Убегаем от солнца

Рингтон такой идиотский – Дадзай даже не помнит, когда успел его поставить. Он, признаться, позабыл даже то, что по телефону звонить можно – сам предпочитал обходиться смсками, а ему никто и не звонил, тоже писали в случае чего. Сейчас же надоедливая мелодия из какой-то рекламы въедается в мозг, заставляя резко сесть на матрасе и перевести взгляд на лежащий рядом с подушкой телефон. Бровь нервно вскидывает, искренне не понимая, кто может быть настолько глупым – позвонить туда, где точно не возьмут. Рука все же тянется к аппарату и переворачивает его экраном вверх – и в этот момент хочется его откинуть куда-нибудь в дальний угол комнаты и не видеть больше вообще. Но Дадзай медлит. Разрывается. Не понимает. Но в итоге берет трубку и нажимает на зеленую кнопку ответа. — Слушаю, — голос хрипловат и это вынуждает прокашляться спешно, — успел соскучиться за время моего выходного, тюлечка? И дня без меня не можешь? Какой пр... — Дадзай, умолкни, — голос Чуи звучит устало и слишком непривычно, настолько, что Дадзай действительно умолкает, глядя куда-то в пространство перед собой несколько удивленно. Очередные ехидные и саркастичные комментарии застревают в горле. — Ты... можешь прийти? Дадзай прикрывает глаза на пару мгновений, падая головой обратно на подушки. Из голоса пропадает вся шутливость – если Чуя такой, то это действительно не в тему. — Чего ради? — У меня есть алкоголь, если тебя это замотивирует. По голосу слышно, что Чуя закатил глаза, и это заставляет тихо прыснуть. — Знаешь же, как меня выманить... Зачем тебе это, Чуя? А вот у Дадзая голос непривычно серьезен, и он слушает молчание в трубке, отражающее явное нежелание отвечать на этот вопрос. — Я на окраине города. Помнишь то поле, мимо которого мы проезжали на моем мотоцикле, когда ты чуть не навернулся, пока слал нахуй всех, кто нас преследовал? Я там. Мгновение тишины, а после тихие гудки. Дадзай еще несколько секунд держит телефон рядом с ухом, после чего отнимает его и смотрит на историю звонков, насчитывающую буквально десяток записей, учитывая тот факт, что этот телефон у него... нескольким больше полугода? Дадзай мог не идти. Проигнорировать, улечься обратно в постель, забить – не в тех они отношениях, пожалуй, чтобы он не мог это сделать, пусть и это удручало. Но он поднимается медленно, кидает хмурый взгляд в зеркало на свою встрепанную шевелюру и неопрятную домашнюю одежду, после чего глубоко вздыхает. Прохладная вода, коей он плеснул себе в лицо, позволяет немного оклематься. Бинты привычно облегают тело, часть из них скрывается под одеждой, и уже минут через десять Дадзай вышагивает на улицу. У него в руке – заранее открытая бутылка джина, а шаг легкий, и взгляд мечется по пространству, выискивая нужное место. Это действительно было недалеко – признаться, Дадзай запомнил в большинстве своем потому что та поездка была веселой. К тому же Чуя слишком редко пускает его на свой мотоцикл, так что каждый раз был как праздник. И это несмотря на все неудобства – водил он лихо, да и само сидение не особо было предназначено для того чтобы на нем сидели двое. Чую он замечает издалека. Дорога совершенно пустынная, и красный мотоцикл, стоящий рядом с обочиной, бросается в глаза, а после и сидящая под ним, прямо на асфальте, опираясь спиной на корпус, фигура. Чуя же его, кажется, не видит – взгляд устремлен куда-то вдаль, в небо, окрашенное в мягкие персиковые тона заходящим солнцем. — Задницу отморозить не боишься? Дадзай окликает его издалека, наблюдая, как тот будто выходит из транса, вздрагивает и переводит на него слегка удивленный взгляд. Не ожидал, что и правда придет? Так или иначе, Дадзай действительно здесь. — А сам-то? — Чуя вскидывает бровь, наблюдая за тем как Дадзай подходит ближе и опускается рядом с ним, тоже опираясь на еще теплый бок мотоцикла. — Моей заднице ничего не страшно. Меня же в нее ебать никто не будет. — Ну так я тоже никому не дамся. А твою проблему можно и исправить. Дадзай несильно толкает Чую локтем в бок, а тот лишь фыркает, откидывая голову на сидение. У него в руках бутылка с вином, рядом же стоит еще одна, с ромом, но та не начатая. — А я уж думал, у тебя как всегда ничего адекватного нет, свое тащил. Взрослеешь, Чуя-кун, умница. — Что ж тогда пришел, раз думал, что алкоголя "нормального" у меня нет? — Чуя скашивает взгляд на бутылку джина в чужой руке, Дадзай же лишь неопределенно крутит свободным запястьем, не давая внятного ответа. Он и сам толком не знал, что заставило его это сделать. Молчание на удивление не кажется неловким или неудобным. Молчать вместе почему-то комфортно. Тишина прерывается лишь стуком бутылок об асфальт, когда после очередного глотка алкоголя они опускаются туда. Взгляд у обоих теперь устремлен в небо – однако простое ощущение того, что рядом кто-то есть, несет спокойствие. Даже если это раздражающий напарник. Может не настолько и раздражающий... — Снова Флаги? Голос Дадзая тих, но Чуя вздрагивает, будто ему крикнули на ухо. — Неважно, — быстро отвечает, но по его выражению лица прекрасно видно, что да. Несколько лет прошло с их смерти. Да и казалось бы, дружили ведь не так уж и долго? Однако Дадзай прекрасно знает, что это все еще больно. Помнится, Чуя признавался ему в этом – удивило, но хватило ума не комментировать, чтобы не спугнуть. Пару раз доводилось слышать крики из того помещения, где жил Поль Верлен – знакомые крики и отвечающий им спокойный голос, который, кажется, заставлял раздражаться еще больше, и Дадзай просто старался побыстрее пройти мимо этого места. — Чуя... — пытается начать говорить, но его прерывает чересчур громкий стук почти пустой бутылки. — Если хочешь поиграть в психолога, тебе придется меня сначала догнать. В карих глазах сверкает непривычное озорство, и Чуя двигается в сторону, а после откидывается назад и кувырком скатывается по пригорку вниз, группируясь и страхуя голову. Мир кружится за закрытыми веками, то и дело о землю ударяется тело, но на удивление выходит без ушибов. Дадзай предпринять ничего не успевает, лишь вскидывает бровь, а после поднимается, опираясь локтями на сидение мотоцикла, и наблюдает за тем, как Чуя останавливается где-то внизу, в поле, сверкая яркой рыжиной шевелюры среди зелени растений, и вскидывает голову на него, издевательски помахав ручкой. Пара глотков, обжигающих горло, и Дадзай, поддаваясь озорству, ставит бутылку рядом с мотоциклом и следует за Чуей. Ему повезло чуть меньше – тело длинное, нескладное, сгруппироваться сразу не смог, да руку неудачно выставил, чуть не поломав в самом начале пути – видел бы Чуя, рассмеялся бы, но тот был слишком далеко, более того, уже бежал вглубь поля, стремясь как можно дальше оказаться на момент когда Дадзай остановится. Оба знали, что он может применить способность и унестись куда быстрее, и тогда его точно не догнать, однако принципиально Чуя того не делал. — Догоняй, скумбрия бинтованная, — доносится насмешливое издалека, и Дадзай наконец поднимается на ноги, отряхиваясь и глядя на фигурку впереди. Глядит и моментально срывается с места, не позволяя себе проиграть в очередном шутливом негласном соревновании. Трава под ногами у обоих путается, мешается, спотыкаться заставляет, а хохот от в момент захлестнувшего счастья разносится по пустынной местности. Вкупе с бегом дыхалки совершенно не хватает, замедляются, пытаются пользоваться слабостями друг друга, однако не особо выходит. Поле большое, и его они пересекают до середины, убегая наискось в ночную полутьму, после чего, сделав финальный рывок, Дадзай все-таки напрыгивает на Чую со спины и опрокидывает его на землю, падая сверху. Чуя взвизгивает нелепо, явно того не ожидая, и остатки смеха играют на губах. Руки ложатся по обе стороны от головы в сдающемся жесте, а грудь вздымается быстро-быстро, губами захватывает воздух и от его нехватки почти больно, правда и от глубоких вдохов – тоже. — Молилась ли ты на ночь, Дездемона? — голос Дадзая хриплый, нарочно низкий и устрашающий, и он усаживается на бедра Чуи, нависая над ним. — Да, милый мой, — Чуя едва выговаривает сквозь смех. — Когда ты за собою какой-нибудь припомнить можешь грех, которого не отпустило небо, молись скорей! Дадзай произносит с заумным видом, воздевая палец вверх, от чего Чуя хохочет еще больше, прикрывая сгибом руки глаза и отчаянно пытаясь успокоиться. — Ты смотри, если ты продолжишь там же сидеть, тебе в задницу упрется совершенно не пистолет, и тогда грехи мне придется точно замаливать, — сбивчиво проговаривает в конце концов, сумев кое-как успокоиться, пусть и дыхание все еще не восстановилось. — Фу-у, Чуя, как ты можешь такое говорить, господи, от тебя я такого не ожида-ал, — Дадзай тянет наигранно возмущенно, отпрянув от Чуи, будто действительно брезгует. Не слезает однако – он прекрасно, так-то, знал об увлеченности Чуи парнями, как и о влюбленности в ныне мертвого Альбатросса. Да и. Грех скрывать, что уж. Ему самому Чуя тоже нравился. Совсем не так, как должен нравится "просто напарник" или "просто друг" на крайний случай. — О боже, неужели я разочаровал тебя?! — Чуя пугается, прикрывая губы тыльной стороной ладони, и причитает громко и долго, — и как же мне теперь жить с этим, этот грех я ведь даже замолить не смогу. О, великий Дадзай, скажи мне, что же сделать, чтобы твое столь ужасное впечатление обо мне поменялось? Он едва сдерживает хихиканье, пытаясь сохранять серьезный вид, но разум туманит алкоголь и делать этого слегка не выходит – Чуя пьянел быстро, оттого пил редко и умел соизмерять количество выпитого, и сейчас перебрал лишь слегка, но лишь настолько чтобы не иметь возможности в полной мере контролировать свое поведение. — Ох, ну даже не знаю, поцеловать меня можешь например, — брякает Дадзай, совершенно не подумав, и тут же, спохватившись, тараторит что-то, уводя внимание от неосторожной фразы. — Хотя чисто в теории, если будешь хорошим песиком и сделаешь за меня отчеты, то мы вполне можем закрыть глаза на реальность и сделать вид, что у тебя в кармане пистолет и действительно именно он упирается в мою прелестную задницу, или же возможн... Чуя смотрит на него задумчивым взглядом, первые мгновения взвешивая все "за" и "против", однако почти сразу его руки тянутся к вороту одежды Дадзая, хватают за него, ниже тянут, заставляя склониться, и поток слов он прерывает настойчивым поцелуем. Темные глаза распахиваются в явном удивлении, в то время как медовые – самозабвенно прикрыты, а губы ласкают чужие. Дадзай откликается не сразу, пытаясь сначала бормотать что-то или отталкивать, но делал это так неактивно, что у Чуи даже в мыслях не было отпускать. И в конце концов и правда расслабляется, отвечает, даже кусается, вызывая недовольное мычание и ответные укусы, более сильные, потому что Чуя не жалел и силу не особо соизмерял. Дадзай плавал в совершенной прострации, для него существовали лишь так давно желанные губы, и заметить сразу то, что его самого на спину опрокинули, было сложно. Чуя воспользовался случаем, толкнул и сам уселся к Дадзаю на бедра, правда почти в этот же момент отстраняясь от губ и вскакивая. Смотрит сверху вниз насмешливо. — Психолог из тебя хуйня кстати, — выносит вердикт, однако в глазах блестит улыбка и... благодарность? За отвлечение от столь ненавистных мыслей, за разбавленную обстановку, за еще что-то неуловимое, чего Дадзай не мог понять. Он пытался и, кажется, почти ухватил, однако в этот же момент Чуя срывается с места, вприпрыжку вновь бежит навстречу солнцу, чья физиономия уже едва видна из-за горизонта. В груди разливается тепло. У обоих. Дадзай нагоняет Чую уже у самого пригорка, когда тот карабкается наверх, обратно к своему мотоциклу, и в итоге они помогают друг другу, чуть не падают пару раз, но забираются и устало выдыхают, когда чуть не падают на такой знакомый железный бок. — Чтоб я еще... хоть раз... — Дадзай пытается отдышаться, тыкая несильно кулаком под ребра Чуе, который хрипло смеется над ним. Предложение прокатиться вышло безмолвным – просто Чуя подхватывает бутылки, делает пару глотков из открытой, сует в бардачок закрытую и привычным движением перекидывает ногу, садясь на сидение. Выжидающе смотрит, мол, второй раз не приглашаю, но Дадзаю то как будто нужно – он шустро заскакивает позади, держа в руках свою бутылку, Чую за пояс крепко обвивает и придерживает его вино услужливо. Рев мотоцикла прорезает тишину. Два пьяных малолетних мафиози смеются, отплевываясь от бьющего в лицо ветра, и чувствуют себя неприлично счастливыми, убегая прочь от солнца и проблем в темноту спящей Йокогамы. Это их место. Это их время. Сейчас – точно только их.