. А еще — за бесценный урок: не стоит делать кумира из человека, у которого в планах только проверить твои тетрадки и успеть на автобус до дома. — Стены становятся невольными свидетелями легкого смеха, издаваемого ими двумя. Атмосфера теперь не пугающе тоскливая, покрывшаяся изморозью обреченности. Судьба — отличный редактор. Вычеркивает лишние пафосные сцены. — Говорят, он теперь завуч. И, кажется, лысеет. — Заканчивает Юнги свой монолог, смеясь все сильнее. Весельем проникается и Чонгук, переставший лить слезы еще на середине рассказа, пытающийся не упустить важные детали.       Ему после становится в разы легче. Серьезно. Голова больше не раскалывается от роящихся мыслей разной смысловой нагрузки. Душа наконец обретает долгожданный покой. Они лежат, переплетя конечности между собой еще с десять минут, после чего Юнги вскакивает с кровати.       — Вставай, рыба моя. Нужно отметить посвящения тебя в «молодых дураков». — старший тянет Чонгука за руки, поднимая тем самым за собой следом. А в дверной проем уже заглядывает Намджун, держа в руках три бокала и бутылку джина. Чонгук усмехается себе под нос. Он, черт возьми, обожает этих двоих. За то, что те просто у него есть, и за то, что те есть друг у друга. Чонгука их взаимоотношения всегда вдохновляли. Как правда выяснилось впоследствии, не на те «подвиги», какие бы стоило совершать. Но все это проходящее. Произошедшее с ним сегодня, в самом деле, не последний день Помпеи. А с собственным позором он жить уж как-нибудь научится.       Вечер шел своим размеренным чередом. Они допивали бутылку джина, разбавляя тот лаймовым тоником, и смотрели «Побег из Шоушенка», который Юнги включил под кислую физиономию Чонгука. Захмелевший Намджун удобно уместил голову на коленях своего парня, тогда как собственные конечности закинул на ноги брата. Чонгук бездумно выщипывал с голени старшего начавшие отрастать волоски, на что Намджун периодически шипел, но никак этому не противился. Их захватил сюжет, а алкоголь замедлил мысли. И поэтому, когда в девять часов раздался звонок в дверь, отреагировали на это все трое с большим запозданием. Намджун кряхтя собрал себя воедино, намереваясь проверить кого к ним принесло в столь поздний час. Он открыл дверь, в которую собирались неуверенно постучать, а если быть точнее, то поскрестись. Да, это было бы наиболее точным определением. Глаза его расширялись, по мере того, как он сканировал стоящего перед собой мужчину. Организм трезвел. Дверь он захлопнул прямо перед носом собиравшегося пожелать доброго вечера Тэхена.       Намджун влетел в гостиную, сметая по пути за собой стопку журналов со столика. Он хватанул ртом воздух, хлебанул с бутылки оставшийся джин и зажевал это дело нарезанным виноградом.       — Там, за дверьми, — он дышал, как загнанный в ловушку зверь, и Юнги одарил его потоком скепсиса, который так и читался в его взгляде. — Прометей с указкой!       — Кто? — Чонгук вздернул аккуратную бровь, силясь разобраться в словах брата.       — Тэхен! На нашей лестничной клетке стоит, мать твою, сам Ким Тэхен. Тот, которого ты, — он тычет пальцем в грудь Чонгука. — Осмелился засосать сегодня на экзамене. Так дошло?       Тэхен? Тот самый Тэхен, который стоял сегодняшним утром перед ним на коленях и просил перестать плакать? Тот Тэхен? Ааа… оу. Теперь дошло.       — Скажи, что меня нет! — на ультразвуке пищит Чонгук, прикрываясь декоративной подушкой и хватая за руку заинтересованного Юнги. Намджун с готовностью кивает, возвращаясь обратно к двери. Он прокашливается, поправляет невидимый галстук-бабочку на шее и вновь отворяет дверь перед обескураженным Тэхеном, цепляя на лицо улыбку городского сумасшедшего.       — Господин Прометей, какими судьбами? — брови мужчины сбегают к переносице, но он даже не собирается уточнять. Себе дороже…       — Добрый вечер, полагаю?.. — Тэхен сомнительно заглядывает за спину человека перед собой, оценивая обстановку, но, как и ожидалось, за широкими плечами не видно равным счетом ничего. Зато вот прокравшимся за угол Чонгуку и Юнги видно все как на ладони. — А Чонгука можно?       — Его нету. — Намджун опирается ладонью на ручку двери, готовый ту в любой момент снова захлопнуть, чтобы посовещаться насчет дальнейшей стратегии с самим виновником сего кошмара и Юнги.       — А где он?       — Ну, вообще нет такого человека.       — В смысле «нет», это мой студент. — Тэхен ничего не понимает.       — Ой… наверное тебе показалось.       — Как показалось, он уже два года учится в нашем университете.       — Вот это у тебя галлюцинации конечно…       Чонгук страшным взглядом смотрит на Юнги, который в недоумении наблюдает за этим перформансом и теряет дар речи. Его рот открывается-закрывается, как у золотой рыбки в аквариуме, которую внезапно спросили про теорию струн…       — Намджун, ты что идиот?! — шепотом кричит Чонгук. — Скажи просто, что меня дома нет! — вот так и разорялись целые государства. Потому что у власти стоял неуравновешенный тип без царя в голове!       — Да ладно, я шучу. — Лицо Тэхена проясняется. — У него просто дома нет. Бамжует. — и тут же мрачнеет. В то время, как лицо Чонгука сереет.       — В смысле нет?! Вы его что, выгнали из дома?!       — Намджун, какой бомж?! Скажи, что я просто уехал! — уже скулит младший, в то время, как Юнги зажимает себе рот двумя руками, лишь бы не заржать в голос. И черт его знает, почему никто не пытается Намджуна прихлопнуть, как вошь последнюю.       — Ну отъехал он. — послушно произносит брат.       — Отъехал?! Он что, умер?! Когда?       — Намджун!!! — Рука Чонгука встречается с лицом. Ему хочется смеяться и плакать. Плакать и смеяться. Будь проклят тот день, когда их матери — родные сестры, позволили им узнать друг друга.       — Я слышу его голос! — Тэхен настойчивее пытается рассмотреть хоть что-то за широкой спиной Намджуна, но все попытки тщетны. Юнги задыхается от неконтролируемого приступа смеха, теперь понимая, каким Тэхен является человеком. Твердолобым! Как, собственно, и Намджун… Даром, что с юридическим образованием!       — Ну не удивительно! Еще сорок дней его душа будет с нами!       И тут в голову Намджуна прилетает углом того самого журнала, который был скинут со столика. Старший пригибается, хватаясь руками за ушибленный затылок, являя Тэхену запыхавшегося, озлобленного, красного с ног до головы Чонгука. Тот метает из глаз молнии, его грудная клетка конвульсивно вздымается и тут же опускается.       Тишина становится невыносимой.       Где-то на заднем плане смешно чирикает птичка в телефоне у кого-то — звук уведомления, который сейчас кажется кощунством.       В воздухе висит выбор: взорваться хохотом, но тогда придется объяснять Намджуну, что он идиот; сделать вид, что не расслышали, но это уже невозможно — слова врезались в память, как татуировка; или начать медленно, по миллиметру, отползать к выходу — очень заманчиво.       — Намджун, осел, захлопни свой рот наконец! — по щекам младшего вновь катятся слезы, Юнги перестает смеяться. Такой позор! Такой стыд! А стресса хватит на пять лет вперед! Чонгук в мгновение ока пронырливо скрывается в потемках своей комнаты, предусмотрительно закрывая ту на ключ, скатывается по двери и пронзительно всхлипывает, силясь не обрушиться на эту чертову планету цунами, сотканным из его горьких слез. Финита ля комедия!

*****

      Сидя на чужой кухне Тэхен ощущал себя не то что чужеродно, но под взглядами двух пронзительных пар глаз казалось, будто в самом деле пытается залезть в коробку из-под карандашей тридцать первым по счету, хотя та рассчитана всего на три десятка. Он делает очередной глоток из кружки с кофе, которое терпеть не может, а пьет для того, лишь бы чем-нибудь занять свой рот. Они с Намджуном наговорили на сто лет вперед. Вплоть до того, что к Чонгуку не смог протиснуться даже Юнги, как бы не пытался того увещевать и выманивать из своего укрытия под разными предлогами. Пришлось даже прибегнуть ко лжи, в которой Тэхен благоразумно покинул их жилище, но все попытки раскрыть этот титановый панцирь оказались тщетны и на Чонгуке не работали.       — Он рассказал вам? — Тэхен делает попытку разобраться. В происходящем, в себе, в Чонгуке. В общем-то во всем, кроме поведения Намджуна, пожалуй. Этот экземпляр Тэхену не по зубам.       — Что не сдал Вам экзамен? — Юнги нервно мерит пространство между кухонным гарнитуром и обеденным столом. Шагов выходит одиннадцать, если интервал между ними чуть больше среднестатистического. Он имеет ввиду далеко не гражданское право. Прозаичность в том, что Тэхен это понимает. — Рассказал конечно.       — Но я не поставил ему неуд. — Тэхен говорит с нажимом, приоткрывая завесу собственных чувств. Он именно такой. Его не прельщает перспектива объясняться перед этими двумя, потому что произошедшее касается сугубо его с Чонгуком отношений. Хотя парень и был немногословен, а что еще немаловажно не дал возможности прояснить ситуацию Тэхену, раз уж самостоятельно сделать этого оказался не в силах. Чонгук его опередил, если быть до конца откровенным и честным в первую очередь с самим собой.       Тэхен готовился к своему признанию, как к операции. Не той, что делают под наркозом, когда можно просто закрыть глаза и довериться врачам, а той, где тебе вскрывают грудную клетку наживую, а ты должен бодро улыбаться и поддерживать светскую беседу. При этом серьезность подготовительных мероприятий не гарантировала ровным счетом ничего конкретного. Никакой возраст не становится подспорьем в решение вопросов сердечных. Ноги подкашиваются. И влюбленность в свои тридцать не отличается от влюбленности в те же двадцать. К этому нельзя быть готовым, как к обычному экзамену. И если для Чонгука рисовать члены проще, чем выучить гражданский кодекс, то для Тэхена проштудировать всю законодательную базу их страны представляется реальнее, нежели признаться Чонгуку в своей тяжелой им увлеченности.       Слова, которые он все собирался сказать парню в лицо, казались одновременно слишком громкими и недостаточными. Он репетировал их в голове уже неделю — сначала перед зеркалом, потом в душе, потом по дороге на работу, когда в наушниках играло что-то максимально драматичное, чтобы придать храбрости. Но каждый раз, когда Тэхен представлял момент, в котором они наконец сорвутся с языка, в горле вставал комок, а живот сжимался, будто вот-вот шагнешь с обрыва. И все это было побочными эффектами обожания, которое Тэхен, этот сдержанный и взрослый мужчина, классифицирующий вещи в зависимости от их участия в обороте, связанности с землей и совокупности; составляющий различных видов гражданско-правовые договоры: основные, предварительные, публичные, рамочные, абонентские, присоединения; уж точно способный перечислить без запинки все восемь очередей наследования, грешно испытывал к своему не самому лучшему студенту.       Он не боялся отказа. Ну, то есть боялся, конечно, но это было не главным. Тэхен боялся изменения. Потому что тогда — между ними — был хрупкий, ненадежный, но все-таки статус-кво. Мужчина знает правила этой игры: можно стоять рядом, можно смеяться над шутками, можно даже иногда касаться руки, будто случайно. А завтра? Завтра может не остаться даже этого.       Тэхен прокручивал худший сценарий: смущенную улыбку, неловкое «я не знаю, что сказать», долгую паузу, после которой вы оба начнете говорить одновременно и замолчите в унисон. Потом — отступление, шутки, попытка сделать вид, что ничего не произошло. И вечное «раньше было проще».       И вот когда он устал быть тем, кто еще не решился, Чонгук его опередил. Безобидно клюнул в губы. Доказал, что не терпила… Расставил все точки над i, вынеся сомнения из головы мужчины ногами вперед. И, как бы это до оскомины избито, с придыханием дешевой порнозвездочки, изображающей оргазм в третьесортном фильме для одиноких теток, ни скрипело по нервам, Тэхен решил забрать Чонгука себе. В конце концов, именно он был взрослым в их паре, поэтому принятие серьезных решений закреплялось за ним автоматически.       — Это долго продлится? — мужчина кивает в сторону комнаты Чонгука. Его сердце немного обеспокоено, хотя сам и не является виновником внезапного шоу уродов. Юнги пожимает плечами. И это может значить все что угодно: час, два, неделю, «я не хочу знать людей ближайшую вечность»… Что вероятнее всего, зная взрывной характер парня. Чонгук — живая причина изобретения человечеством йоги.       — Господин Прометей, — Юнги осекается, секундой прикрывает глаза, шепча под нос угрожающее «вот дрянь», как тут же за веками проносятся сценарии, в которых Намджун себе обязательно что-нибудь ломает. Он отвешивает своему парню подзатыльник, чему тот даже не удивляется. Заслужил. Осознал. Кается. — Преподаватель Ким. — исправляется тут же. — Вы взрослый мальчик, заведуете такой серьезной наукой, шнурки на кроссовках сами завязываете наверняка. — Тэхен снова хмурится, складывая руки на груди. Юнги кажется нормальным, в сравнении все с тем же Намджуном. Но даже так мужчина пока не до конца понимает ход его мыслей. Расход примерно от «Молодец, респект, а вот Намджун до сих пор не научился завязывать узел», до «Но Чонгука обидишь только через мой труп». Цирк Дю Солей: версия для бедных, ей Богу… — Пришли насладиться чужой драмой? Вам здесь что, галерка для начальства? Знаете, сколько Чонгук проплакал сегодня в своей комнате? И сколько, вероятно, еще проплачет?       Тэхен поставил кружку на стол так, будто это была печать судьи, скрепляющая приговор. Звук фарфора о стекло прозвучал как выстрел в тишине кухни, где даже холодильник перестал гудеть из солидарности. Его пальцы сцепились в замок — не молитвенный жест, а скорее попытка удержать рассыпающиеся границы профессиональной дистанции.       Юнги остановился, упершись ладонями в столешницу. Его пальцы сжались, будто вцепились в невидимые бразды правления этой абсурдной ситуацией. Над его левой бровью вздрагивала тонкая жилка — ритмичный тик, выдававший усталость от роли сторожа чужого сердца.       — Проплакал? — голос Тэхена треснул, как пересохшая глина. Он резко встал, стул заскрипел по полу жалобным диссонансом. Пальцы непроизвольно потянулись поправить галстук, которого не было — нервный жест, оставшийся от лет защиты диссертаций. — Вы думаете, я пришел насладиться зрелищем? Считать слезинки через замочную скважину?       Намджун фыркнул, перекидывая ноги на соседний стул. Его резиновые тапочки с рисунком в виде акул оставили на полировке мутный след — символ вторжения в чужое пространство.       — А что, удобно. Сверху видно всю трагедию в трех актах: экспозиция — сопли, кульминация — истерика, развязка — мой брат сбегает в монастырь. — Он щелкнул зубами, разгрызая леденец, спрятанный за щекой — хруст карамели резал тишину как нож сквозь масло.       — Намджун. — Юнги бросил предупреждающий взгляд, но тот лишь развел руками, будто ловил невидимый мяч сарказма. Его серебряная цепочка звякнула о пуговицу рубашки — диссонирующий звук, будто сломалась шестеренка в отлаженном механизме разговора.       — Сорок семь минут и восемнадцать секунд, — уточняет Намджун, внезапно оживляясь как будильник в пять утра. Чонгук и првда просидел в своей комнате чуть меньше часа. — Если быть педантичным. Хотя кто-то, — он бросает взгляд на Юнги, — утверждает, что первые двенадцать вдохов между рыданиями не считаются, потому что это был не полноценный нервный срыв, а всего лишь «прелюдия».       Тэхен шагнул вперед, тень от его фигуры накрыла братьев как грозовое облако. В воздухе запахло мятной жвачкой и электричеством — словно перед грозой. — Ключ. Дайте мне ключ от его комнаты.       — О-хо, ты серьезно думаешь, что мы позволили себе пренебречь его личным пространством, оставив ребенка без собственного защищенного со всех щелей угла? — Юнги выпрямился, медленно доставая из кармана джинсов брелок с крошечным серебряным ключиком. Повесил его на указательный палец, заставив звенеть как колокольчик. Его ноготь постукивал по металлу — морзянка, которую никто не спешил расшифровывать. — Знаете, в средневековье рыцари проходили семь испытаний за сердце дамы. Готов к квесту, профессор? Для тебя до конца этого дня действует скидка. Ответишь честно на три вопроса — получишь ключ.       — Это не игра.       — Всё на этом свете — игра. — Юнги щелкнул языком. Над его губой дрогнула капелька пота — блестящий свидетель летучего волнения. –Итак, первый вопрос. — Намджун отбивает ладонями дробь по коленям. — Сколько раз вы представляли его голым, проверяя тетради?       Тэхен сглотнул. Горло внезапно стало узким, как горлышко бутылки. В ушах зазвучал назойливый писк комара — или, может, это звенели собственные нервы. Докторская диссертация не подготовила его к подобному моменту.       — Вопрос неуместен!       — О, да вы мастер уклонений! — Намджун особенно сильно хлопнул себя по колену. Полоска обнажившегося живота мелькнула, когда его футболка задралась — розовый шрам от аппендицита кривился как саркастическая улыбка. — Прямо чемпион по юридическим лазейкам. Но тут, дружок, не суд — тут семейный трибунал!       — Двадцать семь. — Слова вырвались раньше, чем Тэхен успел их обдумать. Он сжал кулаки, чувствуя, как жар поднимается от воротника рубашки к вискам. На запястье соскользнула платиновая часовая цепочка — холодный укор дисциплине. — Двадцать семь раз за семестр. Считал… чтобы остановиться.       Юнги замер. Ключ перестал звенеть. Его зрачки расширились, поглощая свет лампы — два черных колодца, куда проваливалась фальшь.       — Почему не остановился?       — Потому что на двадцать восьмом понял — не хочу. — Тэхен резко провел рукой по лицу, стирая невидимую маску. Кожа на щеке покраснела — следы самобичевания. — Потому что, когда он смеется, делая ошибку в определении виндикационного иска — это смешнее любого анекдота. Потому что его тетрадь пахнет клубничным ластиком и отчаянием. Потому что…       Голос сорвался. В тишине зашипел чайник на плите — забытый, ненужный свидетель. Пузырьки воздуха цеплялись за нагревательный элемент, лопаясь с звуком миниатюрных аплодисментов.       Намджун медленно опустил ноги со стула. Его пальцы вцепились в подлокотник, оставляя вмятины на кожзаме — отпечатки напряженного переосмысления.       — Черт возьми. Ты… серьезно?       — Серьезнее статьи 1119 ГК о завещаниях. — Тэхен выдохнул, облокачиваясь о холодильник. Магниты с рекламой пиццерий затанцевали на дверце — цветной хоровод обыденности. — Я три месяца тренировался говорить: «Чонгук», вместо: «студент Чон» наедине с зеркалом. Перечитывал его работы по десять раз, выискивая опечатки как предлог задержаться после пар. Знаете, что он пишет в графе «особые отметки» на титульном листе? «Спасибо за терпение».       Юнги закусил губу. Ключ снова затанцевал на его пальце. Браслет из кожи ската блеснул при движении — странный контраст с мягкостью вопроса. — Вопрос номер два: что вы сделаете, если он бросится целовать вас снова?       — Позволю. — Ответ прозвучал без колебаний. Губы Тэхена дрогнули, обнажив крошечную сколотую часть зуба, которая для незнающего человека и не видна вовсе — след студенческой драки, о которой он никогда не рассказывал. — А потом спрошу, почему выбрал статью 987 о неосновательном обогащении для примера действия в чужом интересе.       Намджун фыркнул, но в его смехе уже не было яда. Звук походил на лопнувший воздушный шарик — внезапный и безболезненный.       — Блин, ты и правда юрист. Романтика через параграфы.       — Он ненавидит гражданское право. — Тэхен вдруг улыбнулся — впервые за вечер. Морщинки у глаз сложились в веер, словно страницы раскрытой книги. — Знаете, как мы спорили о трансмиссии? Он доказывал, что это должно работать как телепорт в фантастике. «Если дедушка умер, не успев получить наследство, его дух должен материализоваться и пнуть нотариуса!».       Юнги рассмеялся неожиданно громко. Звук вырвался, как пробка из шампанского — игристое облегчение.       — Чёртов гений. Я всегда говорил — он создан для анимации, не для этих ваших скучных кодексов!       — Создан для… — Тэхен запнулся, поправляя очки нервным жестом. Оправа скользнула по переносице, оставив красную полоску. — Для того, чтобы перевернуть чей-то мир. Как землетрясение магнитудой в восемь баллов. Без предупреждения. Без сейсмографов.       Молчание повисло густым сиропом. За окном проехала скорая — сирена взрезала ночь как консервный нож. Юнги крутанул ключ вокруг пальца, поймал его в кулак. На ладони остался отпечаток зубчиков, как временная татуировка решения.       — Последний вопрос. — Он подошел вплотную, заглядывая в глаза Тэхену как следователь на допросе. Запах сандаловой парфюмерной воды смешался с ароматом перегоревшего кофе. Странный коктейль откровения. — Если за этой дверью он скажет «я ненавижу вас» — что ответите?» Тэхен не отвел взгляда. Его зрачки сузились, превратив радужку в золотое кольцо вокруг черного ядра.       — Спрошу, на каком основании. Потом напомню, что по статье 150 ГК личные неимущественные права, включая право на неприязнь, осуществляются без злоупотреблений.       Намджун закатил глаза. Его тапки шлепнулись на пол — два мятежных существа, сбежавшие с корабля.       — Боже, вы оба невыносимы. Береги ключ, Юнги. Пусть сдохнет тут.       Но Юнги уже протягивал брелок. Цепочка бренчала, как кандалы добровольного заключения.       — Он рисует тебя с крыльями ангела и… эм, анатомически точными деталями. Если сломаете его сердце — я найду способ всучить вам иск о возмещении морального вреда. С казуистикой, от которой ваш учебник гражданского права взвоет.       Тэхен взял ключ. Металл был теплым от чужого пальца. Надпись «Home Sweet Home» на брелоке иронично поблескивала в свете лампы.       — Спасибо. Но лучше приготовьте кофе. Это… может занять время.       — Лучше приготовлю контракт о браке, — буркнул Намджун, но его никто не слушал. Юнги уже тащил к выходу, шепча что-то о «дадим им шанс. Дверь захлопнулась, сдув со стола салфетку — белый флаг перемирия.       Тэхен остался один с тикающими часами и учащенным сердцебиением. Он повертел ключ в пальцах, внезапно осознав, что за всю жизнь не испытывал такого страха, даже на защите диссертации. В холодильнике зажужжал мотор — механическое напоминание о быстротечности времени.       Клубничный ластик. Дурацкие фантазии о телепортации. Двадцать семь признаний самому себе.       Он вставил ключ в замок. Скрип металла слился со стуком собственной крови в висках — симфония точки невозврата.       Дверь скрипнула, впуская узкую полосу света. Чонгук не обернулся, вдавливая стилус в планшет так, будто хотел прожечь экран. На мониторе замерцал полуготовый эскиз — Тэхен в профессорской мантии, но без всего остального, с юридическим кодексом в одной руке и розой в другой.       — Юнги, я же сказал, что выживу. Принесешь еще кофе — вылью в вентиляцию, — буркнул он, смахивая ладонью размазанные по щеке чернила. За спиной тихо щелкнул выключатель.       Комната вспыхнула как витрина музея современного искусства. Стены, оклеенные комиксами из серии «Гражданский кодекс в стиле чиби», дрогнули под светом неоновой гирлянды в форме параграфов. На книжной полке юридические тома соседствовали с фигурками аниме-персонажей, чьи гипертрофированные формы явно намекали на побочный заработок автора. Возле окна громоздился мольберт с холстом — там Тэхен в доспехах средневекового рыцаря пронзал копьем дракона с надписью: «Экзамен по гражданскому праву». Воздух пах гуашью, ванильным ароматизатором и легкой паникой.       — Я не Юнги, — голос сорвался каскадом в самое тихое место комнаты.       Стул с грохотом опрокинулся. Чонгук вскочил, заслоняя экран телом, как будто 186 см роста могли скрыть 27-дюймовый монитор. Его взгляд метнулся от двери к окну, вычисляя возможность побега через пожарную лестницу.       — Вы… как… — язык заплетался, цепляясь за зубы. Рука непроизвольно потянулась к скетчбуку, прикрывавшему кальсонного Тэхена в стиле пин-ап.       Преподаватель сделал шаг вперед, вальяжно обходя баррикаду из пустых банок энергетиков. Его оксфорды аккуратно обошли распечатанный мем: «Статья 209 ГК: если ты украл мое сердце — обязан вернуть с процентами».       Чонгук прислонился к подоконнику, чувствуя, как гипсовая голова Давида с пририсованными усами и в бикини впивается ему в поясницу.       — Почему в примере действия в чужом интересе без поручения вы использовали статью 987? — Тэхен приблизился, попутно рассматривая серию скетчей, где он сам в костюме супергероя спасал Чонгука от орды зомби-нотариусов. — Это ведь о неосновательном обогащении.       — Потому что… — Чонгук глотнул воздух, который внезапно стал густым, как сироп. — Потому что вчера. Когда я… Это было обогащение. Неосновательное. Без поручения       Тэхен сделал шаг вперед, и комната словно сжалась вокруг них. Свет неонового параграфа § 209 пульсировал на стене в такт его сердцебиению. Чонгук отступил, задев локтем банку с кистями — синтетический ворс зашевелился в мутной воде, будто испуганное существо.       Тэхен поднял с ковра скетчбук. Страницы сами раскрылись на рисунке, где он, в костюме Человека-паука, обвивал Чонгука паутиной из цитат Ленина о государстве. — Интересная интерпретация теории правопреемства, — пробормотал он, проводя пальцем по полям, испещренным сердечками вместо сносок.       — Это не то, что вы подумали! — Чонгук рванулся вперед, но споткнулся о гипсовую руку Венеры Милосской, превращенную в подставку для маркеров. — Я просто… Э-эм… Исследую визуальные метафоры правовых концепций!       Тэхен приподнял бровь, рассматривая рисунок, где они танцевали танго на обложке Гражданского кодекса. Его рука замерла в сантиметре от Чонгуковой талии на бумаге — точь-в-точь как сейчас, в реальности. — Статья 128. Объекты гражданских прав: вещи, деньги, ценные бумаги… — он наклонился, и запах бергамота от его воротника смешался с акриловой краской. — Вы забыли главный объект.       Чонгук облокотил ладони позади себя о подоконник, сжимая пальцами бумажку с заметкой «Ст. 151 — крайняя необходимость = оправдание поцелуя???».       — Ч-что именно? — прошептал он, чувствуя, как буквы закона пляшут перед глазами.       — Нематериальные блага. — Тэхен вынул из кармана затертый черновик с аудитории. Сердечко в углу было обведено красной ручкой — как ошибка в контрольной работе. — Статья 150. Честь, достоинство, деловая репутация… — он прижал лист к груди Чонгука, где под тонкой тканью бешено стучало сердце. — И право на взаимность.       На столе завибрировал графический планшет. Анимированный Тэхен на экране наконец разорвал кодекс пополам, выпустив рой бабочек с цитатами из решений Верховного суда. Чонгук посмотрел на реального профессора — на его воротник с расстегнутой верхней пуговицей, на тень ресниц, падавшую на законспектированные полярности чувств.       — А если я… — он проглотил комок легальных терминов, застрявший в горле. — Если я предъявлю встречный иск? По статье 1102. О возврате неосновательного обогащения… в виде сорванных пар, украденных взглядов… — пальцы сами потянулись к Тэхеновому воротнику строгой процессуальной формы.       Тэхен поймал его запястье. Температура кожи нарушала все санитарные нормы. — Тогда придется применить статью 333. Сокращение неустойки… — его голос сорвался, когда большой палец Чонгука коснулся яремной ямки. — За несоразмерность наказания… степени вины…       Где-то за дверью Намджун заорал: «Да заткнитесь уже!», и они одновременно фыркнули. Смех вырвался, как заключенный из камеры-одиночки, разрушив последние баррикады из параграфов.       — Вы проиграли, — Чонгук приподнял подбородок, обнаружив, что профессорские губы гораздо ближе, чем в любом его порномультке. — В ст. 1103 сказано: приобретатель обязан возвратить неосновательно полученное… — он встал на цыпочки, сметая с подоконника пачку стикеров «Хочу его в ст. 209». — Даже если это… эм… эмоциональные дивиденды.       Тэхен сорвал с носа очки. Линзы упали на скетч «Преподаватель Ким в стиле ню с весами Фемиды», исказив перспективу. — Тогда по ст. 1109… — его дыхание смешалось с губами Чонгука, — …обязанность возврата не возникает, если к моменту иска…       — Если что? — шепнул Чонгук, кусая «а» в слове «иска», как в детстве грыз карандаши.       — Если истец добровольно… — Тэхен впился в его нижнюю губу, точно цитируя пункт о безвозмездных сделках.       — Я не сплю с преподавателями, — выпалил Чонгук, уставившись в пятно на рубашке Тэхена, похожее на след от кофе. — Это… профессиональная деформация. Типа трансфер…       — Трансмиссия, — автоматически поправил Тэхен, затем закатил глаза на собственную педантичность. — Черт. Я именно поэтому и пришел. Потому что когда ты плакал, я хотел не утешать, а… — он провел рукой по лицу, стирая маску преподавателя, — найти способ засунуть тебе в голову статьи о наследовании через поцелуй.       Чонгук замер, переваривая слова. Где-то на кухне звенела посуда — Намджун, судя по всему, решил отметить момент мытьем тарелок. Тэхен шагнул вперед, сократив расстояние до критического. Его палец дрожал, когда коснулся сердечка на экзаменационном черновике, торчащего из кармана Чонгука.       — Восемь очередей наследования, — начал он, голос вдруг ставший низким и вязким, как патока. — Первая — дети, супруг, родители. Вторая — братья, сестры, дедушки… — губы скользнули к виску, — Третья — дяди, тети… — поцелуй переместился к уголку рта, — Четвертая… прадеды… — дыхание смешалось, — Пятая… двоюродные… — ладонь легла на поясницу, прижимая к себе, — Шестая… троюродные… — язык обрисовал мочку уха, — Седьмая… пасынки… — зубы слегка защекотали шею, — Восьмая… государство…       Чонгук вскрикнул, когда Тэхен резко отстранился, вновь водружая на нос очки с видом человека, только что прочитавшего лекцию. Его губы блестели подобием невидимого глянца.       — Завтра в десять. Пересдача. — он повернулся к выходу, затем оглянулся через плечо. — И принеси тетрадь с рисунками. Для… углубленного изучения материальной базы.       Дверь захлопнулась. Чонгук медленно сполз по косяку, прикрыв лицо руками. Из кухни донеслось:       — Блядь, Юнги, они же спалят дом!       — Тише. Это называется «метод активного обучения».       — А если он завалит пересдачу?       — Тогда я лично научу его… восьмой очереди.       Чонгук фыркнул сквозь пальцы. Его сердце, похоже, нашло способ обойти закон о наследовании — оно уже полностью принадлежало человеку, который только что переписал все статьи его личного кодекса.       На полу замигал экран планшета. Анимационный Чонгук вскидывал руки, окруженный летающими сердечками с номерами статей. Настоящий же просто ухватился за плечи, обнаружив, что цитирование ГК наизусть — лучший афродизиак.       Гипсовая Венера упала, разбившись о том Уголовного права. Но ее улыбка осталась нетронутой — будто знала, что некоторые преступления стоят пожизненного заключения.