Too Close

Старые синие шторы истрепались – их очевидно давно не стирали. Кровать стояла возле стены, криво застеленная старым светло-серым покрывалом, бахрома спускалась почти до пола. Фёдор снял сапоги на входе и убрал их на полку в коридоре. Он, не надевая тапочки, прошел в комнату, и под носками и пушистым ковриком заскрипели доски. Реагируя на звук, на кровати приподнялась фигура, кутаясь в покрывало. Бахрома с него сползла ещё ниже и теперь почти касалась ковра. Дазай пригладил одной рукой волосы, второй придерживал покрывало, пусть и скрывать ему было совершенно нечего – он лежал на кровати в своей рубашке и брюках, даже поверх одеяла, только укрылся покрывалом и, похоже задремал. – Ты рано, я приготовился к долгому ожиданию, – сказал Фёдор, устроившись на самом краю. – Скорее это ты опоздал. Мне стало скучно, – потянул парень и потёр глаза. – Прости. Слишком много вещей требовало моего личного присутствия, – он повёл плечом, достал телефон из кармана и взглянул на часы. 22:16 или 10:16 p.m. Он пришел почти на четырнадцать минут раньше. Удивительно скорее то, что Дазай его опередил. Обычно он заставлял себя ждать. Его рекорд был полтора часа. Иногда Фёдору казалось, словно тот намеренно проверяет границы его терпения. Вероятно, так оно и было. Раскладушка небрежно полетела на прикроватный столик. – Мне иногда кажется, что ты куда более занятой, чем я, – потянул парень, снова завалившись на кровать и уставившись в потолок. – Даже не знаю, завидую или нет. Но ещё чуть больше бумажек к тем кипам, которые я вынужден разбирать в агентстве, и ты сможешь выстроить мне из них гробницу. Фёдор наблюдал за тем, как и без того взъерошенные каштановые пряди приминает подушка, как они смотрятся на такой же серой, как и покрывало, ткани наволочки. – Из бумаги гробница получится не самой красивой, – заметил он резонно. – Да и неудобной. Ветер её унесёт, а тебя – нет. – Тю. Ну ладно, твоя правда, – Дазай поерзал и скосил на него взгляд. Одна прядь на щеке, вторая почти сползла на глаз. – Скажи, а из чего выстроил бы ты, если бы я попросил? – Саму гробницу в недоступном месте, тайном, но из гранита или какого-либо камня. Крышка гроба из пуленепробиваемого стекла, погребальное одеяние из нефрита, – он мягко постучал пальцами по поверхности покрывала, едва ли не по колену парня. – Возможно, я бы раздобыл мрамор, чтобы выложить им стены и пол твоей погребальной камеры. Дазай рассмеялся негромко, приложив ладонь к губам, его глаза сияли, радужка цвета корицы светилась весёлым переливающимся безумием. – И наверняка приносил бы цветы по средам и воскресеньям? – спросил он с придыханием, почти шёпотом. – Я приходил бы раз в год, – Фёдор не сводил невозмутимого взгляда тёмных глаз с его лица. – Незачем нарушать герметичность часто и давать противникам повод для пересудов или подсказку, где тебя отыскать. – Полагаю, я бы чувствовал себя прекрасно, находись под такой защитой, – Дазай резко сел, схватил его за руку и приложил его руку к своей груди. – Оно бьётся там, верно? Фёдор медленно кивнул. – Я не чувствую, никак не получается, – он улыбнулся широко. Сперва уголки рта подёргивались. – Пытаюсь, а не выходит. Оно такое искусственное, будто и не моё. Веришь? Фёдор кивнул. Он знал, иногда всего себя не ощущал, не видел и не чувствовал. – Смотрю в зеркало…– одними губами произнёс он на выдохе. – …себя не вижу, – подхватил Дазай. Теперь его выражение лица казалось вопиюще спокойным. Очень близко друг к другу, расстояние короче вытянутой руки и полстука сердца. Он провел подушечками пальцев по щеке. Парень не шевелился, и они замерли друг напротив друга, подобные каменным изваяниям, в разных позах, одинаковые и идентичные, создания неизвестного скульптора, взгляды глаза в глаза. Ветер ударился о старую оконную раму, чуть всколыхнулась штора, и именно это нарушило странный момент единения. – Если так, то какая разница? Как я могу доказать самому себе, что все ещё существую? – тихо и задумчиво произнёс Дазай. – Дотронуться до меня? – Фёдор взял его руку и положил себе на грудь. – Пока ты слышишь другого человека, это достаточное доказательство твоего существования. Дазай подался вперёд, между их лицами оставались считанные миллиметры. Ветер за окном ударил ещё сильнее, где-то в коридоре – в этом отеле ужасающая слышимость – прогрохотали мимо чьи-то шаги, но теперь он почти не отвлекался, лишь отстранённо отметил данные факты и отмёл в сторону. Опасности нет. – Даже если через несколько мгновений его жизнь оборвётся? – мягко спросил он. – И оборвётся по твоей вине, вольно или невольно? – Разве то, что случится после, имеет хоть какой-то смысл? – под кожей и слоями мышц, в клетке рёбер ровно билось чужое сердце. На мгновение ритм сбился. Чужой механизм сбоил, как и его собственный. Или, возможно, на самом деле они оба давно вышли из строя и теперь двигались по инерции. – Важно только «здесь и сейчас». Дазай лукаво улыбнулся, с его губ слетел едва слышный смешок. Фёдор чувствовал на собственной коже горячее дыхание, и от подобных ощущений вдоль позвоночника пробежали мурашки. – А что чувствует тот, чьего сердца касаются, за мгновение до удара? – прошептал парень. Его голос звучал едва слышно. Фёдор успел перехватить его руку прежде, чем тот намотал бинт на его шею в мнимой попытке задушить. Не самая изящная, почти небрежная попытка. Он легко уклонился, лишь почувствовав как марлевая ткань скользнула по щеке воздушным движением. – Где твоё оружие? – Я сегодня не в настроении, – уголки губ приподнялись выше. Улыбался он всегда немного искусственно, или Фёдору просто так виделось. Чужое лицо, даже когда меняло выражения, зачастую напоминало такую же маску, как и его собственное перед зеркалом. Возможно, он был неизменно строг к ним обоим, или же именно это его привлекало в нём: бьющаяся в такт его сердцу пустота. – Раз ты решил схалтурить, значит мне не стоит и пытаться, – отозвался Фёдор безмятежно, прежде чем оказался прижатым спиной к кровати, и смятое комом покрывало упиралось куда-то в бок. Дазай сидел на нем, сжав бёдра коленями и пристально вглядывался ему в глаза. Сегодня парень вёл себя до крайности странно, и, признаться, хотелось узнать, в чём причина. – Ты не ответил, – напомнил он капризно. – Плохо сформулирован вопрос, – немного дразняще отозвался Фёдор. Не всё в жизни выходит так, как хочется. Дазай сощурился и наклонился ещё ниже. От чужой близости, практически непривычной, немного кружилась голова. – Ты увиливаешь! – обвиняющий шёпот. Когда он обижен, с надутыми щеками и губами буквой «о», его лицо выглядит почти смешно. Нет, забавно. Вот оно, подходящее слово. Ассоциации танцевали в голове, отражались в чужой радужке. В такие моменты Фёдор мог расслабиться, его пустота становилась немного нестабильной, в неё будто кто-то капал разноцветную краску. Прежде, чем причудливые кляксы окончательно поглощало и растворяло, он ощущал что-то. – Но ты ведь не возражаешь? – парировал он невозмутимо. Немигающий взгляд, печать невозмутимости, словно ничто не способно изменить его выражение лица. Обманчиво тонкие пальцы стиснули его запястья крепче, до синяков и вжали в покрывало с такой силой, что он ощутил пружину под старым матрасом. – Сейчас я хочу услышать ответ, – прошелестел почти воздушно голос Дазая над ухом. – Что я почувствую, перед тем как ты построишь мне обещанную гробницу? Но, ещё важнее, будешь ли грустить ты? Вынырнувшая из ниоткуда игла обвела контуры его губ, металл холодил кожу, при нажатии чувствовалась лёгкая щекотка. Фёдор давно использовал свою внешность для маскировки, и лишь в последнее время маскировка начала иметь смысл. Но с Дазаем хотя бы ненадолго… – Твоё сердце сбивается с ритма, – задумчиво произнёс парень, наклонившись ближе. – Как моё? Мне интересно, это имеет смысл? Наши эмоции? Наши желания? – Ты хочешь его найти? – он плавно высвободился из его хватки и надавил на руку с иглой, прижатую к собственному горлу, провёл ею с выверенным усилием, чтобы оставить неглубокую царапину. – Ответ? Тонкая струйка крови потекла за воротник фланелевой светло-бежевой рубашки. Фёдор не видел, но движение по собственной коже сверху-вниз ощущал отчётливо. Ещё чуть левее и глубже, достаточно лишь лёгкого и правильного движения его иглой, можно повредить дыхательные пути или придумать что-нибудь попроще, но гарантированно оставить человека инвалидом. Они оба знали несколько восхитительных способов, чтобы добиться необходимого результата, но никто из них в результате ничего не предпринял. Дазай не шевелился, его пальцы едва заметно дрожали, а в глазах трепетало нечто, словно крылья бабочки, готовой вот-вот взлететь. – Хочу услышать, что скажешь ты, – сказал он, на мгновение прикрыв глаза ресницами. – Не думаю, а скажу? Разве между словом и мыслью не существует несоответствия, подчас достаточно болезненного, к слову? – парировал Фёдор, и, едва успел парень убрать иглу, поймал узкое запястье в плен позабытой петли из бинта и ловко затянул. – Будь у меня способность, позволяющая читать то, что творится в чужой голове, моя жизнь стала бы порядком легче, – Дазай драматично-демонстративно поморщился, но сопротивляться не стал, и кисть безвольно повисла. – Полагаю, ты считаешь так же. – Уволь, но откажусь. Чужие мысли наверняка до безумия утомительны и начнут повторяться не доходя до конца второй дюжины, – усмехнулся Фёдор, и его губы тронула лёгкая едва заметная улыбка. – На худой конец, третьей. И нет, не говори, что я людей недооцениваю, – он отпустил бинт, и только тогда обнял парня, скользнув ладонями по угловатым лопаткам. – Ты уходишь от темы, – напомнил Дазай мягко, но настойчиво, сполз чуть ниже, мешая продолжать его трогать и уткнулся носом ему в плечо. Фёдор сомневался, что идея здравая – кости у него выпирают, лежать на нём неудобно, но дело, в общем-то, не его. В некотором роде именно ему лежать было даже комфортно. – От какой конкретно: первой, второй или третьей? – признаться, он терялся, с чего конкретно начать и что говорить: правду или то, что собеседник желает услышать. – Меня интересует каждая из них, – Дазай не шевелился, одной только пальцами одной руки вцепился ему в плечо, другой – крепко обнимал, пропустив её под спину и позволив прижать её к кровати. Фёдор выдохнул. Серый потолок, казалось, нависал ниже, чем обычно, и отчего-то стало нечем дышать – его рёбра заключило в стальной капкан, а одеяло под спиной резко дискомфортно зацарапало кожу. Он прижал Дазая к себе крепче, но что хотел сделать этим жестом, понять никак не получалось. – Что ты почувствуешь, известно лишь самому тебе, – просто отозвался он. Сейчас лгать не хотелось. – Если ты всё же желаешь знать моё мнение: перед тем, как потерять собственную жизнь, полагаю, мне будет безразлично. Или я почувствую тень облегчения, что моя жизнь, наконец, закончилось. Или признательность. Особенно, если тем, кто остановит моё сердце, станешь ты. Я не узнаю наверняка, пока этого не произойдёт. Слова давались нелегко, проходили сквозь преграду и падали с губ полновесными каплями признания-приговора. Вероятно, потому что искренним ему доводилось быть редко, вопиюще редко, что он, попытайся вспомнить, вряд ли смог бы сосчитать точное количество случаев. Вымолви каждый раз и забудь. Фёдор не то чтобы считал подобные минуты позором или досадной ошибкой, скорее не понимал себя, не мог взять в толк, что сподвигает его говорить именно эти слова в определенных ситуациях и по каким причинам в других он на подобное не способен. А не понимать он не любил. Таким уж он был человеком. – Допустим, сейчас, я попрошу тебя, – голос Дазая звучал хрипло, практически неестественно, как и его выражение лица. – Когда твой план начнётся, если я допущу ошибку, не отпускать меня живым, ты выполнишь обещание? Фёдор молчал некоторое время. Признаться, речь и раньше нередко заходила о подобных вещах, то один, то другой оказывался в шаге от смерти, но не настолько, чтобы не оставалось запасных путей. Хотя они и всерьёз не сталкивались, если уж на то пошло. В последний раз прошлись по грани, когда водили за нос Шибусаву: способность-дракон повела себя недальновидно и слишком опрометчива. Чуть больше внимания к деталям и меньше зацикленности на мальчике-тигре, и все трое повеселились бы в городе дольше. Но ничего уже изменить. И всё-таки. Настолько серьёзным парня раньше он не видел. Признаться, он научился отчасти его читать, как и Дазай его. Они могли увидеть намерения друг друга, и в той же степени совершить досадную ошибку, которая стоила бы очень дорого. Именно по этой причине они настолько ценили время проведённое вдвоём. – А если облажаешься ты, я закончу игру. Как мы и договаривались, – невозмутимо продолжал парень. В глазах читалась усталость, которую он замечал и раньше, но сейчас она, будто накопившаяся за много лет приливная волна, грозила погрести его под собой. Или их обоих. Фёдор убрал прилипшую к щеке прядь волос, невольно задумавшись над вторым заданным вопросом. Что же он почувствует, если его не станет? Наверное, произнести вслух не выйдет. Тем более, не проверив, точный ответ дать не в его силах. – Я помню, – он почувствовал, как его шею обвивают руки, и притягивают к себе ближе. – Ты спросил про смысл, наверное, я скажу. Даже если в наших желаниях нет смысла, пока мы убеждаем себя в обратном, он будет существовать. Хотя бы в нашем воображении. – Ты потрясающ в самообмане, – Дазай тихо рассмеялся. – Вот чему я завидую! – Не умей я так делать, меня бы уже давно не было, ни здесь, ни где бы то ни было ещё: отличный террорист, прекрасный лидер, иногда защитник страждущих, по ситуации – верующий, – на заключительных словах Фёдор усмехнулся. В сущности, последнее являлось неплохим прикрытием. Скажи несколько красивых слов, и люди посмотрят на тебя как на сумасшедшего, или на благодетеля. Смотря как себя поставишь и что тебе нужно в конкретный момент времени. Ему, в сущности, не было дела. – Или нас с тобой уже давно нет, как ты там говорил: тогда какая разница? Может мне легче придумать, что когда я тебя касаюсь, я хоть что-то чувствую. Даже если это и неправда. Дазай широко улыбнулся и накрыл его губы своими, от ощущений, которые дарит его жар хотелось сжать его плечи сильнее, хотелось вбить его в эту кровать. Много чего хотелось, до тёмных пятен перед глазами. И до вяжущей пустоты, которая медленно растворяла все желания, низводя их в ничто. – А как это на самом деле? – парень отстранился. Фёдор помедлил перед ответом, и, на его вкус, пауза слишком уж затягивалась. – Не знаю. Дазай накрутил прядь его волос на палец, продолжая безмятежно улыбаться. Его бледное лицо казалось всё таким же уставшим. Странные эмоции бились внутри, затухали и разгорались снова, как крошечные фейерверки, выбивающие световые сигналы, которые ты видишь, но никак не можешь расшифровать. – Спасибо, что ты честен со мной. Мне этого не хватает, – легко сказал Дазай, выражение лица ничуть не изменилось. – Я пытаюсь, но каждый раз мне кажется, что я делаю недостаточно, – тихо произнёс он, пытаясь выразить хоть что-то из рвущегося наружу. – Тогда я не отдаю тебе ничего, – парень хмыкнул и, приложив палец к его губам, и не позволил продолжил тему, сделал паузу. – Ну, что скажешь? По поводу моей просьбы? В коричной радужке светилось спокойствие. Дазай откатился набок, сминая покрывало и одеяло, сгрёб их в охапку и выжидающе смотрел на него. – Я сделаю, если до этого дойдёт, – произнёс Фёдор, в какой-то момент ему казалось, будто интонации изменятся, но этого всё же не случилось. – Обещаю. Он сомневался, но ведь так делают люди, которые дороги друг другу. Фёдор не знал. Несмотря на относительно богатый опыт общения, он не мог сказать наверняка. Но если близкий ему человек чего-то отчаянно желает, меньшее, что он может сделать, помочь ему достичь этого. Они стремились поставить точку в их противостоянии с самого начала. Если кто-то из них совершит оплошность, другой ею воспользуется. И, в конце концов, в этом он действительно хорош. Так будет правильно. Дазай сжал его в объятиях. – Спасибо, – горячий шёпот на ухо, обжигающие прикосновения чужих пальцев. На мгновение воздуха перестало хватать, и Фёдор принял это как должное, подобно многим другим вещам. – Пожалуйста. Мне бы тоже тебя поблагодарить, хоть как-нибудь, как угодно. За то, что ты позволяешь мне почувствовать... Фёдор молчал, пока тонкие пальцы шутливо перебирали его волосы, и размышлял, стоит ли их немного отпустить, чтобы удобнее было убирать в хвост. Мысли уплывали не в том направлении, в котором ему бы хотелось, потому он и пытался увести их. Признаться, почти не выходило. Пусть он и не понимал, по какой причине. – И ещё об одном обещании помни! – вдруг капризно заявил Дазай. Пришлось отвлечься и обратить на него внимание. Парень отстранился и заглянул ему в глаза, смотрел внимательно, вдумчиво и серьёзно, будто именно сейчас речь шла о жизни и смерти. – Про гробницу, конечно же, – заявил тот максимально серьезным тоном. – С нефритом и этим всем, о чём ты говорил! Смотри, я проверю. Специально воскресну для такого случая! – Разумеется, – в тон ему ответил Фёдор. – Обещаю. Дазай просиял, а Фёдор перехватил его руку и, чувствуя чужое тепло, крепко её сжал. К своим обещаниям он относился серьёзно и намеревался его выполнить. Но пока оставалось время, ему хотелось побыть рядом. До начала первой стадии Каннибализма оставалось чуть больше суток.