краснею при тебе как

      после «конкурса красоты» с королём бубей всё мысли перемешались в одну сплошную вязкую кашицу, что оседала на языке неприятным послевкусием. что-то горькое с примесью металла, что-то обжигающее горло. солнце слепило глаза, отражаясь о зелёные листья. кислород стал ядом, наполняющим лёгкие, и в этом мире спёртый пылью воздух казался чем-то родным — тем, без чего не проживёшь. густым слоем оседала на лёгких, и только так было легче.       впервые он понял то, что так ясно пытался выяснить кузурю, кажется, всю жизнь — его, чишии, цена жизни была ниже. поэтому, победа в этой игре отдавала лишь горечью поражения. только в отличие от обычного поражения в любой из этих жестоких игр, он потерял не жизнь, а что-то более важное. что-то, что…       шёл по заросшему дикими растениями токио, сам того не замечая, распинывал камни под ногами, попадавшиеся на пути; злился. на что? — «да лучше бы на самого себя», думал. и злился ещё больше, потому что осознать тяжело.       проматывал в голове воспоминания, которые казались уже такими далёкими — буквально недосягаемыми, будто произошли пару сотен, а то и тысяч, лет назад. но прошёл едва ли только месяц. невольно усмехнулся горько, подняв голову вверх — к небу, будто там были облаками сложены в иероглифы ответы на все интересующие его вопросы.       за этот едва ли месяц произошло много чего — не было времени задумываться, новые кадры затмевали старые, что становились блеклым размытым пятном где-то в подкорках памяти. и чишия судорожно искал в себе сухие спички, чтобы сжечь эти фотокарточки, что отпечатались внутри — казалось, в самом сердце. получалось, действительно получалось.       но после игры с кудзурю что-то внутри со скрипом надломилось, потушив костёр, в котором вот-вот должно было сгореть всё. сам не понял, как тот умудрился достать всю поднаготную, погасить разгорающееся пламя серной кислотой, но был почти благодарен. накрывало ужасно.       и чишия впервые решил не давить себя. просто пережить. перечувствовать. переболеть. перелюбить. отпустить. чтобы ничего не осталось внутри, только абсолютная пустота, затмевающая всё остальное. чтобы всё снова вернулось к тому, к чему он привык. не чувствовать.       но ответов, ожидаемо, не было. чишия впервые испытывал острую потребность с кем-то поговорить. с кое-кем поговорить. и от этой мысли на губах вырисовывалась кривая нервная улыбка. сердце лопалось, разливаясь по грудной клетке кипятком, что оставлял болючие ожоги и прожигал рёбра. невыносимо.       еле как сдерживал подступающие к глазам слёзы и нервно сглатывал ком, каждые полсекунды застревающий в горле. кончики пальцев подрагивали. чишие начало казаться, что он не слышит даже собственного сердца.       — это всё… так странно? — прошептал он в пустоту, давясь собственными мыслями, которых в один миг стало настолько много, что их нельзя было уже вынести физически. оставалось только задыхаться, барахтаться, пытаться выплыть.       картинки проносились роем перед глазами, но… уже не так больно, верно? просто щекотно. просто хочется выблевать это всё вперемешку с остальными внутренними органами и выкинуть в ближайшую мусорку — сейчас весь токио был похож на одну большую смердящую мусорку, заваленную хламом и трупами.       просто хотелось увидеть; убедиться, что тот всё ещё жив. поговорить, извиниться, и, наконец, понять для себя — отпустило ли. каждый день ведь убеждал себя отпустить и идти дальше. чишия в нормальном мире не позволял себе влюбляться, а в таком, как этот, любовь и вовсе была опасна. всё, что ему оставалось — нарочно делать себе больно, нарочно раниться об арису и ранить его самого об себя, чтоб не оставить и шанса.       даже не знал, что ему сказать, о чём поговорить, но очень хотелось. был уверен, что арису его поймёт. именно арису его поймёт. другой бы не понял. почти расслабленно выдохнул, остановившись на какое-то время. ветер как нельзя кстати обдувал лицо, и чишия вдохнул воздух, полный ставшей родной пыли. немного освежающе.       почти отпускает.       по ощущениям — прыжок в пропасть. но это необходимо. это буквально средство выживания здесь. не привязываться, не чувствовать, не думать, не держаться. смог бы он пережить, узнав, что арису мёртв? — едва ли. поэтому и опасно, нужно думать лишь о собственном выживании, а не о благополучии человека, который совсем тебе чужой. «но чужой ли?»       чишие казалось, что они вместе много чего пережили. но, покопавшись в памяти, нашёл лишь одну единственную пятёрку пик, пройденную с ним. если думать рационально — да, вместе пережита лишь одна игра; но что-то склизкое и липкое внутри кричало, что было кое-что кроме игры. и это кое-что не давало покоя и отняло бы сон, если бы этот мир не изматывал лишь своим существованием настолько, что каждую ночь чишия отключался, как по нажатию кнопки.       он помнит всё, что так отчаянно пытался давить в себе ещё на [пляже], каждый случайно брошенный взгляд помнит, каждое неаккуратное прикосновение — которые, почему-то, его не раздражали даже. помнит даже свою собственную пульсирующую боль, когда решился подставить именно его. помнит, как не хотел принимать того, с чем именно была связана эта боль. зато принимает сейчас.       принимает и давиться этим, захлёбываясь, выхаркивая лёгкие и сердце в ладошку — казалось, что это ему уже не нужно. слишком болит. слишком не хочется всё это чувствовать — проще выдрать с корнем и похоронить за очередными зарослями — всё равно никто никогда не найдёт, чтоб потревожить.       сам не понимал, как и почему, но ноги привели его в район сибуя. завидев арису издалека, чишия улыбнулся краешком губ, чувствуя, как необъяснимое облегчение разливается по каждой клеточке тела. карточный домик выстраивается на обломках памяти, когда сердце не пропускает удар. выдыхает ровно, без тяжести в грудной клетке.       — йо! — в привычной для себя шутливо-ироничной манере говорит чишия, подходя ближе. — я был уверен, что ты выживешь.       самые искренние слова, когда-либо вырывавшиеся из его рта, скрылись в лёгком осеннем ветре, пронесясь над токио и улетели куда-то туда — дальше, за границы постижимого. он вновь и вновь накалывался на те же самые шипы, жал рестарт и снова туда же — на остриё лезвия. будто специально не хотел перепрыгнуть. они протыкали сердце, вонзались в лёгкие, перебивали всё кости, но его всё устраивало.       — чишия! — радостно воскликнул арису, завидев подходящего — почти что крадущегося — чишию. — рад тебя видеть. — искренне.       у чишии в груди что-то с диким грохотом надломилось. рад видеть? чишия думал, что после того, что он сделал, арису лишь ненавидит его, и желает ему скорейшей смерти. от этого стало и лучше, и хуже одновременно. как будто бабочки в его животе вновь вспорхнули, но крылья их — лезвия, и начали прорезать ему все внутренние органы до непонятной субстанции из лоскутов и ошмётков.       — рад? — шёпотом, будто у самого себя переспрашивает чишия, хмыкая. — знаешь, мне… — оступился. боязно. — хотелось бы поговорить с тобой. почему-то я уверен, что только ты меня поймёшь.       переступив через самого себя, начинает чишия, и по ощущениям захлёбывается кровью из-за тех самых бабочек. слова, которые он хотел сказать арису, вдруг перемололись в кашу из несвязанных между собой никаким смыслом фраз, а земля начала уходить из-под ног.       выстрел.