Лечевцы

      Мне было в ту пору около 20 лет. Я был молод, весел, хорош собой и, разумеется, влюблен. Возлюбленной моей стала подруга моей сестры Регины. Звали ее Дора. Обе девушки — и сестра моя, и моя возлюбленная — горячо исповедовали веру в Леча. Формально и я, как и большинство марувианцев, был лечевцем, но меня сильно тянуло к более светлым и добрым богам Каринтии — Лэну Светлому или к Христу. Мне было всё равно. К Лечу я относился с некоторой опаской, особенно после того, как стал побольше узнавать о тайных мистических ритуалах и жертвоприношениях. Однако Регина и Дора не только не разделяли моих опасений, они еще и посещали самые опасные собрания, на которых жрец-медиум вызывал самого бога при помощи костра и черного зеркала, с помощью специальных молитв, заговоров и жертвоприношений. Являвшийся своим верным Леч время от времени выбирал себе любовницу на ночь из числа добровольцев, которые неизменно находились среди присутствующих, и их с торжественным пением и молитвами жрец провожал в специально подготовленный для этого в храме покой. Верные, оставшиеся в храме молиться и бдеть ночью, могли слышать сладострастные воздыхания, стоны и крики удовольствия выбранной девушки, но наутро девушку находили мертвой. Либо в таком состоянии, что она в мучениях умирала в течение нескольких дней, правда, ни о чем не жалея. Я никогда этих девушек после ночи с божеством не видел до определенного момента, но говорили, что кожа их выглядела так, словно их медленно и жестоко жгли огнем. Не даром же один из главных эпитетов Леча — Огонь Всепожирающий. (Мне рассказывали, что в более древние времена Лечу отдавали не добровольцев, а пленниц. И в покое слышались не стоны сладострастия, а крики боли, а наутро находили вместо жертвы чаще всего лишь горстку пепла или в лучшем случае — обугленный скелет).       Моя возлюбленная Дора, к несчастью для меня, любила Леча сильно больше, чем меня. Не просто любила — она была в него влюблена, как кошка, со всей одержимостью и страстью, какой было можно ожидать от юной девушки! И хоть это вызывало во мне крайнее неудовольствие, ревность и откровенный страх за нее, она раз за разом вызывалась добровольцем — но бог никогда не выбирал ее.       Я не посещал эти собрания, чурался их. До тех пор, пока однажды Регина не вернулась с собрания и с восторгом не сообщила мне, что сегодня Леч выбрал Дору.       — Как это случилось?! — вскричал я вне себя от ужаса.       Регина объяснила: Дора пала ниц пред алтарем и так лежала, пока вышедший из темного зеркала образ бога не прошел мимо нее, как обычно, даже не глянув в ее сторону. Тем бы всё и кончилось, но на сей раз Дора вскочила и буквально припала к ногам божества, умоляя его выбрать ее. Он произнес что-то вроде: «Я хотел, чтобы ты жила — но если ты настаиваешь…» И вот уже их с песнями препроводили в отдельный покой.       …Я помчался к храму со всей быстротой, какой только мог, чуть до смерти не загнав свою лошадь. Жрец на удивление не стал сопротивляться и впустил меня внутрь того самого покоя. Дора лежала на ложе, полузакатив глаза. Вся её кожа выглядела так, словно она перенесла пожар. Я простер к ней руки, но она тихо простонала:       — Нет, Рекс, не прикасайся ко мне… Больно, слишком больно…       Затем она вздохнула, закрыв глаза, по телу ее прошла легкая дрожь. Дора умерла.       … Несколько дней я сидел затворником дома, и во мне боролись сильные и мучительные чувства — невыразимое горе, неизъяснимый ужас и неистовое желание поквитаться с Лечем или хотя бы увидеть его и сказать ему в лицо всё, что я о нем думаю (а ничего хорошего я о нем не думал). Когда последнее чувство во мне нахлынуло с такой силой, что затмило два предыдущих, я уговорил Регину отвести меня на то собрание, где вновь будет вызвано это неистовое и жестокое божество.       …И вот миг настал. Жрец начал бормотать молитвы на древнем марувианском языке, бросил щепоть освященной соли и трав в костер, который полыхал, отражаясь в вогнутом, непроницаемом черном зеркале. Поверхность зеркала задымилась, и в первый ряд вышли девушки-добровольцы. Они простерлись ниц перед зеркалом. И тут я наконец увидел Леча.       Он стоял, оставив за спиной и зеркало, и костер, и теперь его было очень хорошо видно. Длинные черные кудри его не лежали на спине, а струились над головой и во все стороны, словно их обдувал невидимый ветер, в черных глазах плясали непонятные оранжевые огоньки. Между рядами верных он шел медленно, грациозной и совершенно нечеловеческой походкой. Открытое молодое лицо бога можно было бы назвать красивым, если бы оно не было таким страшным, если бы в глазах не светилась неутолимая жажда, ненасытное желание. Он обвел взором добровольцев, как вдруг Регина бросилась на колени перед ним и, медленно шагнув к ней, он…       Мне показалось, что он вот-вот выберет мою сестру! Я уже лишился Доры и никак не мог потерять еще и Регину. Это было выше моих сил! Я вскочил, превозмогая ужас, и одним прыжком оказался возле божества, загородив Регину собой.       — Не смей! Не трогай ее! — крикнул я. — Подлый убийца и насильник!       …Леч медленно перевел взгляд на меня. И только тут я ощутил, что стоять рядом с ним было невероятно жарко, как будто я стою возле раскаленной добела печи или костра до неба высотой. На лице моем выступил пот.       Я услышал голос Леча, который произнес жестко, как удар хлыста:       — Как ты смеешь так со мной разговаривать?       Голос у него был необычный. Я ожидал какого угодно голоса, от прекраснейшего мужского баритона до свирепого звериного рычания, но только не такого — голос Леча напоминал гул… жуткий гул огня во время неистового пожара, когда горят дома и леса. В нем вспыхивали сполохи и трещали дрова, пожираемые пламенем. Оттолкнув Регину к стене, я непроизвольно начал отходить назад, к другой стене. Он сделал шаг в мою сторону, еще один и еще. Он приближался, обжигая и ужасая меня одним только своим присутствием и своим голосом!       — Как ты смеешь указывать мне, кого мне выбирать, а кого нет? — продолжал гудеть возле меня голос огненного бога. — Или разве ты хочешь сам удостоиться чести быть избранным мною и заменить свою сестру?..       — Нет, нет!.. — закричал я, потому что такого вопроса никак не ожидал, и в этот момент ужас во мне затмил все остальные чувства. — Ты не можешь… выбрать не добровольца, нет! Те древние времена давно прошли! Выбирай, кого хочешь, но не меня и не мою сестру!       Я резко подался назад и уперся спиной в стену. Дальше отступать было уже некуда. Однако Леч внезапно остановился, и я услышал его жуткий и красивый одновременно звенящий смех.       — Прощаю тебе твою дерзость, — ответил он, — если встанешь на колени и поклонишься мне. Поклянешься быть моим рабом навеки вечные, принадлежать душой и телом только мне.       Я медлил, колебался, я никак не мог решиться сделать то, что он хотел от меня, потому что боялся его больше всего на свете и никак не хотел связать свою жизнь с ним навеки вечные. Мои колебания, кажется, привели его в бешенство. Он шагнул ко мне, не оставив между нами свободного пространства — и пот потек с меня ручьями.       -… Или я сделаю тебя своим, и ты умрешь от боли, прямо здесь и сейчас, — зловеще прошептал Леч мне прямо в лицо и, не успел я крикнуть: «Не прикасайся ко мне!», ибо более всего на свете боялся его прикосновения, как его рука с длинными аристократически красивыми пальцами легла мне на плечо. Я почувствовал, как от легчайшего его прикосновения загорелась моя одежда, тая на мне, точно бумага, брошенная в костер. Его ладонь на моем плече обжигала так, что я закричал от боли, не в силах вынести этого, а вторая рука его уже схватила меня за волосы, оттягивая мою голову назад — и я почувствовал, как горят мои волосы…       …Наверное, я бы расстался тогда с жизнью, если бы смутно не услышал за дверью окрик: «Откройте именем короля!»       Леч исчез, затмилось черное зеркало, костер у алтаря погас, когда в дверь вломились инквизиторы, и я, в обугленной полусгоревшей одежде, с сожженными волосами и страшным ожогом на правом плече, упал прямо на руки первого же вошедшего инквизитора.       Это были христиане и светлые лэниты. Те, кто борются с культом Леча среди марувианцев. У христиан лица были печальные и мрачные, у лэнитов на губах играли насмешливые ухмылки.       — Задумал покончить с собой самосожжением, красавчик?.. — усмехаясь, сказал мне один из них. — Иногда я думаю, что самая худшая казнь, которую вы, лечевцы, заслуживаете — это всего лишь предоставить вас всецело вашему так называемому богу!