and i know i’ve gotta earn it, but i would like to take you away

      — Выключай свой телефон.       Он резко вскидывает голову, услышав голос сестры. Скарлет стоит перед ним, держа руки на бедрах, со знакомой хмуростью на лице. Одного её вида достаточно, чтобы у него внутри все сжалось от тревоги. Несмотря на сухость во рту, он сумел заговорить.       — Скарлет… — выходит лишь бесполезный хрип.       Раздражение озаряет её лицо. Чарльз немного отодвигается, трясущимися руками прижимая свой телефон к груди и чуть ли не прокусывая язык. У него кружится голова: страх перед ней никогда не перестанет выворачивать его на изнанку, а ужасная мысль о наступлении завтрашнего дня доводит до панической атаки. Он старается сфокусироваться на дыхании: раз, два, три, четыре, пять — вдох. Раз, два, три, четыре, пять — выдох. Это почти не помогает.       Скарлет делает шаг вперед, нависая над ним. Её серые глаза смотрят на него пронзительно, угрожающе.       — Ты не услышал с первого раза? Я сказала выключи свой телефон. Тебе нужно заниматься.       — Я не смогу сконцентрироваться на работе, — шепчет он, удерживая взгляд на её переносице. Скарлет быстро раздражается, если он не поддерживает с ней зрительный контакт, и начинает ещё быстрее с предельной точностью бросать злобные оскорбления. Ты даже не можешь спокойно смотреть мне в глаза! Господи, ты жалок. Вот почему Мама каждый раз выбирает меня, а не тебя.       — Прости, Скарлет, я не могу…       — Не можешь что, Чарльз? Быть хорошим сыном? — огрызается она, самодовольно кривя губы, когда он вздрагивает от её слов. Её замечания всегда попадают точно в цель, в основном потому, что он знает, что она права. Она всегда права. — Ты мог хотя бы попытаться.       Узел в его груди отказывается ослабевать, затягиваясь на горле как петля.       — Мне жаль, — вкрадчиво и тихо повторяет он. Ему больше нечего сказать. Но он говорит правду. Ему действительно жаль; жаль, что он недостаточно умен, что прилагает недостаточно усилий, что жив, когда Скарлет мертва. Он провел всю свою жизнь сожалея о своём продолжающемся существовании.       Она просто насмехается над ним, ни капли не впечатлённая:       — Извинений недостаточно. Стань лучше.       Чарльз с отсутствующим видом смотрит мимо неё на окно, из которого она его чуть не выкинула всего пару часов назад. Опыт близости к смерти намертво застрял в его голове: как его неухоженные волосы развевались на ветру, её свирепое выражение лица, оживленные звуки болтовни прохожих внизу. Тогда он умолял её сохранить ему жизнь — не потому что хочет жить, не потому что боится смерти, а ради Си. В конце концов, всё возвращается к Си.       — Я стану.       Скарлет, при всей своей обычной невозмутимости, выглядит совершенно ошеломленной. Её острый взгляд скользит по его лицу, оценивая, но он просто сидит, как сломанная марионетка. Всё ощущается таким далёким, холодным, хрупким и бессмысленным. Он живёт ради Матери и ни для чего больше. Он это знает. Скарлет это знает. Они оба знают, что он не стал бы лгать об этом. Так что она всё ещё молчит, когда он продолжает:       — Я исправлюсь, обещаю. Я буду заниматься даже больше, чем сейчас. Я стану врачом. Я… я не буду жаловаться.       — …В чём подвох? — спрашивает она настороженно, с недоверием и подозрением на лице. В ответ он слегка приподнимает телефон. Контакт Си светится на экране, на нём та же фотография, которую он использует в чате.       — Я хочу позвонить Си сегодня. Пожалуйста.       Она насмехается, скрещивая руки на груди. Очевидно, она собирается ответить «нет», просто потому что это Си. В конце концов, он ей никогда не нравился. В основном потому что он «отвлечение», но ещё из-за того, что он делает Чарльза счастливым. У Скарлет есть привычка не любить всё, что приносит ему удовольствие.       — Конечно это о нём. Почему я не удивлена?       Он мрачно на неё смотрит:       — Так я могу?       — Он может даже не поднять трубку, — Скарлет колеблется. Она сомневается, он уверен.       — Даже если он не ответит, я всё равно буду делать, что обещал. Я тоже люблю Мать, знаешь, — слова оставляют привкус пепла во рту, но они заставили Скарлет согласиться. Она любит Мать настолько же сильно, как и он, если не больше. Сестра сдержанно кивает, двинув челюстью, — она им недовольна. Но это не страшно. Никто никогда не был.       — Ладно. Ты можешь позвонить ему сегодня, — он ненадолго расслабляется, прежде чем она наклоняется ближе и хватает его за воротник рубашки, сжимая настолько сильно, что костяшки пальцев упираются ему в горло. Ему стоило бы бояться, но он слишком устал, чтобы чувствовать хоть что-то. — Но лучше бы тебе говорить правду, ты, жалкая ошибка…       — Я не лгу, — он говорит ей мягко, кладя руку на её талию. Она леденяще холодная. — Я бы не сделал этого, зная, что на кону благополучие Матери. Ты знаешь об этом.       Она мрачно смотрит на него, но ей нечего сказать, потому что она знает, что он говорит правду. Его мертвая сестра уворачивается от прикосновений, неохотно отпуская его рубашку. Затем, сжав губы, она делает шаг назад и исчезает в воздухе. Снова ушла, но ненадолго.       Чарльз нажимает кнопку вызова.       Головная боль усиливается с каждым гудком, на котором Си не отвечает на звонок. Его телефон всё звонит и звонит, всё те же пять битов рингтона повторяются снова и снова. Чарльз звонит так долго, что уже готов сдаться, когда линия резко щелкает и гудит, указывая на соединение. Нерешительная, ноющая надежда наполняет его грудь.       — …Шарлотта, — вопросительно шепчет Си. Его голос звучит утомлённо. — Привет. Уже довольно поздно, верно? Это что-то срочное?       «Да, — хочет сказать, закричать Чарльз. — Конечно что-то не так. Ты собираешься умереть. Ты оставляешь меня.»       Вместо этого он прочищает горло:       — Мы раньше никогда не созванивались, — говорит он, внезапно начиная стесняться своего голоса. Си, наверное, предполагал, что он девушка из-за его никнейма и, внезапно столкнувшись с мужским голосом, он, должно быть, сбит с толку. Но нет ни удивленных вдохов, ни шокированных выдохов. Си молчит, терпеливо ожидая, что он продолжит, так что он набирается смелости и продолжает говорить, пока Си не перебил его. — Я думал… если ты не занят, мы могли бы…       — Точно, — задумчиво сказал Си, щёлкая языком в согласии. — Другой возможности у нас не будет, правда? — в его словах есть нотки нездорового веселья, и сердце Чарльза сжимается от боли. На заднем плане раздался короткий шелест бумаг и звук открывающегося и закрывающегося ящика, прежде чем Си снова заговорил. — Что ж, я больше не занят. Это может подождать до завтрашнего утра.       — Чем ты занимался? — с любопытством спрашивает он.       — Домашнее задание, если ты можешь в это поверить, — отвечает Си, нежно посмеиваясь. Он звучит расслабленно и беззаботно, будто они говорят о сложных школьных заданиях, а не о будущем суициде. — Боюсь, конечно, я никогда его не сдам. Я просто хотел провести нормальную ночь, а что может быть лучше, чем решение математических уравнений?       — Я плох в математике, — говорит Чарльз, перетаскивая свою подушку так, чтобы смочь лечь с телефоном у уха. Он мог поставить на громкую связь, чтобы было проще, но ему не хотелось. Что-то в такой близости с Си заставляет его чувствовать себя особенным. — Это непросто мне дается. Я почти уверен, что моя учительница меня уже ненавидит, потому что я задаю по сто вопросов за урок.       — Ей не стоит тебя ненавидеть, если она хорошая преподавательница. Задавать вопросы, относящиеся к теме, важно. Это помогает и тебе и твоим одноклассникам учится, и, возможно, ты озвучиваешь также вопросы тех, кто слишком стесняется, чтобы спросить самим, — тепло хвалит Си. — Я думаю, это замечательно. Не стесняйся желания учится.       Чарльз замирает, его щеки краснеют в ответ на заработанное одобрение Си. Что-то в абсолютном, уверенном спокойствии голоса Си невероятно расслабляет.       — Спасибо, что сказал это. Эм. Ты хорошо учишься? Не то чтобы это имело значение…       — Да, — просто говорит Си. — В любом случае, для меня неважно, что я делаю, и меня не волнует, делают это другие или нет. Как я и говорил, учеба не настолько значительна, как многие думают.       Он закрывает глаза и беззвучно выдыхает, не зная, что чувствовать по поводу обыденности их разговора. Это ощущается как любая другая их дискуссия в чате, и всё же странно обсуждать что-то настолько нормальное, как школа, когда они оба знают, что случится завтра.       — Это правда, но из-за общества, в котором мы живем, получение хороших оценок необходимо для будущего. Это прискорбная реальность.       — Я не согласен. Я думаю, это касается только тех, кто выбирает академическую стезю, и даже для них есть ещё много других вариантов, — нежно говорит Си, в его голосе слышна мягкая улыбка. — Выпуститься с отличием вряд ли необходимость для обычного человека. Не все выпускники хотят стать учёными и адвокатами. Природный интеллект редко обеспечивает человеку жизнь мечты.       Он закусывает губу:       — Если это так, тогда… Как выглядит твоя жизнь мечты, Си? — неуверенный вопрос прозвучал тихо, и он тут же пожалел, что задал его, но Си только хмыкнул в раздумье.       — Я бы хотел изучать философию в лучшем мире, — делится он, его голос настолько же тихий, каким был голос Чарльза, когда он задавал вопрос. — Стать профессором. Я думаю, обучение молодых людей было бы интересным, не говоря уже о том, что довольно познавательным. Но не всю жизнь. Я… я думаю, я хотел бы путешествовать. Увидеть мир.       — Осмотр достопримечательностей? — хмыкает Чарльз, его дыхание учащается. Он видит это в своём воображении: Си путешествует по миру, осматривая всё, что только можно осмотреть, прилежно документируя некоторые или все свои находки в блоге, оставляя свои следы и наследие везде, где он побывает. — Я должен стать врачом, но если бы… если бы я не был должен… я бы тоже хотел путешествовать.       — Я буду ждать тебя, если это то, чего ты хочешь, — говорит Си внезапно с абсолютной убеждённостью. — Даже если это займёт десятилетия. Когда ты будешь готов, когда мы оба будем готовы, мы могли бы отправиться вместе. Только мы. Ах, Египет, если ты не возражаешь. Меня всегда завораживали их культура и традиции.       Чарльз уткнулся лицом в подушку, игнорируя слёзы, наворачивающиеся на глаза. Его голос звучит приглушённо, немного надломлено, но Си никак это не комментирует, поэтому он об этом не упоминает. В любом случае, никто из них не знает, что делать в такой ситуации.       — Египет звучит замечательно. Даже идеально. Пока он не включает в себя верблюдов, я где-то читал, что они плюются.       — Не думаю, что тебе грозит быть оплеванным, но я всё равно постараюсь сократить количество верблюдов у нас на пути, — обещает Си, с его губ сорвался полувсхлип-полустон. — Раз речь идет про Египет, нам стоит ожидать какого-то количества верблюдов, верно?       — Мм. Я думаю, ты просто хочешь, чтобы меня затоптал верблюд.       Этого достаточно чтобы вызвать короткий смешок у Си: блестящий звук, яркий, удивленный и медово-сладкий. Звучит так, будто он давно не смеялся.       — Вряд ли! Я этого не допущу, — затем мягче. — Я обнаружил, что мне неприятна мысль о том, что тебе может быть причинен вред.       Его сердце заходится. Чарльзу кажется, что он издаёт жалобный звук, яростно пронзающий его тело и заставляющий горячие слёзы катиться по щекам. Тошнота подкатывает к горлу, а желудок сводит ужасными судорогами. Он смутно слышит, как Си что-то взволнованно говорит, но ни одно слово не доходит до его ушей. «Ты лицемер, — он хочет встряхнуть Си. — Как ты думаешь, я себя чувствую, когда думаю о твоём суициде? Думаешь, ты умрёшь, и всё на этом? Думаешь, жизнь будет стоить того, чтобы её прожить, если в ней не будет тебя? Думаешь, чья-то жизнь станет от этого лучше?»       Не станет. Ничего не будет в порядке, когда ты умрёшь. Уже ничего никогда не будет в порядке.       Останься. Пожалуйста, останься.       Останься со мной.       Но Чарльз трус. Он всегда был лишь никчёмным трусом, парализованным своим страхом без возможности сказать правду о том, что он чувствует. Когда Скарлет убила его кота, он просто сидел и плакал над его трупом. И сейчас из-за его трусости он потеряет и Си тоже. Он делает болезненный вздох, в глазах всё ещё стоит влага. В такие моменты он вспоминает, насколько много у него причин себя ненавидеть.       Из телефона доносится треск помех:       — Шарлотта?.. — неуверенно произносит Си, в голосе сквозит невысказанная озабоченность. Они действительно похожи как две капли воды, оба не в состоянии сказать хоть что-то, чтобы утешить другого.       — Си, — он давится воздухом, изо всех сил пытаясь удержаться от полного срыва. В его тоне явно чувствуется отчаяние, но он слишком напуган, чтобы стыдиться этого. — Не вешай трубку сегодня. Ладно? Просто… Оставайся со мной на связи, пока не наступит утро. Пока мы не встретимся. Извини за такую просьбу, но я… — не оставляй меня одного. Этот мир ничего для меня не значит без тебя. — Пожалуйста.       Наступает момент тяжёлой, напряжённой тишины. Чарльз слышит дыхание Си через телефон, слышит каждый напряжённый выдох, вырывающийся из него. Когда он наконец заговорил, его голос был хриплым, как будто его ободрали изнутри и снаружи, оставив внутренности совершенно полыми.       — Я могу это сделать.       Чарльз не утрудняет себя благодарностью. Не когда Си всё ещё оставляет его. Он просто сворачивается клубком вокруг телефона, близко прижимает его, сдавливая чехол пальцами в защитном жесте. Представляет, будто нежно держит запястье Си в своей ладони, пульс бьётся под его большим пальцем как крылья бабочки.       — Так, Египет первый. Что дальше?       Си мягко смеется, благодаря за смену темы. Только его голос слегка дрожит:       — Бали, я думаю. Там действительно красиво. Проста мечта. Я видел только туристическую документалку про Бали, но, думаю, это к лучшему. Мы сможем разведать всё самостоятельно.       — Один из самых старых комодских варанов живёт там, — кратко отвечает Чарльз. Чем меньше он говорит, тем меньше шанс начать плакать. — Он прожил уже 30 лет. Мы могли бы навестить его потомство в заповеднике. Пофотографировать.       — Понятно. Объём твоих знаний никогда не перестанет меня поражать, — голос Си звучит невыносимо ласково, и Чарльзу приходится сдерживать слезливую икоту, зрение расплывается от свежих слёз. — В таком случае, как пожелаешь. Бали, чтобы увидеть комодских варанов. Потом, наверное, Санторини. Пляжи там как минимум заслуживают восхищения. Это подходящее место для летнего отдыха.       — Мне не нравятся столпотворения людей, — он фыркает, задрав нос при этой мысли. — Находится на одном пляже с орущими детьми звучит как кошмар.       — Хм. Что ж, пляжи там широкие и простираются достаточно далеко. Уверен, мы сможем найти уединённое место, где будем только мы вдвоём. Как думаешь, такое тебя устроит?       Чарльз кусает язык, пока не чувствует привкус меди. Его желудок сокращается вместе с неустойчивым биением сердца; ему кажется, что он уже оплакивает Си, хотя тот ещё не умер. Ему кажется, что он оплакивает и себя тоже. Потому что он не будет живым, когда Си умрёт. Он вообще больше не будет ничем.       — Только мы… Хорошо. Даже очень хорошо. Да.       — Хорошо, — повторяет за ним Си, у него вырывается тоскливый вздох. — Там красивые закаты, я уверен. Только твоё присутствие может сделать их ещё лучше. Я… я не могу дождаться момента, когда мы с тобой будем там. Я буду брать тебя везде, куда я отправлюсь. Я никогда не брошу тебя позади.       — Мы встретим новых людей. Попробуем новую еду. Найдем какие-нибудь смешные хобби. Исследуем места, в которых никто ещё никогда не был, — робко предлагает Чарльз, волнуясь и впиваясь зубами в нижнюю губу. — В конце концов мы бы и остепенились. Вышли бы на пенсию где-нибудь в тихом месте с низким уровнем преступности и дружелюбными людьми. Там, где нам больше никогда не сделают больно.       — Мы будем счастливы.       — Счастливы… Да. Мы будем, — Чарльз чувствует, как его веки начинают опускаться, усталость подкрадывается к нему, как волны, разбивающиеся о берег. Он слышит, как на другом конце сонно зевает Си, мягкий, как котёнок, слишком юный, чтобы умереть. — Эй, Си.       — Да?       — Скажи мне, что ты завтра не умрёшь. Скажи, что ты не оставишь меня одного здесь.       Си быстро сглатывает. Что-то в сухом шелесте его слов заставляет Чарльза думать, что он тоже плачет. Это ни капли не помогает ему почувствовать себя лучше.       — Шарлотта.       Он греется в чудесном звуке голоса Си. Жив, всё ещё жив, но ненадолго. Он всё ещё чувствует себя разбитым, измученным горем, но здесь, в темноте ночи, где компанию ему составляют только голос и ложь Си, легче притвориться, что в конце концов всё будет хорошо. Легче притворится, что у этой истории счастливый конец или хотя бы такой, который не оставит его опустошённым.       — Да?       — Я не умру завтра. Я никогда не оставлю тебя одного.       Он устало улыбается, щёки болят от усилий, которые ему приходится для этого приложить. Вся дневная усталость, часы, проведённые в боли, отчаянии и злости в один момент обрушиваются на него с неудержимой силой, и он поворачивается на бок. Прижимает лоб к телефону, будто в торжественной молитве. Его глаза закрываются.       — Спасибо. Спокойной ночи, Си.       Ему не требуется много времени, чтобы заснуть, утомленным событиями этого дня, но, когда глубокая дремота вцепилась в него своими острыми когтями, ему кажется, что он слышит, как Си устало бормочет в ответ:       — …Прощай, Шарлотта.