Не прикасайся ко мне...

Холодно. Он снова простудился. Придётся надевать кофту с горлом. На самом деле есть другая причина, почему он не может надеть кофту без горла, но тем, кто спросит, он будет говорить именно так. Дима не понимал людей, которые вечно лезли со своими вопросами типа «почему ты так часто носишь тёплые кофты?» или «у тебя такой слабый иммунитет, что ты постоянно болеешь?». Какое им до него дело? Надоело врать и отмалчиваться... Но ведь им не скажешь, что это отчим снова изнасиловал его! А во время таких приступов страсти он зачастую забывается и начинает душить и всячески причинять боль своему пасынку, оставляя синяки и подтёки, тёмные, резко контрастирующие с бледной кожей, которые Дима и вынужден скрывать ото всех. Конечно, парень пытался остановить всё это несколько лет назад, но силы были явно не на его стороне! В совсем юном возрасте он начал замечать на себе странные взгляды своего отчима, но, не зная им причины, не обращал на них внимания. До тех пор, пока однажды мамин новый муж не пришёл к нему в комнату и не начал приставать. Тогда-то он впервые узнал, что такое боль. Не та, что бывает, когда разбиваешь коленки, падая с велосипеда, или больно стукаешься головой о полку. То была лишь слабая пародия на боль. Но, когда в тебя, такого маленького и беззащитного, пихают нечто большое, без подготовки, разрывая тебя изнутри, тогда ты понимаешь, что такое боль. Ты кричишь, чувствуешь на себе горячие мокрые руки, слишком сильно сжимающие бёдра, слышишь сопение, вызывающее отвращение. Отвращение, от которого хочется повеситься, лишь бы больше не ощущать его. Боль после этого долго даёт о себе знать, однако ранки со временем заживают. Отчим у парня очень «заботливый»: покупает специальные мази и свечи, чтобы все следы его злодеяний прошли... Только заботится он скорее о себе. Наверное, куда приятнее вбиваться в неподготовленное и узкое отверстие, нежели в растянутое. Да, физическая боль со временем проходит, но в душе остаётся пустота и ненависть ко всему этому миру, к этому педофилу и к себе, за то, что не можешь остановить, защититься, за то, что такой слабак. В ту ночь, когда отчим его оставил, шепнув на ухо: «Это ведь наш секрет, малыш? Ради своей же мамы никому о нём не рассказывай...» — парень не смог уснуть. Так и прорыдал всё это время в подушку, чувствуя себя отвратительно беспомощным и растоптанным. Он боялся рассказать кому-то, боялся, что отчим сделает что-то с его матерью. Мама была его единственной радостью в жизни, и потому за все эти годы он так и не смог кому-либо рассказать о том, что с ним происходит дома. Такие выходки вошли у отчима в привычку. Всегда, когда мама уезжала в очередную командировку по работе, он приходил и насиловал Диму. А парень чувствовал безысходность, сопротивлялся, но, получая удар в рёбра, падал обратно безвольной тряпкой на кровать и подставлялся насильнику. Терпел, думая о том, что всё это скоро закончится, мама приедет, а значит, некоторое время всё будет хорошо. Пока она снова не уедет, и пока он снова не будет кричать в пустоту, молить о помощи и проклинать эту сволочь. Дима шёл в школу с низко опущенной головой. Наверняка учителя будут опять спрашивать, где он был полнедели, а ему опять придётся выкручиваться, изворачиваться. Он так не любил всего этого! Но волей-неволей в связи с обстоятельствами постепенно начинаешь постигать мастерство лжи. И парень уже мог сказать о себе, что он замечательный врун. Вспомнив то, как ему было плохо и больно ещё позавчера, он невесело усмехнулся. Зато и у этого гада остались царапины и синяки по всему телу и большое бордовое пятно на щеке. Интересно, как он теперь будет оправдываться перед матерью? Подумав об этом, Дима засмеялся холодным и каким-то истеричным смехом, так, что некоторые люди, спешащие на работу, в недоумении оглядывались на мрачного парня с бледным лицом, в чёрной одежде и с чёрными волосами, закрывающими половину лица. «Вот развелось этих упырей!», — наверное, думали они. Но Диме было как-то всё равно. Он дошёл до школы, сел на своё уже излюбленное место и в полном одиночестве начал тупо пялиться на одноклассников невидящим взглядом. Вон Катька о чём-то шушукается с Лерой, и они дружно хихикают и поглядывают в сторону Ильи, футболиста и главного любителя спорта 10 Г класса. Ася, тихая серая мышка, как принято говорить о скромных девушках, уткнулась в свою книгу, которую, казалось, таскала с собой везде и всегда. Андрей же с компанией парней играли в PSP, громко комментируя, куда нужно пойти и кого надо убить. Вскоре прозвенел звонок, и мальчишки неохотно разошлись по своим местам. Конечно же, как и в любой другой день, многие опоздали на несколько минут; особые капуши пришли спустя десять, но на возмущённый возглас исторички, чей урок у них был первым, ответили, что это последний раз и такого больше не повторится. И, хотя все знали, что «такое» повторится и завтра, и послезавтра и будет повторяться до выпуска, тем не менее учитель лишь кивнула и отвернулась к доске, записывая мелом важные даты. День начался скучно, скучно и закончился. Спасала только «волшебная» тетрадь, незаменимая спутница Димы на уроках да и вообще в жизни. Она помогала ему не сломаться окончательно: сюда, на страницы грустных и иногда жестоких рассказов, он выплёскивал всю боль, и после этого становилось как-то легче. Все эти рассказы были сотканы из него самого, его переживаний, событий его жизни, хотя повествование и велось о совсем других героях, каждый раз имеющих новые имена. Истории были разных сюжетов, но в них было нечто общее — это бесконечная атмосфера грусти и даже отчаяния, которой был пропитан буквально каждый листок тетради. Прочитал бы это тот, кто не знал историю жизни Димы, подумал бы, что у парня очень хорошая фантазия, раз он так умело описывает чувства персонажей и реалистично раскрывает некоторые неприятные аспекты жизни. Но он никогда и никому не даст прочитать своих рассказов. Это слишком личное, слишком откровенное... Вечером приехала мама, описала свои впечатления от новой фирмы, контракт с которой они заключали во время её командировки, похвасталась своим умением договариваться и весело глядела на своих мужа и сына. Она считала себя очень счастливой и благодарила Бога за такую замечательную семью. — Дим, а ты чего такой кислый? Случилось что? — спросила женщина обеспокоенно, заметив хмурый взгляд сына и его вымученную улыбку. — Да нет, мам, просто устал в школе, — ответил он ей. Как всегда. Один и тот же вопрос, один и тот же ответ. Это замкнутый круг, который, кажется, никак не преодолеть. — Ясно, — женщина улыбнулась сыну, — иди, отдыхай тогда. Нечего так выматываться. Дима ушёл из кухни. Стены в их доме были тонкие настолько, что он мог слышать ласковый голос отчима, обращённый к его маме, и счастливое щебетание и смех последней. Он со всей силы ударил кулаком в стену, чтобы перекрыть ненависть и отвращение. Не помогло. Лишь сбил костяшки пальцев на руках. Парень безразлично посмотрел на руку, прошмыгнул в ванную мимо кухни, обработал рану и замотал бинтом. Ушёл обратно в комнату, поймав по пути холодный взгляд отчима и поморщившись. Сон у него был неспокойным столько времени, сколько он себя помнил. Лишь успевал успокоиться и немного отвлечься от своей боли, как получал новую порцию; снова появлялись эти кошмары, где отчим его душит, а иногда и маму. Он часто просыпался весь в холодном поту, бессмысленным взглядом пялился в потолок, а на следующий день приходил в школу с огромными синяками под глазами. Впрочем, одноклассники уже привыкли к его мрачному образу и к этим синякам. Просто оставили его в покое. Как-то очень давно он сам их об этом просил, сообразив, что ему противно каждое прикосновение, даже мимолётное, а ведь в дружбе это часто ненароком случается. Вот так и получилось, что он сам приговорил себя к одиночеству, отказавшись от друзей. Звучит, конечно, ужасно. Но Дима не жалел о своём решении, считая, что это лучше, нежели постоянно вздрагивать от рукопожатий и приветственных поцелуев в щёчку, которые так любят девушки... Лучше уж быть одному.