Паразиты

      Ты медленно начинаешь осознавать, что смотришь вниз на лежащее в снегу собственное тело.       Очевидно, очередные галлюцинации. Неважно, насколько реальным ощущается этот бестелесный опыт: ты проглотил что-то, что тебе на самом деле не следовало есть, вот и всё. Неважно, сколько раз тебе казалось, что ты умер, неважно, насколько отчётливо ты помнишь каждый свой последний вздох — это всё нереально, ведь после смерти нет ничего. Такой вещи, как призраков, не существует. Такой вещи, как души, не существует. Такой вещи, как…       В следующее мгновение ты лежишь на траве в окружении цветов. В воздухе нет ни малейшего намёка на зиму.

***

      Ты делаешь всё возможное, чтобы не смотреть ни на изуродованный труп у своих ног, ни на призрака, парящего перед тобой, пока сам ты готовишь экстренное лекарство.       Ты стараешься не думать о том, что это лекарство собой представляет, однако руками ты яростно обматываешь травой паучью железу. Всё это противоречит всякой логике и здравому смыслу, и поэтому, стоит тебе задуматься, как ты тут же остановишься, и тогда Уиллоу…       Она уже мертва.       Тебе не нужно было проверять пульс. Зачем ты вообще проверил пульс? Когда ты, наконец, научишься оставлять всё как есть?       Заправить сердце — всё равно что получить удар ножом. Но это едва ли имеет значение, потому как несколько мгновений спустя Уиллоу стоит перед тобой живая и здоровая, с бьющимся органом в груди. Ужасное зрелище, свидетелем которого ты стал, превратилось за её спиной в груду костей.       — Чёрт. Было больно, — Уиллоу разминает шею, а затем кивает тебе. — Спасибо.       Ты киваешь в ответ, но твоё облегчение омрачает страх от внезапного осознания того, что, несмотря на твою убеждённость в превосходстве науки над всем, вероятно, есть шанс, что всё, что ты знаешь о смерти, — неверно.

***

      — Чего Они хотят от нас?       Тебе требуется мгновение понять, что ты произнёс это вслух. Ты отводишь взгляд от палатки, что чинишь: шьёшь и накладываешь заплатки — твои руки знают, что делать, без лишнего надзора — и вместо этого смотришь на костёр, который сегодня разведён больше для тепла, чем для света.       Максвелл одаривает тебя взглядом, каким обычно смотрит, когда ты задаёшь подобные вопросы, — своего рода насмешка, будто он не может поверить, что теперь зависит от тебя в плане выживания. Наконец, он обращает внимание на полную луну, которая, как сам мужчина утверждает, вовсе не является таковой.       — Если бы я знал, приятель, думаешь, я бы уже не отдал Им это?

***

      Как только ты устраиваешь костёр и таким образом защищаешься от ночи, то с отточенными движениями начинаешь потрошить пойманную некоторое время назад рыбу. В который раз ты уже занимаешься подобным? Сколько тебе уже лет? Какой сейчас год? Как долго ты ещё будешь заключён в ловушку?       И мысли, и руки замирают, когда ты снимаешь с рыбы чешую и видишь, что скрывается под ней.       Масса извивающихся белых червей копошится вместо плоти.       Ты в испуге роняешь нож и отступаешь. Обнажившиеся черви медленно начинают выползать из испорченной рыбы, являя ещё больше себе подобных. Было ясно, что твой предполагаемый ужин уже давным-давно съеден.       Несмотря на волну тошноты, что мешает тебе поднять копьё и сделать всё возможное, чтобы рыба и паразиты оказались в огне до того, как черви успеют разбежаться, каждая часть тебя хладнокровно задаётся вопросом, как тебе вообще удалось поймать на крючок нечто, очевидно, давно мёртвое.

***

      Ты прекращаешь на мгновение шить и поднимаешь иглу, рассматривая её получше при пламени. Она плотная — какой и должна быть, чтобы успешно прокалывать водонепроницаемую ткань — и её кончик поблескивает в ложном лунном свете.       Ты, не задумываясь, укалываешь ею палец, а затем сжимаешь кожу, всё ещё морщась от жжения. Ты изучаешь единственную вытекающую из ранки каплю крови.       Действительно ли кровь всё ещё настоящая, спрашиваешь себя ты.       — Я думаю, Они — грибы.       В кои-то веки взгляд, который бросает на тебя Максвелл, менее надменный и более сбитый с толку.       — Что?       — Есть один вид тропических грибов… — ты щёлкаешь пальцами, изо всех сил пытаясь вспомнить детали, поведанные Уикерботтом во время одной из долгих бессонных ночей, проведённой вместе за костром. — Да, Кордицепс однобокий. Такие грибы заражают муравьёв и переиначивают их мозг таким образом, что те покидают свои гнёзда и прицепляются к листьям, оставаясь на них, пока не умрут. Вот так они и распространяют свои споры.       По выражению лица Максвелла становится понятно, что мужчина считает, что ты сошёл с ума. Как будто ему судить об этом.       — Только подумай, — жестикулируя, ты понимаешь, что каким-то образом потерял иглу, но сейчас это неважно. — Они заразили нас и изменили работу нашего тела и разума. Вот почему кажется, что мы никогда не умираем! Мы способны выдерживать то, чего не смог бы ни один нормальный человек! Каждая из наших предполагаемых смертей была галлюцинацией, вызванной мозговыми паразитами! Им нужно сохранить нам, носителям, жизнь, чтобы они могли распространиться по…       Что ж. В твоей теории появляется несостыковка. Ты считаешь, что они намерены распространиться по Старому Свету, однако, они, кажется, вполне довольствуются тем, что удерживают жертв в ловушке в Константе.       — Я скажу тебе вот что, — медленно начинает Максвелл. — Твоя теория сугубо фантастическая.       — Им точно что-то от нас нужно.       — Вне всяких сомнений, да.       — И… — ты вздрагиваешь, сам того не желая. Уколотое место на твоём пальце начинает пульсировать. — Я помню, каково это — сидеть на троне, — к собственному счастью, ты забыл большую часть, но впечатление от того, как ты задыхаешься от забивающих твои вены теней, никогда тебя не покинет. — Если они могут использовать нас так…       — И это по-твоему мнению делает их грибами? — взгляд, которым одаривает тебя Максвелл, исключительно холоден. — Тебе следует держать свои нелепые мысли при себе.       Ты замолкаешь и тут же решаешь, что будешь глух ко всему, что говорит тебе Максвелл, по крайней мере, неделю.       И всё же. Желает мужчина слушать или нет, ты не можешь отвести взгляда от того, что когда-то считал луной, и предаёшься раздумьям. У всего должна быть какая бы то ни было цель. Если ты продолжишь об этом размышлять, то в конце концов найдёшь ответ.       — Если луна здесь на самом деле вовсе не луна, — наконец произносишь ты, и слова вновь вылетают сами собой, — то что тогда солнце?       Максвелл ничего не говорит в ответ. Он лишь слегка ёрзает на месте и хмуро смотрит в небо, словно надеясь каким-то образом разглядеть солнце за жутким голубым сиянием чудовища, затаившегося прямо над вами.