what we do in shadows.

Ночь. Она накрывала своим покрывалом облака, выталкивая на необъятную, небесную сцену сияющие светила; они составляли созвездия, складывались в причудливые узоры и рисунки, разукрашивали небо. Вскоре вышла и луна. В кровавом платье, такая же яркая, как и прежде. Рихард не забыл её. Впрочем, как и все остальные. Хоть это была большая компания, но шли они несколько порознь, разделившись на пару и троицу. Одни шли впереди, другие рядом, свешиваясь на стальном заборчике, неожиданно превращаясь в летучих мышей, пролетая под мостом и выпрыгивая на спутников с другой стороны. Только один из них плёлся позади, на что оператор тут же обратил внимание, пользуясь моментом и направляя «птичку» на него, увеличивая кадр; мужчина неторопливо, даже медленно, шагал за компанией, заложив руки за спину, в одной из них держа чёрную трость, перебирая перстни твёрдыми, мозолистыми пальцами и вперивая взгляд в пол, рассматривая носки кожаных сапожек; красные «воротнички», уместившиеся выше, обхватывали голенища, но их обоих тут же оголяли полы несколько приталенного сзади шоколадного пальто, развивающиеся под давлением лёгкого, прохладного ветра. Предплечье левой руки обвязано небольшим прямоугольником красной ткани. Под чёрным суконным жилетом виднелась бордовая, даже больше винная, рубашка. Цилиндр, ровно как и прикреплённая на груди золотая брошь, отражал яркие огни, исходившие от фонарей, высоченных многоэтажок, стеклянные окна которых отражали свет в ответ, слепя глаза прохожих, вывесок дальних магазинов и фар автомобилей. Изредка слышался лёгкий лязг цепочки карманных часов, смешиваясь с раскатистым смехом и громким гулом торговых яхт, катеров и парусников, носившихся по реке; немного необычен был этот шум, особенно для таких маленьких городов. Но... Что ж, это всё-таки Америка. Здесь всегда так. — Мы переехали в Статэн Айланд около двух лет назад, —протараторил мужчина, приглаживая свои, и без того зализанные, напомаженные, чёрные, как крыло ворона, волосы, придерживая другой рукой лакированный мундштук, из которого торчала почти выкуренная сигарета. На экране отразилась подпись: «Рихард Ц. Круспе»; а прямо под ней и цифры: «872 года». — Здесь гораздо лучше и приятнее находиться, чем в больших городах или, того хуже, мегаполисах, хоть шум стоит тут, как и положено, каждый день. Камера переметнулась с загадочного джентльмена, казалось, выскочившего со страниц какого-нибудь любовного романа, написанного два столетия назад, (вообще-то, то, что он «выпрыгнул» на свет два века назад было сущей правдой, о которой читателю удастся узнать позже), и вскоре остановилась на другом мужчине, который о чем-то увлечённо болтал со своим товарищем, низеньким человечком, на первый взгляд, вовсе непоспевающим за этим гигантом, чуть задирающим голову и широко улыбавшимся; на его голове красовалась слегка потрёпанная, шляпка из крепко переплетённой соломы, на широкие плечи был накинут тёмно-бежевый пиджак, красный галстук слегка развивался на ветру, а белоснежную рубашку с накрахмаленные воротничком, прижимали к телу бежевые подтяжки, зацепившиеся за такого же цвета брючки, полы которых слегка открывали хрупкие лодыжки; лакированные туфли поблескивали при лунном свете; «Гуливер» же продолжал что-то тараторить своим нежным и тихим баритоном, приподнимая уголки губ, а потом и вовсе заливаясь смехом и хлопая его по спине. На нём был цилиндр, но одежда отличалась и по стилю больше походила на шедшего сзади: сюртук, доходящие почти до пола тёмные штаны; расстёгнутый ворот его рубашки был припущен ниже к чёрному жилету, где-то там болтался и такой же по цвету шёлковый нашейный платок. «Тилль Линдеманн/876 лет», — вновь надпись на экране. — Мне здесь не нравится, — с безразличием на вытянутом лице, пробубнел мужчина, «Гуливер», легонько поджимая формистые тонкие губы. — Я уже смирился с их намерением переехать в Америку, но продолжал отстаивать место — тихая деревушка далеко за городом. Я бы завёл там хозяйство, мастерил бы что-нибудь, наслаждался тишиной, в конце концов. Как видите… Простите, у вас тут зацензуривается..? Да? То есть матом можно? Понял. Он приподнял брови, глубоко выдохнув и искривляя рот, в походившей больше на усмешку, брезгливой улыбке. — Говоря короче, мне, чуть ли не в глаза, сказали сходить на— Последнее слово можно было только прочитать по губам, а на фоне услышать громкое, перекрывающее пиканье. — Иначе и выразится не могу. Лично я считаю, что достаточно прожил в шуме и должен, даже нет, обязан получить заслуженный покой. — Почему мы сюда переехали?.. — задумчиво протянул Рихард, прикусывая губы, бегая глазами по стене за оператором. — Знаете, там, в Германии, начались большие нападки на таких, как мы, вампиров. Нужно было искать безопасное место, что-то вроде Сибирской глуши. Неловкий смех вырвался изо рта. Казалось, что это был чей-то другой, не такой порой заразительный, как у него. — В двух словах, где нас точно не могли бы воткнуть в нас вилы или что-то такое. Он неуверенно прищурился, тихо спрашивая: — Сейчас же ещё используют вилы, чтобы охотиться на вампиров?.. — Рихард просто спалил наш дом, — проговорил другой мужчина, продолжая сохранять гримасу спокойствия и лёгкий холодок в глазах. «Оливер Ридель/ 868 лет». Застёгнутый на все пуговицы сюртук, шея туго и надёжно утянута тёмно-синим платком, воротник рубашки, а точнее его кончики, выглядывает из-под него; кружевные митенки обвивали его руки, поблёскивая маленькими камушками, вшитыми у запястья. Всё это и составляло его образ: такой, как казалось, простой, но и такой утончённый, таинственный, будто и его глаза что-то говорили. Что-то, что не дано познать смотрящим. — Если он говорил вам про дискриминацию и притеснение вампиров, то знайте одно — он врёт. Он всем это говорит. — В Берлине их было полно. Главное — выходить ночью, когда большинство центра переполнено ими. Ищем жертв, никак иначе. Нет, а что нам хранить части туловища в холодильнике, как Ганнибал? Сотрудники в форме сейчас повсюду, знайте ли… Вздыхая, Тилль скрестил руки на груди. — Риш... Ну, он сделал это не нарочно. Хотя… Признаться, что выглядит это прямо как намерение, особенно учитывая его разговоры об очередном путешествии в Америку за несколько дней до этого. Он шикнул: — Добился своего, собака… — Тогда он снова курил в доме, — вспоминает Оливер, перебирая длинными пальцами тёмно-русую бороду, — и окурок выскочил у него из пальцев. Прямо на батистовые шторы! А дальше и говорить нечего. — Больше всего мне здесь жалко шторы, — вперив вечно грустные глаза в пол, проговорил Линдеманн. — Мы с Флаке так тщательно их выбирали. И, видимо, именно для того, чтобы Рихард спалил их. — Да, поэтому пришлось уехать, — с долей печали и сожаления, подытожил «козлинно-бородый», как шутливо могли они называть его. «Кристоф Шнайдер/873 года». Мужчина с не скупыми на пышность усами вздрогнул, немного расширяя глаза. Он очнулся спустя пару мгновений, ошарашенно озираясь на съёмочную группу, и, тыкнув пальцем в камеру, робко спросил: — Говорить, да? А!.. Здравствуйте! Он сам рассмеялся своей неловкости вслед за оператором. — Простите.., — хихикая, прикрывая рот тыльной стороной ладони, прокряхтел он. ГЦП, характерный «визг» на фоне и снова тот же человек, — или не совсем человек... — но уже с своим обычным выражением лица. Смотрит он, по всему видимо, на интервьюера там, за кадром. На плечи был накинут удлинённый, расстёгнутый пиджак. Ничего в нём не было особенного: обычный, похожий на офисный. Под ним была лёгкая рубашка с расписным узором из разнообразных цветов ниток. Чёрные, протёртые на коленях джинсы и… Домашние тапочки на ногах. Массивные и, наверняка, чертовски мягонькие. У него часто мёрзли ступни, что уж поделать. Ещё и все болячки шли от них… Камера не заходила ниже груди, поэтому стеснятся здесь было последним делом. Только если перед репортёрами и оператором, но и сейчас он об этом даже не думал. — Да, здесь мило, но, знаете, Берлин… Я там родился, рос, стал тем, кем я сейчас являюсь, при чём во всех смыслах, и расставаться с тем, что тебе настолько дорого… Я не чувствовал себя настолько подавлено и печально, наверное, с пятидесятых. Нам уже приходилось уезжать, но тогда это была необходимость, жизненно важная для нас всех, а сейчас… — Мы не смогли найти подходящего дома вообще. «Пауль Ландерс/874 года». Именно этого коротышку мы видели тогда, рядом с Линдеманном. — То есть от слова совсем. Мы рассматривали один хороший вариант, но… Владелица не оказала нам должных услуг… Ибо, согласитесь, странно видеть, как перед тобой непонятно откуда появляется один из покупателей в образе летучей мыши, а затем снова возвращает человеческий облик. Давайте честно, я бы тоже не продавал бы таким упырям дом. Особенно, когда, очнувшись после обморока, они окружили тебя, взволованно рассматривая лицо и шепчась, мол, а может выпить её и дело с концом. — А что я ещё могу сказать? «Кристиан «Флаке» Лоренц/46 лет/Энергетический вампир». — Все уже выразили, то, что и у меня на душе и языке, — он сложил руки на груди, поправляя очки в роговой оправе. — Не вижу больше смысла высказываться. Костюм его однообразен как здесь, так и на прогулке, откуда мы перенеслись сюда благодаря ловкой руке монтажёров: клетчатая рубашка, чёрные, свободные для его худощавых ног штаны, по фасону больше походящие на офисные брюки, что, наверняка, неудивительно, ведь каждый его рабочий день, ни в коем разе не ночь, начинался и заканчивался там же; на ногах красовались потрёпанные временем замшевые ботинки на шнуровке. Волосы его были не всегда послушными, но густыми, каштановыми, которым он старался придать форму гривы. Конечно, что выходило вы видите сами: попросту зачёсанные в бок копны — одна больше, закрывает почти всю голову, а другая, напротив, меньше. Но, кажется, его глаза видели это всё иначе. Он вообще был довольно… Специфичным обитателем, а, тем паче, вампиром среди них и, если уж мы заоткровенничали по этому поводу, то остальные несколько опасались оставаться с ним наедине, ибо, когда все темы для разговора уже были исчерпаны, а летел час за часом, он мог просто сидеть рядом и нагнетающе молчать. То ли от того, что такая человеческая функция, как общение немедля надоела, то ли… То ли просто, от странной привычки, которая засела у него в голове. Насколько бы Тилль не любил тишину, но в этой ситуации она убивала, а особенно тем, что Флаке упирал глаза в пол, будто выискивая там что-то, пытаясь зацепиться хоть бы за ворсинку на ковре. Они, конечно, могли при всех своих способностях залезть внутрь его мыслей, выудить те причины, что заставляли его стать рыбой, каменной статуей, роденовским «Мыслителем» или, например, в одиночестве сидеть в своей каморке по неделе, иногда — по две, но… Видимо, опасным делом было в это впутываться. У каждого тут свои тараканы в голове. Кадр переменился, снова переносясь на мостовую, где мы последний раз видели этих неугомонных друзей, носящихся по мостовой, словно антилопы. — Сейчас, — выловив оператора, заговорил Тилль, повышая голос, пробивая его сквозь гудение сигналов и моторов, который он уж точно хотел бы променять на спокойную жизнь на природе. Только представьте: домик в горах… Не правда ли, заманчиво? — мы ищем место, где можно было бы выловить девственников. Конечно, для начала, нужно, чтобы кто-то пригласил нас туда. Как правило, это клубы или пабы, неважно. Видите ли, у вампиров такая проблема, что мы физически не можем войти без приглашения. — Очень затрудняет жизнь, — вставил Пауль, влезая в кадр, на что ему по-доброму усмехнулись, несильно пихая в плечо. Они метались от одного заведения к другому, молили прохожих пригласить их, пытались искать и другие места, но всё без толку — как только они наивно намеревались пытаться пройти в дверной проём, то тут же и застревали, всеми силами сопротивляясь давлению, размахивая руками и ногами, а затем, шипя и ворча, уходили, продолжая и дальше скитаться по улицам. Казалось, что вечер потерян, что сам Бог предвидел им сегодня строгую диету; они даже начали немного грустить, уже изредка выбрасывая какие-то шутки и что-либо говоря. А как не грустить, если за несколько часов им никуда не удалось войти, а жертв на улице уже почти и не водилось? Или... Чёрное, облегающее платье было выше колен, но при этом очаровании — длинные рукава; квадратный вырез, в пространстве которого расположилось, поблёскивая, жемчужное ожерелье. Конечно, жемчуг был ненастоящим, подделка, — при чём самая дешёвая из всех возможных — но это нисколько образа не портило. Сегодня подруга была занята работой и не смогла пойти с ней. Но ничего, одной тоже стоит погулять по ночному городу, не так ли? Девушка не торопилась, шла спокойно, немного покачиваясь от бьющего в мозг спирта, и глядела по сторонам во все глаза. Хоть и живёт она в Статэн Айланде с самого рождения и знает каждую улицу, каждый переулок, каждую аллею, любой закуток, как свои пять пальцев, — как на руках, так и на ногах — иногда, не хватает простого и человеческого — пройтись одной в гордой, в какие-то моменты удушающей и давящей, но по-прежнему мрачной, тишине. Остановившись возле какого-то клуба или же пивнушки, точно не сказать она не могла, ибо глаза не поднимала, девушка достала телефон. Ей пришло несколько уведомлений, но, к её огромному, просто гигантскому сожалению, это не подружка, а идиотская реклама. Очередной спам, который она лёгким движением большого пальца закинула в корзину. Да, какая-то её половина хотела чтобы с ней повеселились, выпили авторские коктейли и потанцевали, а вроде и хотелось провести время так, чтобы никто лишний тебя не дёргал и не надоедал. Опёршись спиной на обшарпанную, изуродованную всевозможными граффити стену, она стояла, как святая. Кому-то даже показалось, естественно, от урчащих желудков и шальной головы, что над ней загорелся нимб, тот самый золотой ореол, как на иконах. Возможно, что даже у некоторых из них туда был вписан крест. О, она должна была стать их Спасителем! На вид ей было около двадцати лет. Её рыжие волосы падали на хрупкие плечики, прикрывая чёлкой и передними прядками зелёные, цвета скошенной травы при свете и изумруда — в темноте, глаза, спущенные вниз, чуть хлопающие пышными накрашенными ресницами. Но это уже вторично, ведь важно было то, что они все её заметили. Сердцебиение немного участилось, а их глаза загорелись. — Давайте у неё спросим! — воодушевился Оливер, аккуратно пихая Тилля локтем в плечо. Кристоф широко улыбнулся, похлопывая его по спине уже с другой, противоположной стороны. — Прошу прощения? — А как та девушка, которую вы встретили? — На улице? Рыженькая? — Да. — Хм… Что касается её.., — пробубнел Шнайдер. — То, да, несомненно, при первом её виде она произвела очень приятное впечатление. Да и что нам было терять? Нам, голодающим бродягам. Рихард приятно улыбнулся, едва заметно для съёмочной команды, краснея. — Очень яркая, знаете. Конечно, всему виной волосы, но они так добавляют… Какой-то остроты, что ли. Будто вот-вот порежешься о край бумаги. Поэтому, да, эффектная мадмуазель. Даже слишком. Улыбка сменилась ироничной усмешкой. — Прелестная особа! На мой первый, скромный взгляд, конечно же, — улыбнулся Пауль. Тилль хмыкнул, проводя подушечками пальцев по подбородку в лёгкой задумчивости. Не знаем, подбирал ли он слова, чтобы этот кусочек интервью не стал одним сплошным немым кадром с недолгими передышками и, вечно звучащим на фоне, продолжительным, пиканьем, но спустя ещё мгновение наконец вынес вердикт: — Нормальная. — А что он сказал? —пригладив сияющую лысину, пробубнел Ридель, заинтересованно разглядывая людей за кадром. Рядом, вовсе необычным и непонятным образом, уже стоял Флаке. Теперь в кадре их было двое. — Сказал, что нормальная. — Ну вот, — он щёлкнул пальцами, кивая, — я того же мнения. Обычная девушка, как и все. — Да, Тилль прав, — следуя примеру друга, закивал мужчина, поправляя очки. — О, нет, Олли, только не он, — ухмыльнулся Круспе, приподнимая козырёк цилиндра. — Без обид, Тилльхен, но в прошлый раз твои, так называемые, подкаты распугали всех девушек, что мы повстречали. Давай лучше я. Мужчина смело вышел вперёд, слыша за спиной недовольное фырчание и даже, как послышалось ему, рычание разъярённого зверя. Он мысленно усмехнулся. — Простите, — тихонько отозвался Круспе, подходя ближе к незнакомке, и, мило улыбаясь с присущим ему обаянием, слегка склонил голову в бок. — Милая Fräulein, могу ли я обратиться к Вам с... С довольно необычной просьбой? Это вопрос жизни и смерти, решение которого зависит именно от Вас. И я буду невероятно рад и благодарен, если получу согласие на его выполнение. Он незаметно покосился на друзей, а особенно на недовольного Тилля, глядящего из подлобья, поднимающего губы, будто пантера, готовящаяся к прыжку, которая выпустит когти и вопьёт в кожу некогда бывшего друга свои наточенные клыки; он вновь повернул голову к девушке и немного задержал взгляд на её шее, обрамлённой белоснежным жемчугом, сияющим при свете одинокого фонаря. На его горящую лампу слетались крупные мотыльки, исполняя свой смертельный танец прежде чем узрить финальную вспышку и уйти, прикрывая глаза и складывая обгоревшие крылышки, прижимая их к телу. Круспе, перекатил мундштук меж пальцев, невольно сбрасывая пепел на рубиновый камень перстня. — Я хотел выпить её, — признался он спустя минуту молчания, поднимая глаза на репортёра. — Я чувствовал запах крови, понимаете? Очевидный и терпкий. У меня было только одно опасение: её вкус. Я ненавижу кровь, где один сплошной холестерин. Для меня это хуже пыточной Тилля. — Что? — Рихард упомянул, что у Вас есть пыточная. Это правда? Не смотря на свой грозный вид и непроницаемый характер, Линдеманн покраснел, немного расширив глаза. Но тут же переменился в лице, делая его вновь безразличным и спокойным и вместе с этим громко фыркая. Краска же со щёк не ушла. — Подумаешь, пару плёток висит в подвале, с кем не бывает? Пыточная, пф… — Да, конечно. Чем Вам помочь? Подсказать улицу? — словно весенняя пташка, щебечет она своим нежным, высоким голосом, окидывая взглядом сначала его, а затем и всю компанию, стоявшую за ним. — Нет, улицы мы знаем достаточно. У нас возникают некоторые проблемы с посещением клубов в последнее время и... Переходя к делу, мы хотим, чтобы Вы нас пригласили во-он туда. И тростью, держась за железный набалдашник в виде головы кобры, он указал на ярко-красную вывеску с жёлтыми вкраплениями. «Our Place», — гласила надпись. — Будете любезны? Она нахмурилась. Пригласить в клуб? Серьёзно? Это какой-то новый вид идиотских подкатов в стиле «Вашей маме зять не нужен?»? Мысленно она расхохоталась. Ну умора! «Может ещё и сразу к себе пригласишь, чего уж там?», — проскочило в голове. Девушка с лёгкой дымкой в глазах вновь взглянула на мужчин, стоявших поодаль. Они были до жути странными: одежда, манеры. Но ладно, последнее ещё можно было понять воспитанием, причудами родителей, — при чём, как выяснится, у всех — но первое… Где они отхватили такие пальто и жилеты? Заграбастали ли в каком-то винтажном магазинчике или барахолке? Ткань не выглядела такой уж современной, что ли, как могла бы быть. Особенно торчащее из-под двубортного сюртука сукно жилета у этого, подошедшего. Господи, да даже сюртук!.. Кто-нибудь их вообще носит сейчас? Это придавало ей ощущение, что они всего-навсего иллюзия, сон с странными кавалерами, ведущими на бал своих пассий и протеже. Но могут ли призраки отбрасывать тени? Наверняка нет. Она прищурилась. Съёмочная группа пока что попросту наводила на неё камеру из-за спин компании, всё больше приближая зрителей к смугловатому личику. Они не хотели тратить экранное время на возможную жертву, что, согласитесь, разумно. Она поставила руку на бок и снова перевела взгляд на выжидавшего ответа незнакомца. Да, на каблуках она далеко не убежит… А она и не хотела! Алкоголь сильнее прежнего вдарил в голову, и теперь она чувствовала себя настолько особенной, что возомнила, мол, никто и не посмеет меня тронуть! Уверить её мы никак не можем, не так сильны силы авторов в непроницаемых для нас мирах, но, да, несомненно, не тронут. Пока сама не рыпнешься. Брови девушки съехались к переносице, глаза помутнели, а блестящие от глосса губы надулись, словно у той самой мыши на крупу. — Чего? Вы еба— Пронзительное пиликанье. А как же, строгая рука цензоров против матов и сцен насилия! Сцены убийства вампирами жертв не считаются. Рихард вздрогнул и отпрянул от неё, будто от прокажённой, слегка расширяя глаза. Оливер хмыкнул, закатывая глаза и вновь выстраивая у себя в голове карту Статэн Айланда, помечая красным маркером, которого, как такового не имелось, все клубы, которые есть в этих окрестностях, и перечёркивая те, которые они уже обошли. А было их… Много. Чуть ли не все. Остальные разочарованно, в разные отрывки времени, конечно, шлёпнули себя по коленям, цыкая и шёпотом жалуясь, что и здесь не сыскать им счастья, c удачей в охапку. Один лишь Тилль долго и внимательно следил за девушкой, смотрел на неё, тщательно разглядывал, видел, как ночная тень спускается на её лицо, задерживается на складках лба, убегает под глаза, собирается у носа, а затем и вовсе взлетает, как коршун или величественный орёл, делая взмах гигантскими крыльями; она, казалось, ещё более нагло ухмылялась в их сторону, рассматривая трескающуюся по швам одежду, их алые глаза, устрашающе горящие во темноте... Через несколько секунд мужчина прикрикнул: — Сама ты еба— И вновь наших зрителей — и, несомненно, читателей — пронзает монтажный писк. Друзья переглянулись и, кинув осуждающий взгляд в его сторону, хором протянули: — Ти-и-илль! Она ухмыльнулась и снова прищурилась. Верить незнакомцам или нет?.. Хороший вопрос. А вдруг они её потом изловят, заманив в закоулки этого самого клуба и изнасилуют? Все шестером. Но, с другой стороны, живём один раз, можно и помочь. Может это усладит их старческие душонки. Именно старческие, как она заключила. Дружеским жестом похлопав Рихарда по плечу, словно они не виделись со школы около десяти лет, девушка двинулась вперёд, к дверям клуба, сочувствующе восклицая: «Ладно, Бог с Вами, бедняги!». Только она отошла, как мужчина бегло и несколько брезгливо взглянул в её сторону, искривляя губы; он повернул голову в бок, некоторое время смотря на то место, куда «ударила» рука незнакомки, а затем аккуратно поднёс к ткани пальто пальцы, резкими движениями сметая пылинки, а заодно и следы этого прикосновения. — Я считаю, — сглотнул Тилль, упирая глаза полные недоумения и немой злости в пол; руки он сжимал в кулаки, но, благо, камера не опускалась ниже груди, — что сделал правильно. Пусть знает своё место. — Тилль, ты был бы полегче в выражениях, — упрекнул Оливер, пряча мёрзнущие руки в карманы, длинными пальцами загребая больше ткани, согревая чуть ли каждую жилку. Сначала «Гуливер» хотел что-то ответить, очевидно, про своё уважение и требование его от других людей, тем паче от незнакомых, да только и от одного его грозного вида, но, подумав, прикусил язык, лишь ещё больше хмурясь и ускоряя шаг, на что собеседник пожал плечами, дескать, пожалуйста, можешь не отвечать. — Они со мной. Я приглашаю Вас в клуб, господа, — торжественно объявила девушка, широченно улыбаясь и уже проходя внутрь. Пару секунд они завороженно стояли, смотря на дверной проём, вовсе не обращая внимания на выжидающее лицо... Кто бы там ни был. А затем Круспе, с криками «Я первый!», поддался вперёд, не подпуская к себе никого, кто мог бы бежать за ним, а если и пытался, то в него тут же тыкали наконечником трости, грозно шипя и показывая клыки. — Извините его, — напоследок шепнул Ридель ошарашенному охраннику, следуя за всеми остальными.