фейерверк.

ненависть блестит грязью где-то по сердцем, наполненным гнилью. в груди зияет чёрная дыра — падла каких ещё поискать нужно, — затянувшая в себя все соки невинной жизни. в темнице сырой смердит смертью, гниением упокоенных душ, щедро пожаренных на чьих-то белых костях. здесь пахнет сыростью и смертью, чьей-то мукой. здесь чья-то могила, чей-то личный ад прямиком на земле, чей-то враг. ши уду валяется на земле, весь измазанный в грязи. его глаза закатаны белыми шарами, но всем плевать. даже ши цинсюаню. хэ сюань, индифферентная мразота, пялит медными глазами, будто не слышит грубый кровавый шлейф. дрянной рыбине нюх так и отбило, чуечка-то только на плоть свежую, невинную. ши цинсюань давится горькой желчью, осевшей где-то в пустом желудке. не весь откуда она там взялась, но старина ветер (как же он ненавидит это гадкое прозвище) боязливо терпит склизкую пытку под пылающим взглядом демона. страх теплится под шкурой, бояться нужно было раньше. ши цинсюань даже не колышится: смотрит ясно, будто ему начхать на родненького братца, где же твоя хваленая братская любовь, м? затерялась вся его натура в лесах обезумевшего ужаса, в морях черновода треклятого. дышит только он неровно, оборванно, будто кто-то лишний кислород забирает. взгляд хэ сюаня горит обугливавшейся когда-то ненавистью, давней и добротной местью (блюдо холодное, но никого это не трогает). что ж тебе не сиделось у госпожи юйши? дурень! он тебя погубит, сожрёт с потрахами, иль скормит своему гулю мерзопакостному. зубы скрипят, натяжно и тонко, хоть уши вырви. руки в оковах страшных запечатаны, отбиваться нечем, а нужно ли? чует сердце скорой смерти, нам атлант расправил плечи. хэ сюань расправляет плечи, скидывает несчастное платье на пол, пинает одеженку ногой и смотрит подобно голодной твари. великий черновод зверь бушующей ярости где-то в жилах его, стервятник строгий, палач чьих-то душ. мигает глазами-стекляшками, смакуя что-то на бледных устах. возможно, он пришёл из самой преисподней до душу наивного ши цинсюаня. тянет шею, будто пытается ближе подобраться до мнимого заката, цветастой картинки для живых. хэ сюань поворачивает голову с каким-то надломным хрустом, будто снег хрустит под чьим-то ногами. на секунду закрывается глаза и тут же распахивает их пуще прежнего, будто увидал в сумерках сему смерть, ходящую по пятам и дышащую в затылок. хэ сюань и есть смерть, погибель твоя, ду-ре-нь! тьма ложится густой пеленой, отдавая власть всем мертвецам диковинным. на них красиво падал лунный свет. луна висит серпом на тёмном пространстве, но ши цинсюаню она уже не кажется такой же красивой как и раньше, что с ним стало? он воротит нос и зажмуривается, прячась от собственной личины. — я говорил. — голос звучит битым стеклом, надломанно, страшно. — я говорил... он горит спичкой во тьме — ярко и несуразно, без угрызений выделяется. вспыхивает пламенем чего-то не земного, не человеческого, будто пожар лесной. цинсюань впервые всхлипывает за долгое время, дёргает руками, псиной вырывается, глупый идиот. борется за жизнь, будто рыбешка жалкая. хэ сюаню уже плевать, хэ сюань победил. он одержал грубый верх, порезал ту мразь нечистую, но где же удовлетворение? где же шов на рану, где же это все? в груди растёт чувство разочарования, чувство сожаления. что он сделал?