Плакса.

      На улице недавно наступивший май давно пропечённый стоит и душит все, кроме сирени. Яркой такой, что Ира каждый раз таскает ее себе и ставит на стол. Запах разносится по всей комнате и уже медленно въедается в ее обои и в ее волосы.       Кабинет прогрет до невозможности, а солнце отражается от всего, чего только лучи коснутся – невозможно. Ире учиться не хочется уже, но маме было обещано. Класс с каждым наступившим майским днем все меньше и меньше ходит в школу, будто через неделю Ира одна останется. Игнатенко за партой сидит и ручку катает по ее поверхности, из-за чего разносится скрежет неприятный. – Доброе утро. – аромат духов резко в нос бьет. Марьяна. Пришла пару месяцев назад и сразу же начала бесить Иру. Романова. Ее фамилия в голове Иры красным светом горит и тряпкой развевается. Такая правильная вся, у учителей любимицей стала на второй день, кажется. От нее пахнет всегда вишневыми сигаретами, которые иногда сменяются на шоколад, и духами дорогими. Вся дорогая слишком. – Доброе. – Ира сухо выплевывает слово и утыкается в окно. – Может, сходим покурим? – Игнатенко резко поворачивается, смотря на девушку с ахуем удивлением. Их разговоры на этом «добром» обычно заканчивались и разбавлялись лишь оскорблениями и колкостями, если у Иры вдруг не терялась ручка. Но лицо Марьяны как всегда будто каменное. Это не спокойствие – это отсутствие эмоций. – ну что? – щелчок перед глазами Иры. – Да, давай. – Что за дрянь у тебя? – Марьяна курит красиво, как в фильме. Длинная, тонкая с такими же сигаретами и пустым лицом. – Если это не ты, значит все нормально. – Ира курила, что придется. Желательно, чтобы с кофе и покрепче. Ее тело уже было пропитано этим тяжелым дымом, что ни одни духи не перебивали. – Ты всегда язва такая или по праздникам? – Сегодня день девяти жизней, вроде как, так что имею право. – Игнатенко к стенке прислонилась и смотрела сквозь дым на бездушное лицо. – Календарик ведешь? – в голосе, может, и была ухмылка, но на лице – нет. – Отвали.       Уроки шли медленнее с каждым днем. А дни тянулись, словно смола древесная. Прошло уже несколько дней, как Игнатенко бегает за школу с Романовой и на переменах иногда разговаривает даже с ней, отчего счастливой себя чувствует, а ощущение, что это все день один. Желания работать не было ни у кого, из-за чего учителя либо забивали, либо заваливали. Литература, которую Ира ненавидела всеми фибрами, выжимала последние соки, а тест по ней заставлял чуть ли не выть. Незаметно подвинутый листок с ответами вновь заставил Иру вскинуть бровь и посмотреть на Романову, которая даже не шевельнулась и смотрела в тетрадь. Без эмоций. Бесила. – Сегодня наши собираются у Димы, ты пойдешь? – Игнатенко шла рядом с Марьяной, что казалось ей странным, но, почему-то, правильным. – Да что мне там делать? Я же не ваша. – монотонность голоса в ней хотелось ускорить и поставить на 2х, как все, что слушает Ира. Вечно торопится и опаздывает. – Прекрати хуйню нести. Пойдешь? – Уговорила. – Марьяна даже не повернулась в ее сторону ни разу за диалог, пока Ира изучила уже ее полностью, кажется, пересчитав эти ебанные родинки. – Такая охуевшая всегда или только по праздникам? – Игнатенко максимально неестественным и писклявым голосом спародировала Романову. – Не, по праздникам. – Слабая улыбка.

«Ты выходишь?»

«Да» «А что ты спрашиваешь?»

«Вместе пойдем»

             Подъезд Марьяны отличается даже снаружи. И покрашен недавно, и кнопки тут светятся, и все работает, и свет там есть, и не несет оттуда. – Да я бы сама дошла. Благо знаю, где он живет. – длинные тонкие белоснежные пальцы держат длинную тонкую темно-коричневую сигарету. – Ты бы слиняла или не пришла вообще. – черные, будто смоль, сигареты, и дым такой же, как от пластика. – Не хочу это говорить, Ира, но ты права. – Романова, ты охуела? – Игнатенко остановилась и слабо толкнула в плечо девушку, будто бы в шутку, будто бы хотела коснуться. – А ты решила со мной подраться? –взгляд голубых сверху Иру задевал или обижал даже. – выше плеча не дотянешься? – Романова, блять! – наигранная и театральная обида, из-за которой Ира отвернулась и быстро пошла вперед. – в пруду тебя утоплю. – Помедленнее будь, муравей. – тонкие пальцы сжали плечо Игнатенко, заставив развернуться. Марьяна впервые улыбнулась, Ира впервые пропустила удар сердца. Впервые эта замедленная речь ее уши грела. – Игнатенко, ты зависаешь что-то часто, тебе не кажется? – Не высыпаюсь. – Ира отвернулась и пошла вперед, но уже чуть медленнее.       Пара стаканов какого-то дешевого алкоголя и Ира открыто рассматривает Марьяну, сидя в углу комнаты на полу, будто бы спрятавшись. – Ты чего на нее пялишься? – Влад ехидно улыбается, смотря на Иру. – Да что-то не рассмотрела за все время, хотя со мной сидит. – Ну ладно-ладно. – по-дружески бьет по плечу и уходит в компанию, пока Ира сидит одна. Романова сидела на диване со всеми и болтала, будто нет травли в ее сторону, будто чувства в ней есть, будто учится она с ними много лет. Ира удивлялась, но взгляд не переводила ни на кого другого.       Рассмотреть Марьяну хотелось изначально. Как только та вошла в класс под слова директрисы о том, что она теперь учится тут. Как только села рядом с ней. Как только духи ее приторные в нос ударили. И общаться с ней хотелось. Но Романова была выше даже ростом, не говоря о статусе. Молчаливая, спокойная, дочь богатеньких родителей. Куда Ире было до нее. Да и всему классу. – Одиннадцать лет учились без этой смерти и дальше бы учились. Приперлась. – Дима выплевывал каждое слово, не называя даже имени ее, лишь кличка – смерть. Белая, высокая, бесшумная. Всем она не нравилась искренне кроме Иры.       Марьяну это не трогало никак. Марьяна привыкла, что деньги покрывают любые нужды, даже если они в любви. Папа оплатит любой каприз, лишь бы она отвалила, мама даже пытаться не станет изображать любовь. Не верила Марьяна в чувства и эмоции. Плакала по ночам очень часто и кожу ее шрамы рваные покрывали, но не верила. В глазах этих древесно-карих она видела легкий просвет иногда, пока рот Иры не открывался. Ира не отталкивала, не брезговала, но и общаться она не желала. А Марьяна хотела какими-то шажками подобраться, ведь что-то эта мелкая выскочка цапнула где-то во внутреннем хламе чувств и эмоций, давно не работающих, в которых Марьяна даже не разбиралась уже. Марьяна чувствовала взгляд темных глаз на себе кожей, но не рисковала подходить, боялась спугнуть, оттолкнуть, не почувствовать эту смолу на себе никогда больше.              В комнате было душно и тесно, но так привычно для Марьяны. Тихая и спокойная девочка ночью постоянно не дома – постоянно в таких квартирах. Даже тут она уже не первый раз, ведь Дима – вечный тусовщик, а Марьяна вечно хочет забыться. Алкоголь дешевый ей не бьет по горлу, а по голове уж и подавно. Она пустым взглядом окидывает своих одноклассников, сталкиваясь с пустыми глазами Димы. – Как тебе с нами, Марьяночка? Корона наши потолки хрущёвок не задевает? – слова его плевком вылетали, но Марьяна лишь смотрела на него. Сквозь него. – Дима, закрой ебальник. – голос оттуда, куда Марьяна на самом деле смотрела – Ира встала рядом, хуй положив на приличия и прожигая Диму обжигающе-темными глазами, в которых были эмоции, в отличие от холодно-голубых. Романова встала резко и на кухню ушла, Ира дернулась, но за Марьяной уже ушла Вика. – Марьяш, ты в порядке? – Райдос тихо подошла сзади. – В полном, а что? Я покурить вышла, сейчас приду, все хорошо. – тон слегка изменился, чтобы успокоить девушку, но та отступать не собиралась, подходя ближе, осваиваясь в новой комнате. – Вик, тебе русским языком сказали? Свали. – Ира – как торнадо. Придет, разнесет, победит, принесет жертв. И чувства ее такие же. В Ире их буря, в Марьяне их нет. – Опасно с тобой. – Очередная затяжка, от которой лицо Марьяны озаряется светом тусклым-тусклым, такой же внутри у нее слабо горит, когда встречается лед с огнем. – А с тобой прекрасно. – на столе сидит нагло и пялится. Из рук аккуратно сигарету берет и затягивается. К губам приближается и выдыхает дым в приоткрытый рот, вталкивая себя и чувства свои пьяные в легкие куда-то. – ты тоже гадость куришь, Романова. Марьяна бровь поднимает, рот в ухмылке кривя, и смеется. Громко и погранично с истерикой смеется, утыкаясь в плечо. – Я учту и поменяю сигареты. – и лед будто бы тает. Будто бы откалывается. Но кусок льда этого Иру потопит, будто бы Титаник. – а ты сиренью пахнешь, Игнатенко. – и в глаза смотрит темные-темные, которые сливаются с мраком в комнате и за окном, но блестят ярко-ярко. – А ты вишней пропахла до костей уже. – Ира очертила пальцами скулы девушки, сжимая тонкими пальцами подбородок, и чуть приблизилась, дабы видеть в глазах отражение свое глупое.       Марьяна на удивление не пахла вишней. Марьяна дождем пахла, да цветением весенним. Она вся весенней была. Лишь глаза ее – лед антарктический.       Романова провела невесомо по бедру Игнатенко, отчего та сжаться хотела, но Марьяна, достав сигарету из ее пачки, закурила. – Будем теперь твою дрянь курить. – Ира сморщилась от дыма, который разъедал глаза. Казалось, что это дым, а не глаза напротив. Не ее взгляд тяжелый, который заставляет трескаться и сгорать все внутри.       Тонкие пальцы сжали шею Иры и расстояние между девушками превратилось в ничто, ведь даже дым сигаретный не выходил за пределы их близости. Ира лицо рассматривала бледное, опуская глаза на пухлые губы, в которых так правильно была зажата ее сигарета. – Целуй уже, Игнатенко. – смешок. Ира смотрит и не понимает. Алкоголь в крови резко кипит, а глаза голубые покрываются будто льдом еще сверху. Аккуратное, смазанное касание и Ира толкает в плечи Марьяну, уходя из комнаты. – Глупая. – последние завитки дыма просочились в окно. – Проводишь до падика? – Марьяна шла чуть сзади, ведь догнать Иру казалось нереальным. – Сама не дойдешь? – хриплый голос иногда резал нежный слух Романовой. – А я не хочу одна, Ир. – Для Игнатенко, казалось бы, просто слова, для Марьяны – трещина где-то в районе сплетения. Она всегда хочет быть одна. Даже живет она одна. А для Иры свет яркий разгорается сильнее. И тряпка красная ярче-ярче становится. Разворачивается к Романовой, в глаза смотрит, пытаясь вплавиться. Или сплавить льды ее, превратив голубизну в небо весеннее. Ей бы больше подошло. – Ну целуй уже, Романова. – криво ухмыляется, максимально понизив голос, казалось бы, в эротично-пошлую интонацию пытаясь. – А если сбежишь? – слова Марьяны были сказаны в пустоту, ведь Ира решила, что вплавить свои губы в ее – идея хорошая. Ира целовала хаотично и грубо, языком проталкиваясь сквозь губы пухлые, не давая даже шанса ее выиграть.       Марьяна дышала часто и глубоко, так и не отстранившись, прямо в губы Ире, отчего ток проходил по телу, разрядами скапливаясь внизу живота. Ира перешла на шею и быстро-быстро поцелуями мелкими считала родинки. – Пойдем ко мне, Ир? – взгляд больших карих и тихий кивок.       Свет на кухне тусклый и слабый, а за окном шум ночной и запах сырости. Ира сидит на столе и курит, отчего у Марьяны дежавю и картинка в голове первого недопоцелуя. – Иди ко мне. – мягко и пушисто Ира зовет к себе, а Романова тает под хрипотцой этой горячей и обжигающей. Под взглядом этим раскаленным. И идет. И целует вновь. Тонкими пальцами проникает под футболку, ребра царапая, и прижимает к себе, пытаясь слиться воедино. Губами смазано дорожку к уху проводит, кусая и шепча что-то неразборчивое, что до Иры не доходит никак. Ремень громко расстегивает и джинсы спускает, откидывая куда-то в сторону, пока Игнатенко волосы ее сжимает, к себе пытается придвинуть. Футболка оказывается там же, где и джинсы, а губы Романовой нагло и по-хозяйски скользят по телу Иры, заставляя вздрагивать и дышать громко и рвано. Пальцы тонкие на бедрах, со звоном обжигая кожу, поднимаются к краю ткани, оттягивая и снимая. Марьяна вновь к шее губами льнет, отчего Ира дрожит и бедра сводит, кои наглой рукой держат с силой. Дыхание громкое и частое Марьяна затыкает влажным, напористым и грубым поцелуем, языком задевая язык Иры, даже тут одерживая первенство. Пальцы холодные создают контраст дикий и Ира готова сойти с ума, когда внутри их чувствует толчками слабыми и медленными. Хочется просить, но лишь стоны в губы пухлые и такие же холодные летят. Лишь следы от ногтей черных остаются на спине и засосы сине-багровые на шее и тонких ключицах, которые обрезать могут, кажется.       Впопыхах засосы замазанные видно все равно, что вызывает взгляды косые от одноклассников. Следы красные на белой-белой коже так правильно контрастно выглядят, но Ира готова лишь пересчитывать их, смотря иногда на Романову. Будто бы считая трофеи свои, победы. – Встретимся вечером? – медово-чайные глаза все же пытаются лед растопить, но получается лишь топить. У Марьяны получается. У Иры получается нихуя. – Адрес знаешь. – Холод романовой ничем не выгреть, не выгнать. Вокруг стена ледяная, засосами которую рассосать невозможно.       Ира в холоде умирала, но обжигалась каждый раз. В руки ледяные шла и грелась в них, таяла. В глаза ледяные смотрела, небо пытаясь увидеть, но видела лишь океан бездонный и холодный. В котором утонешь. – Марьяш, – Ира об кружку горячую руки жгла, но тепло в этой квартире получить по-другому никак. – Фу, Ир. Не называй меня так. – Марьяна лицо скривила и на Иру посмотрела косо-похуистично. – будто у нас конфетно-букетный в отношениях, ну. Игнатенко голову опустила, трещины в дереве стола считая. Считать Ира любила. Считала в уме, считала родинки ее, засосы пересчитывала и считала, что ее любят. Хоть чуть-чуть. Что в зиме этой вечной март, хоть грязный, но наступил. – Опасно с тобой, Марьян. – голос низкий, хриплый, но уже с разочарованием вселенским, без пошлости. – Ты же говорила, что прекрасно. – в окно смотрит, слова будто выкидывая, а в глазах не отражается даже ничего. Губы пухлые хочется впечатать в свои и по стене Марьяну размазать тут. – Опасно в любовь с тобой играть. – пытается уловить хоть эмоцию, хоть какой-то взгляд в свою сторону. – А мне нравится. – и все тщетно.       Ире забыть ее хотелось, но она бы лишь второй раз утонула и замерзла. Возможно, что сильнее еще.

«Марьян»

«главная ошибка моя»

«Люблю»

«Два часа ночи, ложись спать.»       И кровь закипает. и хочется с ума сойти, но Ира уже. Льдом изрезала душу себе в кровь и выбросила.              Марьяна готова была ради нее согрешить и в аду печься до конца жизни за это «люблю», но лишь смотрела взглядом пустым из-под ресниц и губами ледяными касалась ее щеки.       В Ире эмоций и любви торнадо, в Марьяне океан бедствий и горя. Ира любит, Марьяна ради этого сатану самого свергнет и в подъезд к Игнатенко на коврик положит.              Марьяна любовь знает лишь из-за Игнатенко этой. Лишь ее глаза темные в памяти знаком каким-то остались. Лишь ее хотелось спрятать и целоваться с ней до утра. Марьяна не знала, как испытывать любовь, но знала что любовь – Это Ира. Марьяна не знала, что такое любить, но знала, что Ира – ебучее торнадо, которое ей необходимо просто.       Ира любила. Тонула в холоде этом, обжигалась, но прийти готова была всегда, потому что любила. Сердце Иры большое и теплое, в Марьяне – льда кусок. Ира любит горячо и ревностно, Марьяна – не любит, но ревностно и по-собственнически.

«Приедь, Ир»

«Два часа ночи.»

«Я вызвала тебе такси»

Чай наливает ее любимый и ждет, волнуясь. Понимает, что не отпустит больше. Марьяна не любила никогда, но здесь потонула полностью.