Самое важное

      «Беги».       На фоне продолжал звонить школьный колокол.       «Беги».       Все внимание было сосредоточено лишь на одной цели: добраться туда как можно скорее.       «БЕГИ!»       Ноги грозились запнуться и переломаться, но Лунного Камня это мало волновало. Оружие было давно вынуто и готово к атаке. Где-то сзади слышалось еще несколько пар торопливых шагов. Совсем рядом, где-то на периферии мельтешили фиолетовые локоны. Почти на месте. Куромаку надеется, очень несвойственно искренне надеется, что все хорошо. Надежда, что сейчас они прибудут и увидят пускай потрескавшегося, пускай практически разбитого, но все же увидят Зонтика теплилась в груди, хоть немного успокаивая серого самоцвета. Все ближе и ближе. Только все надежды рухнули, когда на красивой и яркой цветочной поляне никого не было. Лишь рукоять одинокой потрепанной секиры выделялась среди травы, ознаменовывая самое страшное. И больше ничего. Ни облака. Ни осколков. Пара удивленных вздохов, после чего повисла звенящая тишина, наполненная скорбью. Тело онемело. Что-то внутри оборвалось. На негнущихся ногах Куромаку подошел чуть ближе к оружию, доставая его из земли. Трясущиеся руки обхватили древко там, где его всего пару минут назад крепко сжимал владелец.       — Куромаку… — сочувственно прошептал Цитрин, подходя чуть ближе к Лунному Камню.       Что-то тяжелое упало на землю. Пик с нечитаемым лицом уронил свое оружие, смотря туда, где в последний раз разговаривал с Турмалином. Красный Топаз осторожно коснулся напряженного плеча. Ужас и нестерпимая боль заполонили разум Шпинеля. Руки сжались от злости. Злости на несдержанное обещание, на этих проклятых лунян, на себя и на этот несправедливый мир. Все хорошее, что было в его жизни так жестоко и внезапно забрали. Самого светлого, доброго, понимающего и такого нужного самоцвета больше нет, и от этого осознания хотелось кричать, пока горло не треснет от напряжения, пока скорбь от потери не разломает тело. Только непонятый ком в горле и давление в груди не позволяли этого сделать. И фиолетовый самоцвет впервые не знал, что делать.       — Идем, — сказал тихий и несвойственно мягкий голос Ромео, который на пару с Феликсом осторожно взял Куромаку под локоть, уводя из этого места.       Данте, смотря на Шпинель, кивнул в сторону школы, также удаляясь. Вскоре все самоцветы покинули поляну. Лишь Пик остался, возвращаясь в свое одиночество, теперь наполненное скорбью и печалью.       Секира была ощутимее тяжелее меча. Было трудно тащить ее за собой. Но Куромаку даже не думал о том, чтобы выпускать ее из рук. Все кончено. Все обещания защищать и оберегать голубого самоцвета, которые он когда-то давал самому себе были несдержанны. В глазных яблоках странно щипало.       «Почему?» — единственный вопрос, который был в голове Лунного Камня. — «Почему он решил разделиться? Почему Зонтик так просто ушел?» — И самое главное. — «Почему Пик это допустил?»       Серый самоцвет доверил Шпинель самое важное, что у него было, того, ради которого Куромаку был готов пойти на все. Даже если Турмалин никогда не считал его кем-то близким, для Камня Зонтик был всем. С Пиком никаких бесед о том, как дорог был голубой самоцвет ему не было, но они оба это прекрасно осознавали. Куромаку знал, хоть и отрицал, что Пику Зонтик также небезразличен, что Турмалин для Шпинель стал важной частью мира, которая помогала ему не чувствовать себя изгоем. Но тогда почему? Почему Пик решил оставить Зонтика одного? Почему он в первую очередь не предупредил ближайшую группу? От этих мыслей неприязнь, которую Куромаку всегда испытывал к фиолетовому самоцвету, перерастала в полноценную ненависть за то, что тот так халатно отнесся к тому, кем так дорожил. Только эта ненависть не затмевала собой боль и пустоту, которую оставила его потеря.       Цитрин и Агат осторожно опустили Куромаку на кушетку в мед отсеке. Как они оказались в школе?       — Мы скажем Создателю, — тихо сказал Феликс, выходя из помещения. Ромео, слегка потрепав Лунного Камня за плечо, также ушел, оставив серого самоцвета наедине с собой.       Он медленно поднялся и на трясущихся ногах медленно дошел до библиотеки. Открыв двери, его встретили еле освещенные полки и легкая прохлада из открытого окна. Куромаку осторожно провел пальцами по корешкам старых книг, после чего одним резким движением повали их на пол. С громким криком он опрокинул весь шкаф. Чувство бессильной злобы и агонизирующей боли заполонили его. Кончики пальцев покрылись трещинками. Глазные яблоки ужасно жгло. Было невыносимо осознавать, что его больше нет. На пол полетели стулья и несколько стопок рукописных записей. Хотелось хоть как-то выпустить жгучее чувство вины и абсолютного отчаяния. Трещины покрыли тело. Стеклянные вазы полетели на пол. Было тихо. Слишком тихо. Были слышны лишь тяжелые вздохи Лунного Камня. Он посмотрел на все разрушения, причиненный им. На все тексты, которые им придется восстановить.       «‘Нас’ больше нет. Только ‘ты’».       Он схватил свою голову, дергая за волосы.       «Нет, нет, не думай об этом».       Жжение в глазах заставляло его хотеть вырвать их. Осколки Лунного Камня лежали на полу вокруг него, еле поблескивая на тусклом свету. Он бессильно опустился на пол, сжимая голову еще сильнее. Трещины уже покрыли все лицо. Куромаку закрыл глаза в надежде на то что когда он их откроет, это все окажется дурным сном. Но он знал, что этого никогда не произойдет. Библиотека вновь погрузилась в тишину, нарушаемой лишь мягким шумом мирно бьющихся о берег волн.       Все погрузилось в темноту. Пик не знал, сколько простоял на этом поле. Но возвращаться все равно не хотелось, зная, что его встретят лишь осуждающие взгляды.       «И это будет заслуженно».       Он отмахнулся от этой мысли, упорное игнорируя колющее ощущение в груди. Шпинель уже собирался вернуться к школе, как заметил, что в высокой траве что-то очень слабо блестело. Подойдя чуть ближе, его руки и ноги онемели, а глаза расширились от удивления. Среди цветов лежал маленький кусочек ярко-голубого цвета. Пик, стараясь унять дрожь, поднял маленький камушек. Он немного повертел его, рассматривая с разных сторон. Это все, что осталось от него. Единственное, что может напомнить другим о том, что когда-то вообще существовал нежный и безгранично добрый самоцвет с пышными волосами цвета ясного неба. он чуть сильнее сжал осколок. Пусть другие искренне и свято верили, что их потерянные товарищи однажды вернутся к ним с Луны, сам Пик знал, что этого никогда не произойдет. Все те кусочки, что лежат в комнате длительного восстановления являются лишь призрачной надеждой, что еще не все потеряно. Шпинель считал, что посвящать целый этаж для случайных частей тела — это пустая трата пространства, ресурсов и времени, которое уходит на поддержание этого места, если все, что там лежит — воспоминания об ушедших. Очень личные воспоминания, которые открыты на показ всем и каждому. Пик расслабил хватку на камушке, боясь случайно сломать его. Спустя пару минут, Шпинель положил его в карман и, перекинув тяжелую секиру через плечо, не торопясь пошел к школе.       На колоколе снаружи его уже ждала знакомая копна зеленых кудрявых волос. Одним прыжком Вару оказался рядом с Пиком, недовольно скрещивая руки.       — Из-за тебя мне пришлось несколько часов сидеть здесь в полной темноте и ждать, когда же наш мученик вернется, — Жадеит вскинул руки. — Ты не мог поторопится?! Че ты там вообще делал?       Шпинель проигнорировал возмущенные крики зеленого самоцвета, направляясь в свою спальню. В любой другой ситуации Вару бы последовал за свои товарищем по виду, продолжая капать ему на мозг из-за несправедливости в этом мире, из-за того, что завтра он не выспится, да и вообще из-за всего. Только Вару не был дураком и прекрасно понимал, что и почему Пик делал на этом треклятом поле. Ощущение потери Зонтика у зеленого самоцвета конечно было. Признавать, что совсем немного, но все же Вару будет скучать по нему не хотелось, но и отрицать этого он тоже не мог. Его любимая жертва для шуток и приколов исчезла, как же ему не грустить! Но если Жадеит через пару недель будет жить также, как и жил раньше, то вот насчет Пика он не был уверен. Нужно было быть слепым, чтобы не заметить, как Шпинель и Турмалин сблизились и как сильно они влияли друг на друга. Наверное, потерять что-то настолько дорогое было очень больно…       «Справится, не вчера же на свет появился», — Вару помотал головой, растрепывая свои кудряшки. Злость от испорченного вечера исчезла, оставив после себя лишь смутное ощущение досады.              Жадеит поплелся к спальням, про себя признавая, что пускай и самую малость, но все же ему было искренне жаль Шпинеля.       По пути в свою комнату ему навстречу вышел Топаз, который практически на себе тащил Лунного Камня. Тот выглядел, мягко говоря не очень. Потрепанные волосы, лицо, покрытое паутинкой трещин и руки, на которых отсутствовали крупные куски самоцвета. Вару скорее по привычке захотел сказать какую-нибудь язвительную колкость, но строгий взгляд Данте и его медленное покачивание головой очень эффективно заставили его промолчать. Парочка прошла мимо Жадеита, который лишь слегка раздраженно нахмурился, надеясь, что все эти внутренние терзания Пика и Куромаку никак не будут мешать ему нормально жить.       Красный самоцвет привел Лунного Камня в мед. отсек, где Николь удивленно взглянула на них, но все же без лишних слов достала баночки с пудрой и смолой.       — Я соберу остальное, — тихо сказал Данте, после чего покинул комнату.       Спессартин тяжело вздохнула, после чего подошла к Куромаку, мягко зовя его. Тот пару секунд сидел абсолютно не двигаясь, из-за чего Николь подумала, что он уснул. Но потом он провел ладонью по своим волосам, еще сильнее растрепывая их, после чего поднял свой привычно серьезный и холодный взгляд на нее.       — Я в порядке. Просто нужно было… Немного успокоиться, — очень неопределенно сказал Лунный Камень. Признаваться в том, что он дал настолько мощную слабину и позволил своим эмоциям взять над собой вверх не хотелось.       — Конечно, — после секундного молчания ответила Спессартин. — Я просто немного подлатаю тебя.       Когда Топаз вернулся, Куромаку уже выглядел намного лучше. Весь вид портили лишь сколы на руках. Он передал оранжевому самоцвету все осколки, которые смог собрать. Через пару минут Николь уже наносила новый слой пудры, чтобы скрыть все трещины.       — Все готово, — снимая перчатки, произнесла Спессартин.       Сжав ладони пару раз, чтобы проверить насколько все хорошо схватилось, Лунный Камень поднялся с койки и пошел к лестнице.       — Спасибо. Спокойной ночи.       Данте и Николь остались одни в комнате, молча сочувствуя серому самоцвету.

***

      Следующее утро оказалось ужасно паршивым. Глаза и горло странно и очень неприятно пульсировало после вчерашнего. Но нарушать рутину Куромаку не собирался, хотя и очень хотелось. Стараясь не смотреть на соседнюю постель, самоцвет достал из шкафа аккуратно сложенную школьную форму. И всё-таки, даже не смотря на то, что по утрам они редко общались, ощущение одиночества и неполноценности чувствовалось очень резко и очень сильно. Лунный камень руки дернулись, из-за чего галстук затянулся чуть сильнее обычного. Нет, так быть не должно. Форма обязана выглядеть идеально и именно так, как задумывала Хелен. Он слегка расслабил тугой узел, вышел из спальни. Привычная тяжесть меча за спиной помогала не отвлекаться на надоедливые мысли, которые так навязчиво продолжали напоминать о нем.       «Сосредоточься на задачах перед тобой», сказал себе Куромаку.       За столом, где собирались самоцветы сейчас никого не было. Камень подошел чуть ближе, рассматривая карту. Маленькие раскрашенные камушки, символизирующие самоцветов, лежали в разных углах, указывая кто и где будет патрулировать сегодня. Только странно, что серого камня нигде не было…       — Доброе утро, — послышался звонкий голос Демантоида, который нес в руках хаотично сложенную стопку бумаг.       — Доброе, — на автомате ответил Куромаку. — Маркер моего местоположения сегодня отсутствует. Есть конкретные причины?       Джокер слегка озадаченным взглядом окинул карту.       — Ах да! Мы решили дать тебе небольшой выходной сегодня. Ну, знаешь, восстановиться после случившегося, — последняя фраза прозвучала тихо и неуверенно. — Создатель одобрил, если что.       Лунный Камень слегка нахмурился. С каких это пор решения принимают за него? Очень хотелось поспорить с этим решением, только сил на это никаких не осталось. Идея лечь в постель и заснуть на весь день, постараться хоть как-то освободиться от вчерашних событий звучала во много раз привлекательнее. Это ведь то, чего он хотел бы от него, верно?..       — Конечно… — Куромаку потер переносицу, стараясь успокоит вновь вернувшееся жжение в глазах. — Я буду в биб-… Я буду где-то в школе, если понадоблюсь.       Небольшая запинка принесла больше боли, чем ожидалось. Демантоид заметил слегка болезненное выражение лица другого самоцвета, но решил ничего не говорить. Он лишь кивнул, показывая, что он свободен. Но прежде чем Куромаку вышел из комнаты, Джокер крикнул вслед:              — Кстати, Шпинель тоже сегодня не идет! Можете поговорить, если хочешь!       От одного имени Лунного Камня передернуло. Даже мысль об этом самоцвете вызывала плохо контролируемую ярость. Стараясь не сжимать кулаки слишком сильно, он вышел из помещения, не удостоив Джокера никаким ответом.        Хоть изначально и хотелось вернуться в свою спальню, ноги сами привели Куромаку на этаж длительного восстановления. Множество полок, покрытые белой простыней угрожающе нависали над самоцветом, напоминая о тех, кого с ними больше не было. Он заходил сюда лишь пару раз, чтобы помочь организовать все осколки в правильном и логичном порядке, но каждый раз от этого места бежали мурашки по спине. Лунный подошел к самой ближней полке. Отодвинув мягкую ткань, самоцвет начал искать одну конкретную коробку, на которой написано его имя. Найдя ее, он с особой осторожностью достал ее и поставил на рядом стоящий стол. Заглянуть в нее было очень страшно, как будто, увидев содержимое, придется окончательно принять его уход. Куромаку судорожно выдохнул, поддевая края крышки. Пугало даже не то, что он ушел, а то, что он ушел навсегда. От природы им была дарована вечная жизнь, но какой в ней смысл, если в ней нет тех, кем дорожишь? Он трясущимися руками поднял крышку. Внутри лежала лишь сломанная алебарда.       «Ни одного осколка…»       Лунный Камень быстро закрыл коробку. Он медленно опустился на колени. Совсем ничего не осталось. Конечно, этого следовало ожидать. Луняне всегда охотятся за самыми яркими и красивыми, поэтому было неудивительно, что они забрали абсолютно все. Только лучше от этого не становилось. Куромаку слегка дернул себя за волосы, пытаясь хоть как-то успокоить себя. Ни одной частички него не осталось. Лишь пустота и жалкое напоминание в виде оружия о таком важном самоцвете. И он никогда не вернется. Ни через десятилетие, ни через тысячелетие. Зонтик ушел, и он ушел навсегда.       Послышался скрип двери и тяжёлые шаги. Куромаку взглянул на новоприбывшего. Знакомые и такие ненавистные фиолетовые локоны.       — Что ты здесь делаешь? — прошипел Лунный Камень, поднявшись на ноги.       — Тебя это не касается, — угрюмо ответил Пик, смотря на коробку на столе. Кулаки были плотно сжаты.       Серый самоцвет вплотную ближе к Шпинель.       — Как раз меня это касается напрямую.       Пик нахмурился сильнее. Глаза опасно поблескивали красным цветом.       — Он — не вещь, и тебе не принадлежит, — с плохо скрываемой ненавистью сказал Шпинель. — Ты хоть понимаешь, что твое желание контролировать его сделало с ним?!       — Я делал все, чтобы защитить его! В отличии от тебя! — Куромаку хотелось высказать все, что накопилось в нем за все это время. — При первой же опасности ты его бросил! Он был готов жизнь ради тебя отдать, а ты его ОСТАВИЛ!       — ТЫ ДУМАЕШЬ Я ЭТОГО ХОТЕЛ?! — прогремел Пик. От всей злобы на себя, на Куромаку, на лунян трясло.       — Тогда почему? Почему сейчас он не здесь?! — слова будто бы отрезвили фиолетового самоцвета. Вся злость исчезла, оставив после себя горькое ощущение пустоты. Он промолчал.       Внезапный удар по лицу вернул Пика к реальности. Перед ним стоял Куромаку с разбитой рукой. Хоть он и старался выглядеть как можно агрессивнее, в его лице все же виднелась глубокая боль и скорбь. Грубо оттолкнув Шпинель, Лунный Камень вышел в коридор. Постепенно тихие шаги исчезли в глубине школы. Пик разжал кулак, в котором лежал маленький голубой осколок. Ещё вчера фиолетовый самоцвет находил утешение в нем, но сейчас, смотря на красиво переливающийся камень, ощущалась Лиль мучительная вина и отчаяние. Он подошёл к брошенной на столе коробке. Открыв крышку, Пик осторожно положил осколок внутрь, после чего вернул коробку на свое почетное место. Перед тем, как накрыть полки простыней, он тихо, на грани слышимости произнес:       — Прости меня.