будь со мной

Когда Илья заперся в ванной, все вдруг разбилось как та чашка на кухне, что выпала из рук Ильи. Сладкие мечты, счастье, радость, надежда, иллюзия, что все хорошо, ценность, принцип, отношения, смысл жизни, любовь — всё это разрушилось, раскололось на тысячи и миллиарды острых бесчисленных осколков, что с особой острой и отборной болью вонзились в большое доброе сердце одного парня, что так любил отдавал себя одной деве, которая была для него всем и тем же самым смыслом жизни после всего того, что он пережил, — потому что это было единственным, что он имел, держал, ценил, оберегал из всех сил. Это было спасением его жалкой и опечаленной потерянной жизни, что скрыло одеяло под названием «Одиночество» — страх, от которого была одна спасательная шлюпка в этом огромном океане из пучины боли и страданий. И даже оно теперь ускользнуло и отдалось другому, оставляя старое — Илью — позади. Он повернулся и сполз вниз по двери, цепко и беспомощно хватаясь за самого себя, сжимая в пальцах ткань, пока внутри он разрывался на части от безмерных горечи и обиды, печали и гнева, от убийственной вины, пока по ту сторону кто-то в отчаянии стучит по двери своими нежными светлыми хрупкими кулачками. И Илья знает, кто это; знает, почему она стучит; знает, чего она хочет; знает, что ею движет. Но он ни за что уже не откроет. Никогда и ни за какие обещания. Потому что это уже не его руки. Это не его Лера. Это не его любовь. Это уже не его. Это чужое. — Илья, пожалуйста, открой! Выслушай меня! Я могу все объяснить! — чуть ли не на крик срывается девушка в панике. Ее голос дрожит, слышно, как она сдерживает слезы и как горечь терзает ее горло, как через отрицание просачивается осознание и ужас. — Илья, прошу! И тут всхлип. Еще и еще. Другой за другим всхлип вырываются наружу и мольбы раздаются по ту сторону, пока оглушающая тишина из ванной ясно дает понять, что ей уже никто не откроет; что это бессмысленно и ответа не последует, даже малейшего. И в этот момент девушка сдается. Она протяжно тянет стон, что полон душераздирающей боли и отчаяния, печали и томной темной эмоции, пока прижимается к двери и наконец, когда ее глаза закрываются, одинокая горячая соленая слеза падает на пол. Квартира заполняется женским плачем, мужским молчанием, пока тяжелый воздух из недосказанностей и нерешенных вопросов с разной виной разрезается звонким звонком в дверь, а где-то в глубине гавкает собака. *** Тишина. Полная тишина без какого-либо шума давила на уши, что их закладывало и начинало звенеть тем самым раздражающим и неприятным белым шумом, даже соседи как назло молчали и было ни малейшего звука или намека на звук. Просто тишина. Гробовая и долгая, мучительная тишина, что росла и все висела теперь в почти пустой квартире, заполнила ее собой. Распластавшись в позе звезды на кровати, Илья смотрел в потолок. Безжизненный и лишенный смысла взгляд был направлен только на одну точку. Пустота просто заполнила его. Ни криков, ни боли, ничего. Просто… пустота. «Почему?», он задержал дыхание, «почему она сделала это?», прикусив губу, он не сводил глаз с белого потолка, «чем я заслужил такое?». Рука легла на лоб, он чувствовал, как глаза снова стало щипать, «неужели я был настолько плох?», в уголках глаз появились капельки слез. Илья перевернулся набок и закрыл глаза, «нет, не может быть все так, она не могла… я не верю» он сглотнул комок в горле, что был таким тяжелым, «…но она сделала». Горькая правда, которую признавать совсем не хотелось, обрушилась и заставила взглянуть реальности в глаза; в ту ноющую рану, в то место, на которое он вовсе хотел закрыть глаза. Так как это все казалось просто страшным сном – настолько нереалистичным и непредсказуемым, что хотелось выть. Так как этого не может быть, но оно есть. И этого не избежать, не спрятаться. И пускай это не в ее стиле, не по ее принципам, не по ее натуре, но сделанного не скрыть и не оправдать. Действия всегда говорят о большем и намного ценнее слов, а значит, что Илья уже давно знает ответы на свои вопросы. Ему просто пора уже давно вырасти и понять, принять этот мир таким, каковым он на самом деле является – жестким и прямым, с горькой правдой вместо сладкой лжи. Пока голова пухла от количества мыслей, парень и не заметил, как Джек, его собака, королевский бульдог, подошла к его кровати. Только когда мокрый нос коснулся свисающей с кровати руки, Илья дернулся и посмотрел вниз. Казалось, Джек тоже был опечален. А после последовал лай. — та иду я, иду, Джек, — нехотя стал подниматься писатель. Он сел и провел рукой по лицу. На часах пол четвертого, за окном уже светло, встает солнце, а он все также не спал. Однако уже не от того, что он всю ночь возможно сидел за компьютером или опять что-то писал – нет. На часах пол четвертого, за окном уже светло, встает солнце, а он все также не спал. И не мог принять тот факт, что вся его жизнь теперь перевернулась с головы на ноги и уже никогда не будет прежней – она никогда не вернется назад. Насыпав проголодавшему бедняге корма, тот стал с аппетитом поглощать все ему наложенное. Похоже, у него даже настроение поднялось. Илья хмыкнул. – может, мне тоже чего-нибудь поесть? Авось настроение поднимется тоже. Так и сделал. Достал тарелку с молоком, насыпал хлопьев – толку то? Кусок в горло не лезет, что уж тут… Через силу, он все-таки доел все, и они пошли с Джеком на прогулку. Сна все равно еще ни в одном глазу нет, да и делать нечего. А на улице солнце, приятный ветерок и свежий воздух. Поводок в руки и вон из дома. Пока они гуляли, нет, не так, пока Джек куда-то шел, обнюхивая всё и вся, Илья покорно следовал за ним попятам, глубоко погрузившись в свои мысли сам того не понимая. Ведь тот осадок, огромный осадок, не укладывался и все заявлял о себе, лежа на душе тяжелым камнем, напоминая о прошлой ночи, где он узнал о Лериной изме… неважно. Он мотнул головой, стараясь избавиться от тех злосчастных мыслей, что так и лезли к нему, так и разъедали, и ранили и без того раненое сердце. Сможет ли он поверить кому-то или останется наедине со своим страхом одиночества до конца своих дней? Или же он сможет побороть себя и довериться кому-то? А вдруг ему вновь сделают больно? А вдруг ему снова изменят? Это было так больно, так мерзко и неприятно. Он не хочет испытать то, что он чувствовал и чувствует вновь. Илья вновь мотнул головой. Нет. Он не хочет. Но чего именно? Измены? Одиночества? Доверия? Или всего сразу? Послышался лай, а после и сигнал машины. Синичкин подпрыгнул на месте и повернул голову. Он переходил дорогу, а в его сторону ехала машина на бешеной скорости, Джек гавкал рядом, в панике пытаясь увести хозяина на другу. Сторону дороги. Илья тут же ринулся в то направление, а за ним побежал и Джек, высунув язык. Когда машина проехала мимо, Илья проморгался. И как он только смог не заметить это? он провел рукой по лицу, а потом повернулся к дороге, к пешеходному переходу, где он и переходил дорогу. «Как это я…», вновь лай собаки. Илья посмотрел на бульдога. И вновь гавканье. — знаю, знаю, — Илья отмахнулся, — просто задумался. Он сел на корточки перед собакой и потрепал его за ухо, на что тот отступил и снова гавкнул. Илья выдохнул, опустив голову. — и что ж будет теперь… — прошептал он почти одними губами. Ладно, хорошо, он был в отчаянии. И, конечно же, тоске. А грусть с печалью так и кричат где-то из-за угла, указывая на себя; показывая, что они все еще здесь и не собираются уходить так скоро. Илья вздохнул. Лера была для него всем. Он практически жил ради нее и отдавал всего себя после смерти матери. Ведь кроме нее у него никого не было. Отец попал в автокатастрофу и умер на месте, а мать умерла от сердечного приступа спустя некоторое время. Тогда ему было восемнадцать лет. Съемная на двоих квартира в сомнительном районе, какой-то колледж, что не так сильно интересовал его, но у него не было времени на то, чтобы понять кто он и что он, что ему нравится и что его интересует, чтобы определиться, на какая специальность точно будет ему по душе, а потому времени на раздумья было немного, а поступать куда-то нужно было. И вот, в свои восемнадцать, он не имеет ничего, кроме: боли, ужасного опыта за спиной, туманного будущего и безграничной любви к одной нежной, доброй, понимающей всё девушке, в которой он души не чаял и видел смысл жить. Именно она тогда не оставила его одного и всегда была рядом; помогала, чем могла; успокаивала после страшных кошмаров, давала эмоциональную и иногда материальную (финансовую) поддержку. Насчет последнего, кстати, Илья почти не брал у нее денег. Пускай и есть было нечего, но не брал. Работал и жил на свои кровные, с трудом, но жил. Этим он был в тайну, но горд собой. Еще и успевал подарки делать Лере и на свидания водить. Впрочем, сейчас это всё всё равно не важно, ведь всё рухнуло и остались руины, что теперь будут долго ранить разбитое сердце юноши. Сколько еще времени пройдет, чтобы он просто чувствовал себя счастливым и всё было хорошо? Илья стиснул зубы. Похоже, он еще много времени будет ловить себя на этой мысли.