Никогда, редко, иногда, всегда

Антон не привыкает к людям. Антон совершенно не разбирается в них и совсем не пытается. Антон лишь верит, нет, знает, что мир в конечном счёте оказывается совершенно непредсказуемым, чем-то донельзя странным. Словно необязательное, но в одночасье что-то неописуемо важное. Потому что, в конце концов, это хрупкое понимание — всего лишь задний фон, такой неважный, донельзя глупый, но существующий с этими самыми обломками. И поделать с этим ничего нельзя. Рома ведёт себя странно. Ну, не так, как должно быть в его понятии. А понятий у него было много. Начиная от нравственных привычек-устоев, которые оседают на языке и не дают забыть их вкус, заканчивая болезненным стуком чего-то знакомого. Антона это, должно быть, раздражает до понятия громкого слова «безумие», но в груди не образуется пустынная яма, длиною в бесконечность, и кулаки не сжимаются до алых полосок на внутренней стороне руки. Всё это становится странным-странным, что дыхание останавливается на бесчетные секунды-часы. Будто опять Полина. Полина всегда была для него словно скрипка. Слишком нежная, буквально хрустальная: тронешь - сломается. Только новых струн там и подавно нет, а звук уже и не такой чистый, как казалось раньше. Антон так предполагал. И снова почему то ошибся Удивительно (нет) Оля должна была сшить ему штрафной значок, в очередной раз подтверждающий его непригодность разбираться в людях. Нет, Антон не разбирается в людях. Антон думает, что возможность к этому у него растворилась сквозь пальцы задолго до того, как он что либо предпринял. Привыкнуть к Роме невозможно. Ты Словно вешаешь на потертую от старой краски стену репродукцию знаменитого художника — вроде и похоже, но ты точно знаешь, что это не Шишкин. Ну или как этого хера зовут. Всё равно что-то не то. Возможно, влияние Ромы заразно и уже через неделю он будет курить противные сигареты Ромкиного деда, воняющие трупом этого самого деда, выплевывать вязкую слюну, которая смешалась с никотином и проникла в лёгкие, наверняка оставаясь там до момента, пока Антон не прочистит желудок. Только Антон кашляет по утрам, когда с непривычки затягивается горьким дымом, оседающим на языке так, что не помогает никакая зубная паста с кислотным привкусом. А Рома лишь понимающе стоит, хлопает по плечу, когда молча улыбается, хоть и пытается это скрыть. Только вот Антон замечает в Роме те вещи, которые, казалось, не видит никто. Временами, от давящей скуки, он сравнивает это с бесполезной способностью на уровне понимания языка птиц; глупо, бесполезно и совсем уж ни разу не пригодно в жизни. Хотя ему иногда даже бывает жаль, что вместо красивых пернатых друзей ему достался малолетний гопник в дурацкой шапке и прокуренным голосом. С птицами хоть культурно побеседовать можно. Да-да, Антоша, очень здравые мысли для того, кто идет на красный аттестат. Он думает, что к тому времени Рому увезут в тюрьму, а лейтенант Тихонов откроет самое дорогое вино в красивой шуршащей упаковке, на которое откладывал две зарплаты и отпразднует круглую дату попадания Пятифанова в участок, потому что отсчитывал пермаментным маркером даты в зелёной тетради с переплетом. У него в нижнем ящике стола на вырваном из тетради листе нацарапаны строчки нарушений, которые он постоянно перечеркивает. Несвязная между собой хрень, даже не похожая на полноценный протокол. Лишь то, за что можно на пару суток закрыть в камере, оградив от мира, который Пятифанову, честно, ни к чему. В первый раз, когда они это обсуждают в сыром и грязном подъезде, Ромка смеётся. Говорит что-то про холодные камеры, отстойный плейлист Тихонова в машине и совсем немного про себя. У Петрова в голове образ парня в тюремном изоляторе, стучащего гвоздем по железным прутьям и мужчины по другую сторону клетки, который ворчит что-то о детях негодниках, вчера-сегодня незаконченной смене и включает радио, заглушая непрерывный поток речи, чужих матов. У Ромы ровная улыбка, с морщинами возле глаз из-за частоты мимических действий и полупустая пачка сигарет, вечно потерянная зажигалка. Но курить не перестаёт. Только матерится, когда в очередной раз в кармане куртки не находит очертания корпуса с прямоугольной формой. У него прокуренный хриплый голос с вечным кашлем на другом проводе трубки. И Ромка даже после всех нагоняев ,кажется, свои вонючие дедовские сигареты не собирается бросать. Видите ли, нравится ему так. И Антон вроде как не чувствует этого масштабного бедствия. Или не пытается. У Антона, кажется, серьёзные проблемы. Она курит только дешевые сигареты, оседающие отвратительной горечью на языке, носит потертую куртку с дурацким логотипом. И Антон совсем не против этой проблемы. Потому что проблема ищет неприятности. Проблема состоит из тысячи минусов, слов и действий, в которых Антон найдёт безудержный плюс. Петров бросает что-то вроде «Когда тебе это надоест, дебил?», не сильно задумываясь о чем он вообще конкретно спрашивает. И в ответ получает совсем не лаконичное, пусть и до чертиков стремное, но искреннее «Вечный пиздец делает мир живым. Только его отсутствие заставляет жить в серых оттенках» Рома ненавидит серый цвет. И боится проснуться, увидев мир черно-белым. Антон обычно на это молчит. Рома снова утрирует. Просто однажды говорит, когда они вместе сидят на чьей-то дырявой крыше, растягивают гласные на двоих и пытаются увидеть созвездия. И этого выглядит так тривиально и нелепо. Рома не имеет понятия о том, как из мерцающих точек в тёмно-синей бездне можно разглядеть звёздное соединение, ведь «Нихера, Тох, не похоже на медведицу, чё ты мелешь». Антон беззвучно смеётся. И он, вообщем-то, согласен. Просто не показывает, лишь первую секунду молчит, вторую — слабо улыбается и пожимает плечами. — Если ты перестанешь долбить мне мозги про Полину, и наконец начнешь проецировать свой диапазон внимания на что-то другое, то я куплю тебе пиво. Антон вроде как ожидает нахмуренные брови, подзатыльника за то, что влез не в свое дело, в конце концов, резкий перевод темы, потому что Ромка никогда не умел делать все мягко. А Рома делает иначе - улыбается как последний дебил. Солнечно, пиздец, что у самого Антона в глазах пелена - как после мощнейшего удара в нос мячом на физре. Улыбается так, словно никогда и не было этой девушки с глазами голубого неба и лазурного заката, или что там еще нес Рома в редкие позывы своей романтики, которая пугала, откровенно, всех, кто по не воле случая находился рядом. В каких то там спутанных темных волосах от порывов ветра и хрупкого смеха, от которого каждый раз замирало сердце, будто впервые. И прям уж, как будто бы он никогда не убивался по ней. Как будто Бяша не давал ему подзатыльников, ежедневно отбирая с рук слабой хватки какую то бодягу собственного приготовления того самого деда, с призрачно белой жидкостью на дне бутылки и незажженную сигарету, потому что идиот - снова потерял зажигалку. Рома тупым не был. Далеко нет. И потому ему понадобился целый месяц, состоящий из страданий депрессии и выводов на то, что не будет он разрушать себя из-за девушки, в чью жизнь так и не смог ворваться. Антон вспоминает: он всегда пытался подарить ей то, о чем она мечтала. А Полька мечтала о многом. в частности - избавиться от надоедливого и приставучего Пятифанова, который давил на нее, на окружающих и не давал спокойно жить. Рома на это заявление просто пожал плечами и кинул что то вроде « Ну, бывай, Полька» После этого закрепилось четкое правило никогда не вспоминать о том периоде. Не потому что больно - потому что стыдно было до жути. Всё как по договорённости, стерлось в воспоминаниях и осталось навсегда в сердцах шестнадцатилетних парней, как что-то секретное и до жути честное и верное, словно неприступное, то, что вас вроде бы объединяет. Ведь тебе доверили тайну, которую вы должны нести вместе. Антон, к окончанию своих мыслей, все таки переворачивается к внутренней стороне ограждения, мотая головой; не его это дело. Было и было, что теперь - страдать что ли. И он почему то теперь жалеет, что не надел кофту, хоть и странно. На улице ноябрь, листья, опавшие и сухие пробивались под одежду, несмотря на местность, неприятно шуршали под подошвой, оставляя грязные разводы пятен на одежде. И кто сказал, что осень — золотая пора? Рома вот, всю вечность ходит с логотипом абибаса, потому что на дорогую, более качественную вещь нет возможности и материального положения. И Рома никогда не говорит об этом. Только сильней натягивает шапку до тёмных, как смола, бровей и хмурится. И Антон уже выучил эту складку. Понял по зелёным глазам с радужкой, плотно сжатым губам и совсем не краснеющим скулам. Рома почти не мёрзнет и хочет курить, а Антон смеётся, смотря на него и видя вопрос-веселье во взгляде. — Открывай бухло, Тош. Антон настойчиво боролся рефлексами не закатить глаза. Тош. Какая форма имени то противная. Вместо этого он заглатывает душный, вязкий воздух в лёгкие вместе с проглоченным недовольством и случайно подвисает. Толку от того, что он будет повторять Роме, что ему не нравится эта форма имени, приравнивается к нулю. все равно же сделает по своему, долбаеб. Ему хочется условно выплюнуть все свои органы и спрыгнуть с крыши до того, как он откроет свой рот, и что то замечает во взгляде напротив. Зелёные. Прыжок с крыши придется отложить. Однако Антон всё равно почему-то улыбается, так широко и ясно, что звезды уходят на второй план. И Антон чувствует эту острую необходимость, под костями, в ребрах и на языке сказать какую то хуйню, которая отпечатывается в его сознании набатом. Антону кажется, что ему нравится понимать Рому, потому что от непонимания болит грудная клетка. И он не уверен, что хочет знать об этом. А он знает. Антон по профессии идёт на врача. Его глаза зелёные и совсем немного весело сверкают в темноте, напоминая в изумрудном свете капель репродукцию чужих портретов-картин. Бля, похуй. — Глаза у тебя зелёные. Рома вздрагивает всеми конечностями и шапкой, когда слышит чужой звук, замедленный, неторопливый, словно скрипка(привет Полине), медленно натягивающая свои струны. Антон вновь закусывает щеку до крови, ведь помнит слова Ромки, что вкус металла на языке приравнивается к мужеству и какой то там глупой силе воле, на который Роме всё ещё не всё равно. Рома скрещивает руки на груди и совсем не выглядит удивленным. Лишь сдавлено хмыкает в рукав куртки и совсем не краснеет в цвете мигающей темноты. И Антон пытается думать. Считает в голове секунды, проходящие мимо него. Только бессмысленно это все. Он — не уравнение в алгебре. Нельзя перенести все слагаемые в одну сторону. Нельзя раскидать по сторонам и думать, что так правильно. Ведь нельзя сразу правильно определить вид уравнений. Ведь и Ромка не математика. Он скорей Физкультура, по которой у Антона все были херовые оценки. Он не сразу опускает взгляд вниз, ещё две секунды разглядывает небо, в котором сумерки давно опустились на посёлок и уже не ищет медведицу. Антон пытается сдержать фырканье. не то чтобы он искал ее. — Окуляры давно, Тох, проверял? — Растягивает гласные Рома и не надеется на ответ. Только совсем неосторожно начинает перебирать пряди белых волос и не больно дергает, как бы проверяя, мол, живой — У тебя тоже вроде глаза есть. Блядские голубые. Любимый цвет Ромы — голубой. Он понятия не имеет, сколько проходит времени, но сутки на крыше соединились с ночной пеленой неба за мерцающими звездами этого поселка. И Антон жалеет, что сейчас у него нет альбома или фотоаппарата. Почему-то именно в этот момент хотелось взять в руки карандаш и сделать донельзя смешной набросок, который он обязательно скомкает и бросит рядом с бычками Пятифана. Рома хаотично двигается, но Антона с плеча не скидывает. Только делает всё аккуратно. Антон ловит себя на мысли, что привык. Хотя привыкнуть к Роме невозможно. И немного больно. — Снова потерял зажигалку? Рома кивает как-то рассеяно. И почему-то вывовачивает карманы, заламывая пальцы. Ветер играет с его волосами, смоляных прямых и ситуации не спасает даже черная шапка. Антон тянется к карману джинсов, поднимает руку с зажигалкой и смеётся. Теперь созвучно, мягко. И совсем немного тепло. Видит, как друг выгибает бровь, ждёт. Ожидание затягивается на смех, стучащий в висках отчаянным эхом и ломается под мягким смехом, стуком собственного сердца. Потому что сломаться невозможно. У Ромы широкая ладонь, с разбитым костяшками пальцев от недавних драк и цветущая сиренью улыбка на губах, а у Антона неизлечимая болезнь, звучанием и длиною в четыре буквы, слов, фраз и вечностью. И Антон никому не скажет, что не любит пейзажи Шишкина. Потому что все они фальшивые, ненастоящие. Смотря на них, ты будешь знать, что у них была вечность. Растянутая краской на холсте, высохшей от долгой обработки, хрупкая вечность, запечатленная здесь. У Антона вечность растворяется сквозь пальцы, жжением приносящеей боль чужих костей. И он совсем не жалуется. Потому что знает. Знает, что это навсегда. Антон тянется к Роме на расстоянии вытянутой руки и едва ли думает. Хочется вдохнуть полной грудью, но воздух здесь спёртый, свежий и обжигает горло. И это кажется донельзя правильным, ведь по другому нельзя. Рома смотрит на него. И почти не моргает. Только морщит нос от редких порывов ветров и почти перестаёт воевать со съезжающей вниз шапкой. Очаровательно. нет. Глаза Ромы всё такие же зелёные, с темной радужкой, наполненные чем-то настоящим-живым и Антон знает, что тот хочет что-то сказать. Что-то сумбурное, с разламываем слогов, бессмысленное, тяжело выдыхая буквы, словно у него в горле царапающими осколками изнутри лёгкие. И он понимает Рому. И совсем не понимает себя. Он не запрещает говорить, но слова без скрытой угрозы-предупреждения-контекста, ударяют по голове. —… Тебе не кажется, что невозможно думать о том, чего ты не знаешь? Антон знает. Убеждён с математической точностью секунд-часов-дней старого кабинета с освещением одной мигающей серой лампой, что Рома понял, хотя знал всегда. Рома не мотает головой, не встряхивает и всё еще не опускает руки, перебирающие его пряди. Антон уверен, что израсходовал свой годовой запас речевого оборота и теперь не заговорит ближайшие несколько лет. Не то чтобы он против. И он уже готовится к этому событию. У Ромы краснеющие скулы, всё ещё разбитые костяшки пальцев вечно холодных рук и теперь неуверенная улыбка. Такая незвучная и немного неловкая, что сердце медленно растворяется-растворяется, словно пыль внутри. Он неуверенно кивает, на этот раз накрывая ладонь Антона своей. И это такой глупый-нелепый жест, что у Антона вместо коленок каша. — Я нихера не понял чё ты щас сказал. И Антона это устраивает.