Жребий брошен.

      Луна смотрит пристально. Внимательно. Любопытно. Удивлённо. Ненавистно.       Будто бы совершенно не знает потребности человека в личном пространстве. В таком простом желании интимной атмосферы, где остаёшься лишь ты и твои мысли. Мысли, которые окутывают. Мысли, которые поглощают. Мысли, которые спасают.       Какие же мысли у него?       Стыдно. Очень стыдно за этот поступок. Но не ему, лишь его родителям. Может, они и позвали Госпожу Луну, стараясь призвать своего сына к ответственности? Запереть в комнате, забрать развлекательные книги, чтобы он ни в коем случае даже не подумал спрятаться от серьёзного разговора с Луной под её опаляющим взором в выдуманном мире фантазии и радости.       В комнате за стеной спит Омори. Прижимается к подушке, кутается в плед. А может, и не спит. Быть может, Луиза, эта его любимая нянечка, помогает малышу надеть ночную рубаху под шелковистое причитание керосиновой настольной лампы. Ругает его старшего брата, охает и ахает, то ли сочувствует, то ли осуждает. А Омори лишь молча слушает - он такой всегда - и понимает, что имя ласковое брата должно меняться с его местами.       По крайней мере, Санни надеется, что понимает. Проводит взглядом по покоям, словно бы в отчаянной попытке зацепиться за любое занятие, где Луна не посмотрит так осуждающе. Но выделяется лишь опустевшая полка книг. Среди дозволенного, того, что не испортит балованного мальчика сильнее, совсем немного книг. Библия, запрятавшаяся за потертой и где-то даже поцарапанной кожаной обложкой, молитвенник в строгой чёрной обложке, отметившийся лишь скромным крестом на корешке - строгость, присущая всей религии, медицинский анатомический атлас, старый настолько, что кажется ещё отче учился по нему, и ряд неброских книжечек, дозволенных до нахождения в комнате юного врача, с названиями настолько сложными и долгими, что в глазах мутило от попытки прочитать, а то и звучить их.       Ночь несёт с собой день следующий, воскресенье. Интересно, возьмут ли провинившегося с собой в храм? Или же наказание не дрогнет даже перед Ликом Божьим?       Но перед отцовским рассыпется на осколки меньшие, чем стеклянная пыль. Ведь станут защитой в случае ином, а это ещё хуже. "Основы патологии и терапии Сифилиса" сжигает осуждением с прикроватной тумбы. Конечно, в понедельник отец обещал наследнику экзамен по злополучной теме. По этим отвратнейшим четырём латинским буквам. Ведь далее старательного рисунка автора книги, в котором отразилась вся жестокость и хладность медицины перед болью, от впадающего лица, ломающегося подобно жизни человека, Санни прочитать не смог. И не будет. Не хочет, не обязан, не должен. Не желает узнавать то, что ненавидит в этом поместье. В этой семье. В этом глупейшем мире.       Из-за двери слышится стук. Не уж-то милейший брат стал постигать основы какого-никакого этикета, бывший ранее таким безнадёжным во всём, что касалось хоть какой-то составляющей адекватного англичанина?       -Прошу, - спокойно, не напрягая голоса, ведь Омори и так вслушивается в любой шорох там, за дверью, протягивает Санни. Лениво, аристократично скучающе поднимает глаза на дверь. Но ответом ему тишина, прерванная повторным стуком, настойчивым и уже чуть более уверенным.       Громко выдохнув - ведь вздыхать и по-страдальчески стонать неприлично, недопустимо в любом случае - Санни резким, даже, пожалуй, слишком, движением поднялся с кресла, оставив читаемую книгу раскрытой на столе. Уверенно проследовал к двери, заключая вскипающее раздражение в излишне быстрые движения. Раскрыл дверь, уже готовый обратиться к непонятливому братику, рассказать ему важность уединения при учёбе и великое неприличие такой хамской наглости.       -Господин Эллиотсон, пришло письмо на ваше имя, - молоденькая служанка стояла перед ним, опустив глаза в пол и протягивая принесённый конверт. Сразу же молодой господин сменился в лице: покорно принял отправление и ещё раз осмотрел девушку.       Несчастная душенька, молоденькая девушка, нанятая гувернанткой младшему брату. Не она первая, не она последняя, кто вынужден терпеть этого несносного подростка, изводящего всех новых нянечек и гувернанток, нанимаемых ему с момента ухода Луизы на пенсию. Когда же и эта служанка решит сбежать из дома Эллиотсонов в отчий дом? В свои трущобы, где они и призваны обитать по всей своей жизни.       Аж тошнота берёт.       -Благодарю. Вы свободны, дорогая.       Прозрачные капли стекают вниз по руке. Будто прожигают себе путь на белой изнеженной коже аристократа. А может, и правда плавят сахар его тела, так привыкшего к дорогам винам. Собираются дражайшими камнями на самых кончиках пальцев -и где же его родные перчатки, приятнее, чем собственная кожа? - и обращаются в ценные сапфира цвета водной глади камерного прудика. Гранится прямо на воздухе, сухом и жёстком, дыхании промышленного переворота. И сразу рвутся вниз непризнанным поэтом. Ударяются о холодный кафель и бьются на миллионы рубинов цвета крови. Острых, как лезвие наученного убийцы. Не бутылочное ли стекло создало это прекрасное шоу света?       Санни отшатывается. Смотрит перед собой, наблюдает, как под ногами растекается лужа. Лужа пресной воды. Чувствует, как страх казит лицо, как рёбра, готовые вот-вот не выдержать обезумевшие лёгкие, трескаются по своей длине. Но не может же врач поверить, что собственное дыхание крошит грудную клетку. Как и ещё горячая кровь не может в единое мгновение превратиться в воду.        Поднимает глаза на зеркало и видит - о ужас - одичавший взгляд зверя пред ликом огня. Ну что за вздор! Подходит ближе, споласкивает руки в кувшине чистой воды, будто в попытке убедиться, что на них больше точно не окажется крови. И омывает лицо, тщательно вычищая видение.       -Помилуй Боже, не мог же я так сильно переутомиться за столь краткое время! - вскрикивает совсем бескультурно и тут же слышит, как эти звуки возвращаются ему вслед упрёком от стен: "Да где же твоё спокойствие джентльмена?!". И Санни стыдно. Поджимает губы, хмурит брови. И смотрит как-то зло в сторону выхода. - Точно, Омори. Этот ребёнок будто намеренно доводит меня до нервного расстройства. Больше некому. Негодник.       Тени ползут по полу, забиваются в углы и смотрят на окружающий мир злобно. Все тени одинаковы, все тени стремятся к единству лишь чтобы сам ты никогда не узнал, какая из них правда прячет за собой что-то, а какая просто отпугивает тебя. Но в руках Санни свеча, что танцует удивительный танец. Завораживает тени, не позволяет оторвать им взгляда, а вместе с тем и рассеивая попавшийся на своём любопытстве ужас.       Половицы болезненно стонут под весом идущего. Кажется, будто всё в этом доме уснуло, даже само время. Но зима обманчива, спускает сумерки рано, а сон наводит как обычно. И лишь маленькие дети, засчёт своей притягательной наивности, ведутся на эти уловки, пока не вырастут. Интересно, достаточно ли инфантильности переполняет Омори, чтобы пребывать при царствовании Морфея в столь ранний час? Но зачем же мысли в который раз возвращаются к брату? Санни падает на свою кровать, заблаговременно оставив свечу на тумбе. Усталость подобно льду в тепле плавится, стекает с расслабленных мышц и собирается где-то совсем внизу, под кроватью, а может и в гостиной этажом ниже, где уже не побеспокоит хозяина в прошлом.       Тик-так... Монотонный гул часов приносит странное удовольствие. Как заворожённый, Санни вслушивается в него и будто поддаётся гипнозу, уходя всё дальше и дальше от тяжкой реальности в мир блаженных грёз. И всё же хватается за остатки самоконтроля, отводит прикрытые глаза от циферблата, фокусируясь на том, что так заманчиво выхватывает пламя успокоившейся свечи.       Точно, письмо!       Поднимается с кровати с некоторым болезненно-бессильным стоном-вздохом - кажется, после тяжкого дня нет желания даже прикрывать свой лик маской джентльмена. Особенно наедине с Госпожой Луной, видевшей больше любого другого. Видевшей слишком много.       Санни зло косится на окно, что сейчас занавешено шторами - будь Луна человеком, уже давно бы лежала обескровленной, да только до бездушного светила не достать даже с крыши.       Вспоминает об отправлении. Достаёт небольшой кинжал из под подушки и немного небрежно вскрывает край конверта и вызволяет желаемое.       "С трепетным ожиданием, Роберт Хадсон" - вот, что вульгарно красовалось в конце письма. Дядюшка никогда не умел подбирать слов, к этому Санни привыкнуть уже успел.       "С верной надежной и искренней радостью", "в последнюю неделю сего месяца", "приму за честь ваше появление на моём вечере". Пробежать глазами достаточно, чтобы понять главный смысл. Где-то между строк о проказе среди слуг, о восхищении искусством медицины, особенно в исполнении Санни, пару слов и о "других не менее ожидаемых гостях". От излишней лести сладит во рту и сахарный песок аристократ запивает стаканом воды, что на ночь.       Сначала хотелось отказать. Сослаться на хворь у матушки или изобрести что-то иное, не менее уважительное. Можно вовсе молча отказать. Но образ домика в отдалении от различных городов, не говоря уже о Лондоне, рисуется в голове слишком привлекательной картинкой. Дядюшка Хадсон всегда отличался излишним стремлением к неясному Санни отшельничеству, отчего у многих сослуживцев генерал в прошлом прослыл обезумевшим от внезапно щедрого наследства мужчиной. Особенно после постройки этого особняка, где теперь изредка проводятся званые вечера в несколько ночей для родственников.       Свежий воздух и хотя бы временное спасение от прожигающей рутины учёбы, сменяющейся лишь практикой да молитвами должна пойти на пользу профилактике нервных расстройств, не так ли?