Перламутровая ложь

Они путаются концами мокрых волос, словно невидимая сила хочет их сплести узлами. Сидят несколько секунд, соприкоснувшись лбами. Чеён закрывает глаза. Мир распадается на простые частицы: на остывающую воду, пахнущую хвоей, на дыхание Джису. Мягкое и теплое, оно касается губ и щек. Они отстраняются, потому что дно ванны кафельное, твёрдое. Сидеть неудобно. Приходится выбирать позу, чтобы уместиться вдвоем. Они ёрзают, и вода выплескивается за край. Чеен тихо смеется. Джису чиркает спичками и поджигает палочку благовония на подставке на полу. Дым струится тонко и узорно, пахнет жжëной травой и хмелем. У Чеён начинает кружиться голова, но она молчит. Полоска света под дверью меркнет. Солнце садится, но им всё равно. Вечер врывается в квартиру холодным сквозняком, запахом мокрой листвы после ливня: они опять забыли закрыть окно на кухне. Им холодно, но они не спешат вылезать. Пена рассеивалась, плавала по мутной воде кусками, как обрывки облаков или спинки мягких овечек. У Чеён смешно торчали коленки из-под холодной воды. Она чуть-чуть выпрямляет ноги, насколько это позволяет небольшая ванна, погружая их в воду, затем снова подтягивает к себе. Вода моментально стекает с них каплями, они кажутся сухими. Кожа плохо впитывает влагу. Колени Джису полностью в воде, она занимает больше места, но Чеён не жалко, тем более она сама затащила девушку на эти глупые романтические водные процедуры. Теперь почти начала жалеть, что расстроила Джису. В который раз. Но девушка ведёт острым красным ногтем по ее руке, касается шеи. Вода от движений идëт волнами. — Я рада, что сегодня могу остаться у тебя. Она завязывает длинные черные волосы в пучок, несколько прядей выбиваются. Так по-домашнему тепло и уютно, что Чеён хочется заплакать — губы начинают трястись. — Розэ…- снова это имя. Не её, привязанное к ней насильно, случайно, не ясно откуда взявшееся. Чужое, чужое, чужое… Джису говорит строго, смотрит устало. Розэ не становится легче. — Боже, ну почему же ты постоянно ревешь? Чеён смотрит на неё, честно пытаясь не выпустить из плотно сжатых губ ни единого всхлипа. Но слеза срывается по щеке, предательски горячая и соленая. Джису выдыхает раздражённо. Розэ утыкается в мокрые острые коленки, прячется от её разочарованного взгляда. — Опять… Чеён не умеет по-другому. Весь мир как будто пытается причинить ей боль любым способом. Он так мастерски воплощает в себе абсолютно прекрасные вещи, такие как белые кусочки пены, тепло от аромасвечей, девушек, таких как Джису — статных, изящных и мудрых, рассветы и закаты, ветры, пахнущие свободой, лето и весну, белоснежный кафель, хрустящие круассаны на завтрак, вишневый лимонад. И столько же поистинне ужасных вещей: смерти, расставания, зимы, розоватые порезы на руках, просыпанную соль, холодные взгляды, завядшие цветы. Чеён не выдерживает контраст жизни, морозится и обжигается, плачет и смеётся. Сходит с ума. Дженни говорила, что она просто слишком рано повзрослела, сполна ощутив плохую сторону жизни. Некоторые вещи оставляют неизгладимые следы. Это как пытаться унять рябь на воде рукой. Некоторые люди остаются неизгладимыми следами, их нет, а чувство горечи отравляет воду и пищу, остается на языке и оседает в легких. И самое страшное, что Джису Чеён разгадывает. Причину её слез почти всегда трактует правильно. И ревность обжигает её щеки. Красные пятна от злости проступают на белом лице. Чеён в такие моменты и страшно, и стыдно, но ничего поделать она не может. В ней нечего доламывать. Остаётся только плакать. Лиса на правах лучшей подруги тащила ее к врачу, пугала депрессией. Но Чеён не было страшно. Она не хотела лечиться от грусти, уже слишком давно ставшей частью её самой. Возможно, самой настоящей. Джису ненавидит её плаксивость. Джису и так много делает, чтобы она, Чеён, наконец-то почувствовала себя лучше. Не курит в её присутствии, платит аренду за эту квартиру, отвозит в университет на своей машине, заказывает еду… Чувствует себя волонтером, выхаживающим брошенного щенка. Джису это злит неимоверно. Делать ей что-ли больше нечего, как с малолетками возиться. Но всё складывается так, как угодно Вселенной, судьбе или ещё какой суке. И Джису топит свои принципы, раскрывает свое сердце, тушит сигареты, откладывает деньги. Розэ опять ревёт. — Перестань. Почему мы всё еще вместе? Розэ бросает на нее обиженный взгляд, прячет лицо в ладонях. Джису каждый раз задаёт этот вопрос и всегда знает ответ, вернее, чувствует его. Как тогда, когда впервые подвозила на своей машине её, девочку с медовыми волосами, промокшую до нитки. Она грела ладони, протянув их к печке. Джису выкрутила её на максимум. Как тогда, когда она заснула на ее коленях. Как в их первый поцелуй и спутанное признание в любви. Чеён никак не могла перейти на «ты». Джису взрослая, Чеён рядом с ней почти ребенок. Джису хочется за нее ломать, но выходит как-то криво, и вместо защиты вырастает страшное — созависимость. Лиса тычет ей в грудь пальцем, орёт что-то про финансовый абьюз, когда после очередной ссоры Джису приезжает Пак забрать. Джису кричит в ответ что-то про то, что пускай сама тогда платит за свою квартиру, пускай девчонка возвращается на двенадцатичасовые смены в супермаркет, пускай дальше с ума сходит по своей прошлой пассии, пока мы её не обнаружим на бельевой веревке. Лиса умолкает и просит убраться. Джису с радостью посылает её к черту. Чеён хнычет. Джису теряет последние капли терпения. Она хватает наполовину догоревшую свечу и выливает воск на её плечи. Розэ вскрикивает и отодвигается, вода плещется. Джису встает из ванны, плескает водой ей в лицо, бросает свечу плавать рядом и уходит. — Джису! Чеён всегда приходит извиняться. Джису читает, приглушенный свет ложится мягкими тенями на её красивое лицо. Чеён должна быть благодарна за то, что такая девушка захотела быть с ней. Должна, должна, должна… — Спи в гостиной, — Джису поднимает взгляд от книги. Чеён мнется с ноги на ногу, ломает пальцы в тревожном жесте. А потом тянет с плеча рубашку, та скользит по ногам и падает на пол. Джису захлопывает книгу. Она забирается на кровать, подбирает под себя ноги, осторожно касается лица Джису. Они смотрят друг другу в глаза — сеанс честности. Чеён целует первая. Сминает губы, зарывается руками в густые волосы, пахнущие жасмином. Расстегивает непослушными пальцами застёжку её бюстгальтера. Почти задыхается, когда Джису стягивает с нее остатки одежды. Позволяет уложить себя на хрустящую простыню — жест означающий «я вся-вся твоя, пожалуйста, прости меня, не прогоняй». Чеён целует ее везде, где может дотянуться губами. Их волосы снова путаются, а пальцы переплетаются. Джису красивая даже запыхавшаяся, с розовыми щеками и разбросанными по плечам волосами. Розэ снова улавливает контраст — белая спина, черные — черные волны волос. — Ты красивая, — Розэ сворачивается у нее под боком калачиком. Они голые. Одеваться невероятно лень. Джису натягивает на них мягкий, пушистый плед. — Я люблю тебя.