Рыжики из Линчёпинга

      Походы в городскую библиотеку давно стали с семье Саландеров чем-то вроде традиции. Лисбет ходила туда по трем причинам. Во-первых, ответы на некоторые вопросы как по работе, так и вне, она могла найти в книгах. Во-вторых, тишина помогала ей упорядочить свои мысли и просто отдохнуть, а в своем доме иногда это было просто невозможно: то проститутка Инга обрабатывает очередного клиента ТАК, что слышно даже на верхнем этаже; то братья Хаген устроят у себя бедлам (в лучшем случае с громкой музыкой и ором, а в худшем - с дракой и последующим приездом полиции), то фру Окессон распевает оперные арии в окно. В-третьих, Лисбет Саландер хотела, чтобы еë дети были эрудированы, а книги способствуют развитию интеллекта.       В очередной выходной семья пошла в городскую библиотеку Линчëпинга. Лисбет работала над очередным расследованием, и было связано с японской культурой. Она читала детям скандинавские, греческие и египетскте мифы на ночь, но и для неë, и для них они были не более, чем сказкой. Не так давно хакерше захотелось познакомить детей с японской мифологией, однако она моментально передумала после прочтения четырех кайданов. — Мам, может, ты другую книгу возьмешь?       Лисбет оторвала взгляд от страниц и посмотрела на Агнету. Еë тринадцатилетняя дочь сидела в кресле с толстой книжкой на коленях. Волосы девочки были заплетены в косичку, одета она была в белую с черным горошком блузку и джинсы. Агнета Анника Саландер сидела в кресле, скрестив свои босые миниатюрные ножки в позе лотоса. — А, может, ты подумаешь о том, чтобы взять что-нибудь... полегче? - саркастичным тоном спросила Лисбет свою дочь.       Агнета засмеялась. Они с мамой периодически обменивались колкостями, но они были безобидными. Саркастический тон девочку-подростка не пугал и не обижал. Наоборот, ей было смешно. — Если бы история Клайда Гриффитса была полегче, она не была бы такой интересной. — И если бы он был не мудилой, а рыцарем, книжку было бы совсем не интересно читать. — Хольгер! - воскликнули мать и дочь, с укором посмотрев на мальчика.       Лисбет лихорадочно оглянулась по сторонам в поисках библиотекаря, но его нигде не было видно. Зато пара человек, сидевших в разных углах, посмотрели недовольно. Хольгер понизил голос и продолжил: — Серьезно, как можно это читать? Описанное там преступление - банальщина. — Зато ты, как посмотрю, дальше цифр и скобок не видишь ничего, - подколола брата Агнета. — Эй, это не просто цифры и скобки! Это теория игр! На ней стоят экономика и политика! - запротестовал Хольгер, стараясь следить за своим голосом. — Да, но ты вроде собрался в юриспруденцию, братишка. Или ты решил взять пример с мужа директрисы Густафссон и окунуться в мир финансов? - с хитрым прищуром спросила Агнета брата.       Лисбет постучала по столу ручкой дабы утихомирить отпрысков, но в то же время не ощущала желания быть к детям строгой. Когда она была беременна, то желала, чтобы это был единственный ребенок и чтобы это была дочь. От известия о том, что у неë будет двойня, Лисбет Саландер чуть не свалилась с кушетки в кабинете врача ультразвуковой диагностики. Вспоминая свое детство, она боялась повторения отношений с собственной сестрой. И даже не обрадовал тот факт, что у неë будут не две дочери, а полный комплект. Лисбет пугалась того, что еë дети вырастут психопатами, особенно сын. Сейчас же, спустя тринадцать лет после девяти тяжелых и в то же время удивительных месяцев и родоразрешения в ванной, она была спокойна. Лисбет любила своих детей одинаково и не отдавала предпочтение кому-то одному из них. Мысли молодой мамы прервал мужской голос за спиной. — Удивительно, какие сюрпризы может принести поход в библиотеку: идешь за детской книжкой, а встречаешь старых знакомых.       Саландеры повернулись на голос. Перед ними стоял Давид Густафссон. Тот самый Густафссон, который женат на директрисе школы, где учатся двойняшки. Тот самый негодяйчик с щучьим интеллектом, который пихал Лисбет в школьном коридоре и поливал грязью, получая от этого удовольствие. Когда Лисбет Саландер обвиняли в тройном убийстве, он был ассистентом по экономике. Теперь же он - финансовый директор. Лисбет криво усмехнулась и бросила детям: — Lupus in fabula.       Давид Густафссон внимания на реплику не обратил. Казалось, его даже не смутил саркастический тон, с которым эти слова были произнесены. Одно Лисбет поняла точно - на итальянском еë бывший школьный "товарищ" не шпарит. А это означало, что можно было вести диалог с детьми так, чтобы он ничего не понял. Хакерша ожидала, что муж директрисы пойдет своей дорогой, но ошиблась. Он, продолжая стоять рядом с ними, произнес осторожно и мягко одновременно: — Надеюсь, никто не будет против, если я к вам подсяду.       Дети переглянулись между собой, потом посмотрели на мать. Лисбет, так же настороженно смотря на бывшего одноклассника, кивнула - сын и дочь были в поле зрения, да и мужчина на первый взгляд не представлял угрозы. Давид Густафссон сел на диванчик рядом с хакершей. В и без того тихой библиотеке повисло неловкое молчание. — Ну... Как поживаете? - спросил Густафссон у маленькой семьи.       Агнета посмотрела на мужа директрисы, не поднимая рук со страниц читаемой книги. Они виделась четыре года назад, когда юная Саландер была малышкой, но доверия за это время у неë к нему не прибавилось. В день их встречи в кабинете директрисы Агнета Анника Саландер чувствовала себя товаром на полке, цирковой зверушкой. Она вовсе не горела желанием отвечать на вопросы Густафссонов, и лишь присутствие мамы в помещении придавало ей сил. Девочка заставила себя улыбнуться уголками губ и ответить: — Спасибо, что спросили. Все хорошо.       Хольгер готов был дыру просверлить своим взглядом в туловище Густафссона. Он мужа директрисы вживую никогда не видел - только со слов сестры знал, как он выглядит. Но мальчик с детства относился к людям настороженно (и в большей степени, чем Агнета) и держал ушки на макушке при взаимодействии с незнакомцами. Характером Хольгер пошел в маму, чем очень гордился. — До Вашего появления в библиотеке наша жизнь текла своим чередом, - усмехнулся подросток, положив ручку на тетрадь.       Давид Густафссон немного опешил от такого ответа. Он был знаком с проблемами подросткового возраста, но в случае с мальчиком - это было другое. В одном его взгляде голубых глаз чувствовалось то, что мужчину в детстве раздражало в Лисбет. Только сейчас это скорее вызывало интерес. Густафссон в голове оценил, что подросток внешне является еë полной копией (у Агнеты черты лица были чуть мягче, чем у Хольгера): маленького роста, худощавый, с бледной кожей, рыжий. Из общей картины выбивались только цвет глаз - они были голубые, если не сказать серые. — В чем-то он прав. Ты умеешь эффектно появиться, - с ощутимым напряжением произнесла Лисбет.       Густафссон с долей неуверенности кивнул. Его вновь настигли воспоминания о детстве. В школе он очень "эффектно" появлялся, когда ему хотелось поиздеваться над Лисбет. Особенно хорошо у него это получалось, когда надо было окунуть еë головой в унитаз. Или в тот раз, когда во время обеденного перерыва он избил еë в гимнастическом зале. — Не подскажете, где детская литература стоит? - спросил Густафссон.       Лисбет лаконично объяснила ему, как пройти к нужному отделу. Она ожидала, что он встанет и оставит их в покое, но этого не случилось. Давид Густафссон остался с ними, и хакершу это отчасти пугало. После встречи в кабинете директрисы по поводу инцидента с Агнетой на новогоднем празднике еë бывший одноклассник начал проявлять к ней интерес. Особенно к еë детям. Опять повисло молчание. — А как ваш с фру Густафссон сын? - без эмоций спросила мужчину Лисбет.       Давид Густафссон опустил взгляд и вздохнул, потом снова посмотрел на старшую Саландер. — Тратим деньги на лекарства. Стараемся, чтобы он рос как остальные дети... В общем, не сдаёмся.       Лисбет молча кивнула. Она знала, что у супругов Густафссон больной ребенок. Их сын был эпилептиком, и далекое от ремиссии состояние не позволяло ребенку посещать школу. Сам мужчина в Бога не верил, но несколько раз задумывался, а не за его ли отношение к Лисбет на него это свалилось. Давид Густафссон был уверен в том, что если бы он не был к ней жесток в школьные годы, то и с отпрыском всë было бы хорошо. — Читаешь японские ужастики? - попытался перевести тему муж директрисы.       Лисбет снова кивнула, не отрываясь от книги. Открывать душу своему бывшему однокласснику она не была намерена. Лисбет Саландер листала страницы довольно быстро и так же пробегалась по ним глазами, чем удивляла бывшего одноклассника. — Ты хоть что-то успеваешь запоминать? — Не что-то, а всю страницу, - ответила Лисбет, не отрываясь от книги.       Давид Густафссон хотел задать ещë вопрос, но его взгляд упал на маленькую, почти кукольную хакерши. Лисбет то и дело складывала запястье в необычный жест: соединяла указательный и большой палец наподобие кольца, оставляя остальные пальцы прямыми. Муж директрисы школы начал: — Я не знаю, для чего именно это тебе нужно... Но этот жест с ужастиками не связан.       Лисбет оторвалась от книги и посмотрела на него. В еë взгляде всë ещë читалась настороженность. Дети тоже оторвались от своих дел и начали наблюдать за развитием событий. Давид Густафссон продолжил: — Это японский жест, обозначающий деньги. — А более простого способа сказать о деньгах как будто не существует, - со вздохом ответила Лисбет. — У японцев особая культура общения. Когда они говорят о деньгах, обязательно показывают рукой вот так. Например, если попросят одолжить денег. Мы просто с женой провели медовый месяц в Токио, поэтому... немного знакомы с их тонкостями коммуникации       Лисбет задумалась. Такой интерес Давида Густафссона к ней вызывал недоверие. Почему он не пошел за детской книгой? Почему решил ей помочь? Вроде бы и не написано на лице финансового директора, что он хочет с ней переспать, но и его интерес к детям не вызывает восторга. — Спасибо, - тихо, но уверенно ответила Лисбет. - Но связь между деньгами и кайданами мне по-прежнему непонятна.       Лисбет Саландер оперлась локтями в колени, подавшись вперед. Взгляд Давид Густафссон на открытую спину бывшей одноклассницы. Огромная татуировка дракона бросалась в глаза. Существо на коже мамы-одиночки выглядело, как живое. Каждый цикл дыхания Лисбет Саландер создавал ощущение, что дракон только проснулся и готов взлететь. Это ощущение настолько завораживало, что Густафссон не удержался от соблазна дотронуться до еë спины. Лисбет вздрогнула и оторвалась от японских ужасов. — Ты что делаешь? - спросила она бывшего одноклассника резко.       Давид Густафссон убрал руку со спины Лисбет. Он мысленно отругал себя за свой глупый поступок. Не успел установить с бывшей одноклассницей контакт, как обрубил всë на корню. Густафссон поспешил оправдаться: — Просто... Просто засмотрелся на твою татуировку. Наверняка, долго тебе еë делали. — Да, очень долго, - ответила Лисбет, надев черную кожаную куртку. — Больно было?       Лисбет нахмурилась, не отрывая от мужчины взгляд темных глаз. Еë спины касались многие, но лишь некоторые прикосновения запомнились особенно хорошо. Эти касания можно описать по-разному. Прикосновения Мириам Ву, бывшей любовницы, а теперь просто хорошей подруги, были горячими и страстными - такие чувства обычно пылают между старшеклассниками, которые хотят уединиться вдали от посторонних глаз. Прикосновения Нильса Бьюрмана, этой садистской свиньи, подонка и насильника, были иными: липкими и влажными от пота, скользкими и грубыми - у Лисбет создавалось ощущение, что на неë вылили что-то мерзкое. Микаэль касался еë аккуратно и нежно, со временем набирая темп - в руках журналиста хакерша сгорала от нетерпения. Иначе дело обстояло с детьми. Когда Хольгер и Агнета были маленькими, татуировка на спине матери вызывала у них неподдельный интерес: они подолгу смотрели на дракона, иногда проводя своими маленькими пальчиками по нему или тыкая в него (сначала это вызывало у Лисбет раздражение, потом оно сменилось равнодушием). Прикосновение Давида Густафссона описать было сложно: робкое, как у еë отпрысков, но с вероятным намеком на желание. — Было. Но я, как видишь, живая, - ответила Лисбет.       Тринадцатилетний Хольгер, наблюдавший за событиями, нахмурился и вставил, стараясь оставаться спокойным: — Герр Густафссон, я не знаю, что Вы там подумали, но вообще-то у мамы есть папа. И она его любит.       Муж директрисы школы посмотрел на подростка с легким недоумением. Мальчишка явно за словом в карман не полезет, несмотря на возраст. Давид Густафссон не помнил, чтобы Лисбет в школе так острила. Если еë обижали, она отвечала применением насилия. Так что мужчина предположил, что остроумие вместе с цветом глаз ему перепало от отца. — А ты, значит, Хольгер, - попытался начать разговор Давид Густафссон.       Подросток кивнул. Муж директрисы посмотрел на тетрадку с графиками и цифрами и спросил с долей растерянности: — Это... Это ваше школьное задание?       Подросток помотал головой и ответил сдержанно: — Это графический метод решения матричной игры.       Давид Густафссон приподнял брови. В университете он изучал теорию игр, так как она часто применяется в экономике, но на еë усвоение ему понадобилось от силы месяца три. А тринадцатилетний ребенок, судя по всему, щелкал задачки как орехи. — Но... Это же в школе не проходят. Ты уверен, что... — Что это мне нужно? Да, уверен, - со всей серьезностью ответил подросток. — И тебе не сложно? Обычно мальчики твоего возраста интересуются музыкой, спортом... Или девчонок обсуждают. Неужели в классе у вас нет кого-то, кто тебе нравится?       Хольгер с тем же серьезным выражением лица откинулся на спинку кресла и скрестил руки. Он вообще не любил с посторонними делиться личным. Что больше всего он не мог терпеть во взрослых, так это их попытки перекроить его под общественные стандарты. Подросток не любил, когда ему говорили, что ему бы стоило отдать предпочтение футболу или баскетболу, а не паркуру и боксу. Ему не нравилось, когда учителя упрекали его в обособленности от одноклассников. А невезение с девчонкой из параллельного класса было для Хольгера болезненной темой. — А кто сказал, что я спорт не люблю? Я паркур обожаю. А девчонки... Я женат на математике и шахматах, герр Густафссон. С ними всяко приятнее иметь дело.       Хольгер снова наклонился к тетрадке с книжкой и вернулся к своим делам. Агнета оторвалась от романа американской классики и ответила мужу директрисы: — Не рассчитывайте, что он будет с Вами делиться личным. Из него даже клещами этого не вытянешь. — Прямо разведчик, - усмехнулся на это Густафссон. - В дедушку пошел.       Дети удивленно переглянулись. Лисбет впервые за долгое время оторвалась от кайданов, посмотрела на бывшего одноклассника и нервно сжала кулак. Агнета ответила несколько растерянно: — У нас в семье нет сотрудников спецслужб. Наш дедушка был профессором скандинавистики.       Давид Густафссон переспросил: — Профессором скандинавистики? — Да. Он преподавал еë в Стокгольмском университете, - вставил Хольгер, не отрываясь от расчетов.       Давид Густафссон хотел было что-то сказать, но его прервала хакерша: — Их дедушка читал лекции в лучших университетах страны. Стефан Саландер был одержим скандинавистикой настолько, что ставил еë выше семьи.       Нотки категоричности в голосе Лисбет заставили Давида Густафссона прекратить попытки как-то опровергнуть еë слова. Статья о его бывшей однокласснице в журнале "Миллениум" снова всплыла перед его глазами. Там не было ни слова о Стефане Саландере. Зато было написано про бывшего разведчика ГРУ Александра Залаченко, который обосновался в Швеции и стал заниматься секс-торговлей девушек из Восточной Европы. Давид Густафссон смутно понимал, почему Лисбет не сказала детям правду, но в то же время считал это неправильным. — А ты что читаешь, Агнета? - спросил мужчина девочку, пытаясь сменить тему разговора.       Агнета Анника Саландер закрыла книгу и показала мужу директрисы обложку. Давид Густафссон прищурился и с удивлением спросил: — Может, тебе стоит выбрать что-то про любовь или девчачью дружбу? Драйзер же не про это же писал. Его далеко не все взрослые понимают. — Вообще-то, в "Американской трагедии" любовь присутствует. Только односторонняя, - с ощутимой горечью отметила Агнета. — Это тебе мама посоветовала? — Нет. Тëтя Анника. Она сказала, что если я хочу связать свою жизнь с правом, мне надо понимать, как устроен судебный процесс.       Давид Густафссон с непониманием на лице переспросил: — Анника? Разве у вашей мамы есть ещë одна сестра?       Лисбет эти разговоры порядком начинали раздражать. Всë, что она строила целых тринадцать лет, грозилось рассыпаться в прах. Но просто взять и шарахнуть настойчивого мужа директрисы книгой по голове нельзя. Лишние проблемы ей ни к чему. — У меня больше нет сестер. Анника - это друг нашей семьи, - безэмоционально произнесла Лисбет Саландер. — У тебя же сестра есть. Камилла, насколько я помню. Еë перевели ещë потом в параллельный класс. — Да, и что? - спросила Лисбет с нажимом.       Давид Густафссон закатил глаза и продолжил: — Неужели она не помогает с детьми?       Лисбет чуть ли не вцепилась в колени ногтями. Ей казалось, что новый город гарантирует жизнь с чистого листа. Молодой маме периодически снились люди из прошлого. В их число входила и еë покойная сестра. Лисбет Саландер снилось, что Камилла сидит на краешке еë дивана или ходит по квартире. В одном из таких снов Камилла Саландер стояла около колыбельки Агнеты, смотря на неë с холодом в глазах и маниакальной улыбкой. Лисбет снилось, что сестра-двойняшка сравнивала Агнету с собой и сокрушалась, как такая дочь могла родиться у "психически больной идиотки". Самой Лисбет было страшно, но в такие моменты сон просто исчезал. Она просыпалась, и не было в квартире никого, кроме нее и сына с дочерью. — Нет. Мы не поддерживаем связь, - с холодком в голосе бросила Лисбет Саландер.       Давид Густафссон опешил от такого ответа. Ему всегда казалось, что между близнецами существует особая эмоциональная связь. Да, ссоры и недопонимания никто не отменял, но такое бывает у всех. — И что, ты даже не знаешь, что с ней произошло после.... после... — Не знаю. И мне это не интересно.       Не сказать, что Лисбет не жалко свою сестру. Она была слишком занята проблемами своей матери, чтобы обратить внимание на то, как к Камилле относился их отец. Но после всего, что хакерше пришлось пережить по вине сестры, оставался неприятный осадок. Камилла Саландер даже не попыталась у нее прощения перед самоубийством попросить. Еë интересовало только собственное изуродованное лицо. — Как может быть не интересно, как сложилась жизнь твоей сестры? - повысив голос, спросил Давид Густафссон.       Лисбет, сохраняя спокойствие, ответила: — Вот так. Я не собираюсь выяснять, где она живет, кем работает и вышла ли она замуж. И более того, не собираюсь знакомить с ней детей. Я не для того их рожала, чтобы они нахватались от неë дурных наклонностей. — В том, что Камилла привлекательна и общительна нет ничего дурного.       Начавшей терять терпение Лисбет пришлось приложить немало усилий, категорично и в тоже время вежливо отрезать: — Мои дети с этой самовлюбленной дрянью общаться не будут. И, если честно, я не намерена продолжать о ней разговор.       Давид Густафссон опешил от такого ответа. Он, конечно, знал, что Камилла против Лисбет настроила всех ребят в школе, что она сама не стеснялась унижать еë, но не рассчитывал, что это так повлияет на отношения сестер во взрослом возрасте. Муж директрисы думал, что сестры Саландер со временем нашли общий язык. Давид Густафссон решил поинтересоваться по другому поводу у бывшей одноклассницы: — Давно хотел спросить... Дочь ты назвала в честь своей мамы, а сына? Ты его тоже назвала в честь кого-то или просто имя понравилось?       Лисбет, выдохнув через нос, откинулась на спинку дивана. Заметив еë замешательство, Давид Густафссон добавил: — Я посмотрел как-то значение его имени. Имя Хольгер на древнескандинавском означает "остров копий", "островное копье" или "копье с острова". Вот и думаю просто... — Мама меня назвала в честь своего бывшего опекуна, - перебил мужчину закончивший решать задачки подросток. — Опекуна? То есть отца приемного зовут Хольгер? - уточнил Густафссон. — Он меня не усыновлял. Просто я была его подопечной, - уже мягче ответила Лисбет.       Густафссон начал вспоминать, что в разгромной статье "Миллениума" было написано об адвокате по имени Хольгер Пальмгрен, получившем инсульт ещë до обвинения Лисбет Саландер в тройном убийстве. — Ты назвала сына в честь... в честь... — В честь постороннего человека? Ты это хотел сказать? — Ну... да.       Лисбет собрала в кулак волю и отчеканила: — Он не был для меня посторонним. Он практически заменил мне отца. И всегда был на моей стороне. Пока его не убили.       Чтобы не разреветься, Лисбет опустила взгляд в пол, потом зажмурилась несколько раз. Воспоминания о бывшем опекуне начинали на неë давить. Старик Пальмгрен принимал еë такой, какая она есть, и не пытался переделать. У него своих детей не было, были лишь подобные ей подопечные. Но именно к ней Пальмгрен относился как к родной дочери. И она ему платила тем же, пусть в своеобразной манере. Лисбет вспоминала, как ходила к восстанавливавшемуся после инсульта опекуну, и ей казалось, что будь он жив, он бы ей гордился. Адвокат Пальмгрен, возможно, хотел, чтобы у неë были дети, но прямо об этом не говорил никогда. Лисбет не сомневалась, что он был бы замечательным дедушкой для еë сына и дочки. Был бы он жив, она бы возила к нему в Стокгольм двойняшек. Давид Густафссон осторожно произнес, понимая, что ляпнул не подумав: — Прости. Не хотел давить на больное. — Все нормально, - ответила старшая Саландер привычным холодным тоном.       Давид Густафссон с каждым часом понимал, что столкнулся с поистине необычным человеком. С виду маленькая и хрупкая, на первый взгляд тщедушная Лисбет пережила то, что обычному человеку и не снилось. В двенадцать лет она не побоялась нанести удар бывшему профессиональному убийце из ГРУ, сделавший того калекой - и дорого за это заплатила. Она была далеко не беззащитна, какой еë считали многие (и он в том числе). Видимо, Всевышний существует, и он решил наградить хакершу за пережитые страдания от рук спецслужб и инстанций социальной защиты шансом испытать счастье материнства. А потому Давид Густафссон вот уже четыре года задавался вопросом, кем был отец Хольгера и Агнеты. Ведь нашелся мужчина, который смог оценить его бывшую одноклассницу, который не смог устоять перед еë бунтарской натурой и решительным характером. Муж директрисы не заметил, как высказал мысли вслух: — Не представляю, каким нужно быть подонком, чтобы бросить тебя в положении. — Он не уходил от меня, - достаточно спокойно ответила Лисбет. - Я об этом говорила в кабинете твоей жены.       Хольгер хотел что-то сказать, но мама его прервала тихим, но уверенным голосом: — Holger, stai zitto. Non mi è mai piaciuto seppellire tuo padre, ma a volte non vedo altra scelta .       Хольгер не сказал ни слова. Мать всегда говорила ему и сестре, что они с отцом просто разошлись ещë до их рождения. Подросток всегда был уверен в том, что сможет встретиться с отцом, пусть и не сразу, а потому его бесило, когда мама говорила обратное. Лисбет хоронила Микаэля Блумквиста только в крайних случаях. За тринадцать лет материнства она его хоронила всего лишь пять раз. — Разве? Но он... — Он погиб до рождения детей.       Давид Густафссон теперь старался следить за тем, что говорит. Он спросил: — А он знал, что...       Лисбет прервала его, помотав головой: — Он уехал в командировку и должен был узнать о детях после возвращения. — А кем он работал, если не секрет?       Лисбет Саландер прокрутила у себя в голове воспоминания, связанные с Микаэлем. Горьким эхом отдавались его голос и смех, а улыбка и прикосновения казались чем-то призрачным. Линчëпинг не оставлял молодой маме шанса на то, чтобы вычеркнуть Калле Блумквиста из жизни: сейчас совершенно чужой для неë человек начал копаться в самом сокровенном. Но у Лисбет Саландер всегда была подстраховка. Раз уж она соврала ему, значит, надо идти до конца. — Не секрет. Он был фотографом. Снабжал прессу фотографическими материалами.       Лисбет не хотелось говорить, что отец Хольгера и Агнеты - журналист. Это увеличит вероятность быть раскрытой. А этого ей совершенно не хотелось. Чего искренне не хотела сейчас Лисбет Саландер, так это того, чтобы Давид Густафссон начал допытываться, как его зовут. Ведь имени своего отца не знают даже дети. — Как вы познакомились? - спросил муж директрисы. — По работе. Он обращался в "Милтон Секьюрити" за помощью. Ему порекомендовали меня.       Тут Лисбет приблизила легенду к правде максимально. Микаэлю Блумквисту действительно нужен был помощник, но обратился он в "Милтон Секьюрити" через Дирка Фруде - друга Хенрика Вангера и адвоката этой влиятельной семьи. — Он был нашим ровесником? - уточнил муж директрисы. — Нет. Он был старше. Не старик, но разница в возрасте немаленькая.       Давид Густафссон рассчитывал на то, что Лисбет скажет ему точную разницу, но та упорно не шла на контакт. Он решил ничего не говорить и продолжил расспрашивать: — Каким он был?       Лисбет криво усмехнулась. Микаэль Блумквист обладал рядом достоинств, несмотря на свой, мягко говоря, отнюдь не джентльменский поступок. Он всегда был за неë, несмотря на еë характер. Когда она исчезала, он не отказывался от неë. Иногда Лисбет даже думала, что стоит сообщить Микаэлю, что у них есть общие дети, но отбрасывала эту мысль. Тогда Чëртов Калле Блумквист поймет, что она в него была влюблена. Такого удовольствия она ему не доставит на за какие коврижки! — Он был умным и отважным. И честным. Ещë страстно любил свою работу, иногда даже ставил еë выше семьи, - ответила Лисбет, прикрыв накрашенные глаза. — Как он погиб? - решился спросить муж директрисы.       Легенду Лисбет Саландер продумала до мелочей. Выглядела она довольно правдоподобно - сентиментальные люди бы пролили много слез, если бы услышали еë. Но сентиментальной хакерша не была никогда. Ко всему она подходила с холодной головой. — Одна газета попросила его сделать снимки для репортажа про местный колорит на Ближнем Востоке. Для этого он полетел в Сирию. Там его убили террористы. О его смерти я узнала только неделю спустя.       Давид Густафссон кивнул. Дети, наблюдавшие за ходом событий, сглотнули. Муж директрисы спросил: — И... ты не пыталась построить семью с кем-то другим?       Лисбет нахмурилась и спросила, будто не понимая, о чем речь: — Ты о чем?       Давид Густафссон вздохнул и попытался подобрать нужные слова: — Просто... Прошло столько времени. За это время кто-то на твоем месте будет налаживать личную жизнь.       Хакерша стиснула зубы. Вопрос личной жизни еë очень бесил. Еë выбешивало, когда кто-то говорил о том, что стоит попытать счастья с другим мужчиной и что дети должны расти в полной семье. Попытки убедить еë познакомиться с кем-то раздражали не меньше, чем открытые подкаты. — Я никогда не боялась отсутствия спутника жизни. И сейчас меня это не пугает. — Да ладно, неужели ты не думала о том, чтобы найти нормального мужчину? О том, чтобы у детей был отец? Ты не можешь всю жизнь сохнуть по человеку, которого больше нет. Жизнь продолжается.       Слова мужа директрисы школы подействовали на нервы не только Лисбет Саландер. Дети тоже почувствовали себя некомфортно. Хольгер и Агнета, хоть и знали, что родители разошлись, не представляли на месте отца другого мужчину. Им было достаточно того, что их мать который год нелицеприятным образом обхаживает их главный ненавистник детектив Бëнфальт. — Я соглашусь только с тем, что жизнь продолжается. В моих детях. В том, что я решила родить, а не сделать аборт. — Ты ещë можешь создать семью. Но вместо того, чтобы знакомиться с мужчинами, ты живешь прошлым. Этого человека дети даже не видели, так на кой черт ты закрываешься от мира? - с жаром парировал Густафссон.       Лисбет еле сдерживалась, чтобы не прикончить бывшего одноклассника прямо тут, на этом диванчике. Дети взялись за руки, нервничая и ожидая развязки. Хакерша отчеканила: — Они его не видели. Но знают, что от него им досталось все самое лучшее.       В этот момент телефон Лисбет издал звук. Она не любила, когда еë отвлекали от времяпрепровождения с детьми, но в этот момент сообщение от главного инспектора полиции с просьбой срочно прийти в участок было спасением. — Кто пишет? - спросила Агнета у мамы. — Сьëгрен. Говорит, что дело срочное.       Дети кивнули и начали собираться. Надо было перед походом в полицейский участок отнести книги библиотекарю, чтобы получить разрешение взять их домой. Лисбет сухо произнесла в лицо бывшего одноклассника: — Спасибо за столь "приятную" беседу. Надеюсь, ещë увидимся.       Лисбет Саландер зажала книгу под мышкой и проследовала за подростками. авид Густафссон собрался было пойти к полкам с детской литературой, но передумал. Ему хотелось узнать напоследок, как поступит Лисбет, если неприглядная правда о том, кем был дед еë детей, всплывёт на поверхность. Он бы и сам им показал разгромную статью в журнале, если бы ему не был присущ инстинкт самосохранения. Муж директрисы, не беспокоясь о присутствии других людей в библиотеке, громко спросил в спину не успевшей уйти далеко хакерше: — А если дети узнают правду? Что ты будешь делать, если их нынешнее представление о дедушке рухнет как карточный домик?       Лисбет обернулась. На еë лице ни один мускул не дрогнул, только брови приподнялись. Этим вопросом она тоже задавалась, но не часто. Фантазия у старшей Саландер была богатая, а потому превратить советского перебежчика и дьявола во плоти в профессора Стокгольмского университета и просто респектабельного человека особого труда ей не составила. Лисбет решила, что в этом случае лучше сладкая ложь, чем горькая правда. Лучше Хольгер и Агнета будут гордиться образом несуществующего дедушки-преподавателя, чем бояться, если не стыдиться того, что их дед - организатор бизнеса по торговле людьми, насильник и садист. Хакерша подошла к бывшему однокласснику вплотную и тихим, вкрадчивым голосом пригрозила: — Они этого не узнают. Потому что если ты проболтаешься, я нанесу по твоей репутации удар. Такой удар, что ты от него до конца жизни не оправишься.       В глазах Давида Густафссона промелькнул страх. Хоть внешний контраст между ним и Лисбет был налицо, его пугал пристальный взгляд карих глаз. Это взгляд как будто мог разглядеть все секреты и пороки, какие существуют в человечестве. Непредсказуемость - вещь пугающая, а у его бывшей одноклассницы она всегда была сильной стороной. И именно от страха Густафссон не мог сдвинуться с места, будучи в силах только наблюдать за уходящей фигурой в черном.