Повесть о второй любви

      Житейские драмы идут без репетиций.       Дамаж забралась на подоконник и обняла колени руками. Потёртый бархат юбки касался щеки, и это прикосновение нежного и холодного к раздражённому и заплаканному приносило успокоение. Окна этого крыла выходили на парковку Юнивёрсума. Дамаж почти без зависти рассматривала военные и гражданские дизели и моторены — бутылочно-зелёные, цвета баклажана, густо-сизо-синие. Моторен Мадам-Коммандер один такой — самый большой, самый солидный, самый красивый. А вот и сама фру Майер — легка на помине. В неприличном кожаном комбинезоне — а что такого, это же форма! — на каблуках, чтобы быть одного роста со студентами, ветер раздувает белоснежные вихры… Идёт быстро и медленно одновременно, как умеет она одна. Каждое движение ёмкое и точное, неуловимо отточенное — нога расслаблена, шаг начинается от бедра, амплитуда совсем небольшая, подошва и каблук будто впаиваются в дорожное покрытие, вторая нога тут же ставится чуть вперёд, носком от себя. Подбородок чуть вверх, плечи чуть назад, спина и ягодицы чуть покачиваются, и это «чуть» рождает всю мелодию движения. Дамаж вздохнула. Мадам-Коммандер — так же небрежно и так же музыкально — махнула рукой, снимая с автомобиля алхимическую защиту. Не завидовать и не мечтать было тяжело. «Ты не любишь меня, ты просто хочешь быть на меня похожей…» Ну а кто бы не хотел… Дамаж вздохнула ещё раз и слезла с подоконника. Девушка воровато оглядела пустой коридор. Так, голову повыше, зад подальше… Гоблиница сделала несколько шагов — мелодия не давалась: шею и плечи почти тут же заламывало, зад непристойно вихлялся, лодыжки подворачивались. Не умеешь — не берись.       Общежитие военной кафедры располагалось в самом здании Юнивёрсума и мало подходило для жизни. Архитекторы, планировавшие первый в Третьем Мире университет, не задумывались о том, что через пятьсот лет здесь будут учиться ребята чуть ли не со всей Равнины. Со временем дортуар военной кафедры превратился в коммунальную квартиру. Холодную в любое время года залу с уходящими ввысь стрельчатыми потолками разделили тоненькими слоями красного кирпича на несуразные клетушки, куда войдут только две кровати да примус, да втиснется тумбочка с неугасимой керосинкой — света из окон-бойниц не хватает. Купальни и ретирады вечно были полны народу, но обитатели общаги на судьбу не жаловались: учиться в Юнивёрсуме — великое счастье.       Дамаж вошла в свою келью без стука — из «вертепа» тут же высунулась счастливая рожица Ленни.       Ленни, по полному имени Леннарт Питерсен, опоздал родиться — он был из той породы студентов, которые учились в Юнивёрсуме ещё в эпоху вагантов. Коренной нэландец, живший в двухэтажной квартире в паре кварталов от университета, занимал зачем-то угол в общаге, сам готовил на керосинке, сам стирал бельё и сам штопал вечерами продранные простыни. С факультетом Ленни так и не определился. После армии молодой человек поступал на мехмат, проучился там год, а потом перекинул документы на лечебный. Из врачей Ленни переметнулся в богословы, из богословов — снова в инженеры, а потом и в военные. Душа его была душой ваганта — вперемешку со штопкой простыней он писал стихи, крайне скверные стихи. Тем не менее ценители у стихов находились — казённую кровать Ленни оборудовал балдахином из бархата ошпаренного цвета, чтобы не смущать поэтическими упражнениями соседку. Дамаж быстро придумала кровати отдельное название — вертеп. В «вертепе» было людно.       — Привет, дракончик! Страдаешь? — Ленни улыбался так, что не разделить с ним радость было невозможно. Кроме дурацкого виршеплётства, у герра Питерсена был и настоящий талант — алхимическая прозорливость и умение радоваться всему на свете, даже тому, чему радоваться невозможно.       Дамаж кинула узелок с тетрадями на подушку и без приглашения залезла в «вертеп». В красном полумраке с нотками перегара дневная обида уже не казалась такой острой. Ленни жевал гвоздику и улыбался как идиот. На шее чернел засос.       — Дамаж сложила крылья золотые, и беды затуманили чело, но жизни радости простые отринут всяческое зло! Поешь картошки, дочь пустыни дикой, запей пивком — и, к жизни возвратясь, дари мне поцелуи с шиком, люби меня открыто, не таясь! — продекламировал экспромтом Ленни, и девушка расхохоталась от неуместного пафоса и уверенности поэта в своей исключительности.       — Зато ты сказала всё, что думаешь! Неудачный результат тоже результат! И она тебе сказала всё, что думает! Это тоже хорошо! — не дожидаясь обратной связи, Ленни вылез из «вертепа», обвязал голый зад полотенцем и принялся накладывать картошку в миску. — Лети к новым вершинам, дракончик!       Раздражающее многословие заполняло комнатушку, и, к своему удивлению, Дамаж начала успокаиваться. Ленни полил картошку постным маслом из синей сулеи «казёнки», вытряхнул из солонки таракана, облизал вилку и протянул трапезу в «вертеп».       — Не вышло с женщиной — попробуй с девушкой. Или с юношей. У вас же там куча народу, выбирай — не хочу.       — Спасибо, Ленни, — Дамаж отломила от картофелины аккуратный ломтик и отправила его в рот. Гоблин только почесал шею, в очередной раз изумившись потрясающей собранности движений.       Фрёкен Новаж и герр Питерсен относились друг к другу как брат и сестра, точнее, как дочь и отец — почти 30-летний гоблин казался 17-летней Дамаж глубоким стариком и с первого дня занял место непререкаемого авторитета. Вопиющего инфантилизма своего соседа девушка не видела в упор. А Ленни видел в Дамаж то, что она видеть не хотела.       «Какая нездешняя внешность… Такая красавица — и так себя уродует», — мельком оглядел Ленни новую соседку и продолжил починку палеонтологических панталон, от многочисленных стирок широких, как крылья птеродактиля. По какой ошибке в мужскую комнату подселили девушку, герр Питерсен не задумывался. Что ни делается — всё к лучшему. Остаток вечера Ленни бегло зыркал на Дамаж и при каждом осторожном взгляде убеждался, что теперь будет жить с настоящим чудом природы. Бойкий трёп сам собой застрял в горле. Не получалось даже светской беседы. Наконец Ленни плеснул себе и новой соседке из щербатого кувшинчика пива, чтоб хоть как наладить разговор. Полугоблиница-полудракониха не подымая золотых ресниц пригубила напитка и продолжила ставить ширму вокруг своей кровати.       — А ты родилась или вылупилась? — вопроса лучше Ленни не придумал.       — Вылупилась.       — А в дартс умеешь играть?       Девушка молча подошла к двери, где висела мишень, вытащила дротики, отошла на другой конец комнаты и, почти не прицеливаясь, всадила все пять дротиков в «яблочко». Так же молча она вынула откуда-то из узлов потёртую портупею с дюжиной словно игрушечных ножичков. Ножички впивались в рассохшееся дерево почти без звука. Когда портупея опустела и вся дюжина застыла в двери в два идеальных ряда, Дамаж вернулась к ширме.       — А ты опасная, — сказал Ленни и ущипнул себя за ляжку.       Со временем Дамаж оттаяла. Бесконечные гости «вертепа» Ленни стали и её гостями тоже, и герр Питерсен страшно удивился, когда узнал, что его соседка, оказывается, умеет веселиться. Болтушкой девушка не стала, но научилась смотреть в глаза, улыбаться и даже рассказывать истории. Почти каждый день келья оглашалась гитарными переборами — Дамаж пела тягучие и тёплые иберские баллады, а Ленни подбирал мелодию на слух. Нэландцы смотрели на полудракониху как на личное солнце и беззлобно завидовали Питерсену. В дартс с Дамаж не играли — бесполезно. Потом, после несчётного кувшина пива, выяснилось, что Инеж Новаж вдобавок ещё и акробатка. Оспаривать звание звезды не решился никто. Сама Дамаж себя исключительной не чувствовала. Холодный климат, острота архитектуры и странная горячность жителей Нэланда пугали выросшую в тепле и сдержанности уроженку Западного Предела. Тем не менее в простоватом до глупости Ленни Дамаж видела своего первого друга и защитника. Сам герр Питерсен относился к своей соседке с каким-то ненэландским целомудрием. Золотистая, будто светящаяся изнутри полудракониха была так неуловимо холодна, что все ростки страсти вяли, не успев распуститься. Блядоватый Ленни рядом с Дамаж становился образцом стоицизма. Соседи даже не целовались.       Потом Ленни сделался наперсником и невольным соучастником первой любви Дамаж. Однажды после пар девушка, как обычно бросив книги и тетради на свою кровать, вдруг подсела к Питерсену в «вертеп», схватила гоблина за руки и заполошно, беспрестанно облизывая сухие, в шервушках, губы, зашептала:       — Она необыкновенная, Ленни, необыкновенная, ты меня слышишь, необыкновенная…       Ленни, испугавшийся некоторой припадочности интонаций, падал в сияющие как расплавленное золото глаза полудраконихи и не пытался освободиться от неожиданных объятий.       — Кто необыкновенная?       — Мадам-Коммандер.       С фру Майер Ленни был знаком шапочно. Гоблина поражало сочетание жизнеутверждающей вульгарности и могильного холода. Именно этот холод и роднил его соседку с преподавательницей. Иногда Ленни видел фру Майер обедающей с мужем и удивлялся, как женщина и гоблин всё-таки похожи: не имеющие возраста, но имеющие статус в обществе, богатые, благополучные и холодные как надгробный гранит. Одна сатана. Инеж с её молодостью и не ко времени открывшейся горячностью фру Майер не годилась даже в разовые любовницы.       Тем временем Инеж сгорала от первой любви. Фру Майер сделалась для неё наваждением. Студентка устроила за своим куратором настоящую слежку и уже через неделю знала расписание Мадам-Коммандер, все её вкусы и слабости. По баллистике Инеж Новаж стала первой ученицей курса, а потом и всего факультета — равных ей в меткости не было. Никто не знал, что после пар Дамаж запирается в своей келье и бросает ножи до изнеможения. Тело утомлялось, но душа продолжала томиться. По ночам Инеж ворочалась на пуховичке, щёлкала чётками и шелестела молитвы на иберском. Сверхъестественно чувствительный к чужой радости и чужому горю Ленни страдал за компанию.       — Да скажи ты ей уже. Вот просто подойди и скажи как есть. Хуже точно не будет! — Ленни смотрел в ставшее ещё худее и ещё красивее от любовных мук лицо.       — Не могу.       — Тогда напиши. Не можешь сказать — напиши.       — Не могу.       — Тогда… накорми! Люди любят желудком.       Дамаж расплакалась и принялась собираться на работу.       Девушка работала в семейной бакерии неподалёку от Юнивёрсума судомойкой и поломойкой. После шапито крохотная хлебно-кондитерская лавочка казалась оплотом благоденствия и спокойствия. Дамаж проскальзывала с чёрного хода, надевала фартук и косынку и принималась за противни, формы, тарелки и креманки. С посудой метательница ножей управлялась мастерски. Заглядывавший в уборную, чтобы поздороваться, приказчик любовался танцем тонких пальцев, губки и пластичному противню. Восторженного, почти любовного взгляда Дамаж не замечала — полудракониха погружалась в запах хлеба и свои мысли, её талантливые руки жили своей жизнью. После посуды наступал черёд полов. Рассеянная Дамаж коротко и ёмко смахивала крошки со столиков и стойки, переворачивала стулья и почти что танцевальными движениями отжимала тряпку и наматывала её на швабру. Приказчик продолжал смотреть представление. «Актриса, настоящая актриса», — простодушно думал полувлюблённый пекарь и был прав. После полов почти не запыхавшуюся Дамаж ждал конверт с деньгами и несколько коробок с хлебом и пирожными.       — Вот, Инеж, возьми…те, покушае…те у себя, — с робкой заминкой и на «вы» говорил поломойке приказчик. Дамаж коротко кивала, прятала конверт под корсаж, а коробки заворачивала в увесистый узел. Ленни и его непереводящиеся друзья на хлебах Дамаж чувствительно закруглились.       Тогда, в очередной раз глядя, как Ленни набивает рот пряным хлебом и эклерами, Дамаж решила приготовить для Мадам-Коммандер чуррос — любимое лакомство детства. Кулинарка из девушки была скверная — в бродячем цирке хорошо стряпать не научишься. Общественная кухня с десятком страшных газовых плит и рядами сиротских рукомойников к кулинарным упражнениям тоже не располагала, но Дамаж решила приготовить пирожные во что бы то ни стало — в её жилах течёт кровь воинов Севера и чародеев Юга, она жила в шапито с самого своего вылупления и начала выходить на манеж, едва научившись стоять на ногах, работала под куполом без страховки, так высоко, что не слышно ни музыки, ни вздохов, а лица зрителей сливаются в одно пёстрое полотно. Алле!.. Ленни вызвался помогать и не пожалел ради благого дела единственную кастрюлю, масло Дамаж извела почти всё. Первая партия пирожных получилась так себе — половину Ленни съел сам, половину скормил из окна чайкам и до утра просидел в ретираднике, впрочем, ни слова не сказав о происшествии Дамаж. Зато следующая порция чуррос вышла на славу. Инеж выкладывала на бумагу почти идеально ровные золотые колбаски, и дыхание перехватывало от счастья. Да, она не алхимик, но всё равно сумела сотворить настоящее чудо. Пирожные убрали для надёжности в два пакета и завязали в одну из бандан Ленни — платки Дамаж были слишком некрасивыми для подарка. С пересохшим от страха ртом Дамаж прокралась на кафедру и положила узел на стол Мадам-Коммандер. Весь день девушка не находила себе места и, чтобы унять озноб, каждую перемену бегала попить к фонтанчикам. Вода чуть отдавала ржавчиной, но Дамаж не замечала. Когда часы Юнивёрсума прозвонили 5 вечера, влюблённая проскользнула за платком. Дамаж скомкала в кулачках заношенный ситчик и, пальцами чувствуя под тканью крепкую писчую бумагу, не разбирая дороги понеслась к себе. «Дорогой незнакомый друг, — зачитала Инеж вслух, голос предательски давал петуха. — Получить эти пирожные было настоящим чудом, а алхимики умеют ценить чудеса. На вкус тоже настоящее волшебство. С поклоном, майор Э. Майер». Ленни только сморщил нос от нескладности записки и нашёл среди тощей рунической вязи две ошибки. Сияющая как начищенный самовар Дамаж спрятала письмецо под подушку и ушла чистить картошку.       Медово-заварной месяц продлился шесть недель. Каждую среду Дамаж готовила чуррос, вкладывая в пирожные столько любви, сколько они могли вместить. Каждый четверг Мадам-Коммандер рассеянно жевала политые мёдом и посыпанные миндалём золотые колбаски, облизывала пальцы, запивала лакомство из бумажного стаканчика — и по лицу Майора нельзя было понять ничего. Дамаж сияла и худела. Заходящие в гости к Ленни лечебники начали подозревать психоз. «Это неразделённая любовь», — выгораживал соседку герр Питерсен. «Я и говорю — психоз», — молодые врачи были неумолимы. Когда сияние достигло своего апогея и глазами Дамаж можно было освещать ночной путь в сортир, девушка решила открыться. Ленни тоже кое-что решил — проколоть припадочной соседке курс успокоительного, если надо — силой. Врачебного вмешательства не потребовалось — первая любовь закончилась горячкой.       Дамаж наполняла внутреннюю пустоту картошкой и не чувствовала вкуса ни подсолнечного масла, ни хряпы, ни огурцов. Бархат «вертепа» пылал и превращался то в закатные облака Финистерры, то в неизвестный горящий город. Где-то внизу бил барабан, а может быть, глухо колотилось разбитое сердце. Вышедший до ветру Ленни нашёл свою соседку в поту и в бреду в компании недоеденной картошки. «Слава Богу», — облегчённо перепугался гоблин и перенёс почти ничего не весящую девушку на её кровать. Из-за окна пробило 7. Герр Питерсен влез в первое попавшееся и прихрамывающей рысью побежал в секретариат военки. К счастью, он был открыт для уборки. Там гоблин, беспардонно перерыв папки и гроссбухи, нашёл адрес Мадам-Коммандер. Незваный гость явился к семейному ужину и с плохо скрываемой неприязнью к Майерам и их благополучию изложил суть дела. Герр Майер едва сморщил красивое лицо и дал фру Майер затрещину. Ленни злорадно улыбнулся. Потом Майеры набросили поверх домашнего тюленьи тренчи и разъехались: врач — к пациентке, куратор — в Сандбрюдд, к Ярену. Выглядела Дамаж совсем плохо, но доктор сказал, что жизни ничего не угрожает, и выписал всё, что требуется в таких случаях: тепло, внимание, спокойствие, горчичники, малиновое варенье, лимоны, куриный бульон и поцелуи, если у кого найдутся. Ленни икнул, пожал крепкую медную руку и успокоился.       На следующее утро Жан-Батист Ярен приехал из Сандбрюдда на моторене и вместо пар пошёл проведать болящую. Руки молодого гоблина оттягивали плетёные авоськи, в одной глухо цокали стеклянные банки с надписями «Мёд», «Облепиха» и «Кружовник», другая содержала в себе ощипанную синюшную курицу с сулящими нездоровье костлявыми ногами. Из карманов видавшей виды косухи топорщились лимоны. Лимоны Генерал Песчаных Карьеров честно украл. Ленни, только закончивший поить Дамаж пустым чаем, при виде посетителя с гостинцами было обрадовался, но радость быстро исчезла — тёмно-синие волосы, жирно обведённые карандашом глаза, тёртая расставленная куртка с надписью во всю спину «Нэланд Сила», юбка из пледа, разношенные военные сапоги на стальных подковках, сверкнувшая из рукава заточка и сбитые кулаки не сулили ничего хорошего. Обычно очень смелый, но сейчас струхнувший не на шутку Леннарт Питерсен пискнул «Здрасьте» и порскнул в «вертеп». Гость на всякий случай показал колышущемуся бархату кулак и поцеловал болящую в холодный потный лоб.       — Ярен… — лицо гоблина расплывалось и уносилось куда-то под подсвеченный утренним октябрьским лучом потолок.       — Ярен, Ярен… Спи, дракончик, а я тебя потом покормлю.       Жан-Батист взял курицу и кастрюлю и вышел из комнаты.       Официальный староста группы и неофициальный лидер Генералов Песчаных Карьеров Жан-Батист Ярен, сын пирата и шлюхи, к своей одногруппнице Инеж Новаж (Дамаж) относился… никак. Финистеррская акробатка причудливого происхождения не вызывала у молодого нэландского гопника ни симпатии, ни антипатии. Ярену нравились аккуратные толстые косы цвета старого золота, чуть удлинённое личико с терракотовым румянцем, миндалевидные глаза с золотой искрой, аккуратный рот с чуть выпирающими гоблинскими клычками, высокая шея, бархатная тужурка, подбитая заячьим мехом, бархатная юбка из того же ансамбля, бархатные длинноносые туфельки, тоненькие пальчики, но нравились как-то по отдельности и не хотели складываться в комплект «Красивая девушка». Вожак сандбрюддской шпаны уважал в Дамаж меткость глаза, твёрдость руки и немногословную смелость, восхищался её прошлым, но в груди всё равно не теплело. Дамаж была слишком холодная.       Когда в дверь позвонила Мадам-Коммандер, Ярен кормил свою самую младшую сестру. Трёхмесячная Козетта, со временем обещающая стать красавицей, только кривила уже начавшее краснеть личико и отпихивала крошечными пальчиками огромный когтистый палец с кашей. Другие братья и сёстры свою кашу уже доели и теперь грели на плите казан воды для мытья.       — Да я сам кашу не люблю, а что поделаешь, сегодня каша, завтра, может, картошка будет, — со взрослыми интонациями уговаривал Жан-Батист сестру, которая норовила дёрнуть брата за выпавшие из пучков пряди.       Эрдоль, увидев первого хулигана Юнивёрсума с младенцем на руках и кашей на щеках, удивилась сильно. Ярен, воззрившись на Мадам-Коммандер в тренче на сорочку и домашних туфлях, удивился сильнее. Куратор молча протянула своему студенту два больших стакана кофе и пакет печенья. Пакет мгновенно был опустошён младшими Яренами.       — Дамаж очень сильно заболела, — фру Майер смотрела ледяными зелёными глазами в самую душу. — Позаботься о ней.       Это была не просьба и не приказ, это была констатация факта. У Жан-Батиста, и так уже заботящегося о семи братьях и сёстрах, появлялась ещё одна подопечная. За заботы Мадам-Коммандер оставила на столе замшевый мешочек с ливантийским золотом. Да что там золото, он сделал бы это и бесплатно…       — За маму… за папу… за Мадам-Коммандер… за Короля Гоблинов… за Истинного Короля Гоблинов… — бледно-жёлтая потная Дамаж послушно проглатывала каждую ложечку жидкого, плохо посоленного бульона и пыталась улыбнуться. Варёный куриный труп съели втроём. Жан-Батист отделял заточкой лучшие кусочки, макал в соль и подносил к запёкшимся губам Дамаж, девушка без аппетита, но бойко проглатывала каждый кусок.       — Как птенец чайки, — попытался пошутить Ленни и тут же был послан на кухню мыть кастрюлю и ставить чайник. Куриные кости Ярен выкинул в окно.       После бульона настал черёд чая. Мёд, облепиху и крыжовник Жан-Батист вместо креманок разложил в отмытые консервные банки и потчевал одногруппницу поочерёдно из каждой. Дамаж объелась до отрыжки.       — Ярен, я сейчас умру, — пыталась протестовать девушка. Главарь Генералов протестов не принимал и обмазал болящую остатками мёда.       — Да ты теперь сама как чуррос, — снова встрял Ленни и тут же увидел перед носом кулак с начинающими подживать костяшками. От упоминания чуррос Дамаж заплакала, и герр Питерсен получил кулаком поддых. К ночи температура поднялась снова, а бока Ленни украсили красивого черничного цвета синяки. Мудрость «Не доходит через голову — постучу в печень» действовала безотказно. Ярен холодной губкой смыл с Дамаж остатки мёда и принялся ставить горчичники. Лопатки крыльями, чётки позвонков под прозрачной кожей, острая ребристая грудь рождали чувство острой родственной жалости — Дамаж безотчётно напоминала Жан-Батисту 14-летнюю сестру Эжени, тощенькую печальную хромоножку. Спать гоблин остался в общаге, на запасливо привезённом с собой матрасе.              Болезнь Дамаж длилась две недели. Первая любовь выходила из тела слезами и пóтом, разбитое сердце склеивалось мёдом, вареньем и украденными апельсинами. Постепенно пустота заполнилась тёплой глухой благодарностью.       В уходе за больной одногруппницей Жан-Батист обязанности не видел. Дети в семье Ярен появлялись каждый год, и гоблинёнок относился к обязанностям няньки как к чему-то само собой разумеющемуся. Жан-Пьер, Жан-Луи, Эжени, Борис, Николя, Виктуар, Козетта… а теперь ещё и Дамаж… Родители — хобгоблин и франкийка — воспринимали ежегодное пополнение семейства как своеобразный фатум и продолжали заниматься каждый своим делом: Ингвар Ярен — возить контрабанду, Франсуаза Ярен — служить старшей экономкой в публичном доме. Заботы о детях в семействе Яренов начинались и заканчивались крестинами, каждый свежеиспечённый гражданин Нэланда неизменно получал франкийское имя. Иногда Ингвар сомневался в отцовстве и гонялся за женой по всему дому с дубовой табуреткой наперевес. Жан-Батист забирался с малышнёй на кровать и боялся. Гоблинята жались к брату как цыплята к наседке и не боялись. Ночью чета Ярен мирилась — так же громко, как ссорилась. Жан-Батист вздыхал и кормил самых маленьких хлебом с молоком. Когда Франсуаза вспоминала о материнстве, то рассказывала детям сказки на франкийском. Маленькие Ярены усваивали легкомысленный западный щебет с детства и произносили букву «р» с нежным грассированием, а букву «о» — слегка в нос. Жан-Батист ходил в схолию, варил обед, мыл посуду, штопал чулки, разбирал ссоры и мечтал разбогатеть, когда вырастет. В 15 лет коллега его матери, то ли Мария, то ли Нора, то ли Берта, женщина изумительной белизны и полноты, избавила гоблинёнка от девственности и предрассудков.       …Выздоравливала Дамаж медленно и словно бы нехотя, а Жан-Батист всё это время не отходил от одногруппницы ни на шаг. Самым естественным образом Ярен переселился в общагу, на матрас рядом с кроватью фрёкен Новаж — на день матрас сворачивался и убирался под стол. Ленни даже не пытался протестовать против такого беспардонного соседства: днём Питерсен наглухо зашторивал «вертеп», а вечерами гостевался у многочисленных друзей. В самой глубине души гоблин завидовал своей соседке… По утрам, кое-как расчесавшись и нетвёрдыми со сна пальцами завязав волосы в два пучка, предводитель Генералов отправлялся на кухню варить кашу. Больше всего Дамаж любила овсянку с изюмом. В Юнивёрсуме Ярен отличался практически идеальной дисциплиной и на большой перемене, глядя в пол и переминаясь с ноги на ногу под немигающим зелёным взглядом Мадам-Коммандер, отчитывался своему куратору о состоянии больной. Состояние было стабильно скверное, а аппетит — хороший. После пар Жан-Батист, обойдя небольшой рыночек рядом с университетом, мчался варить обед. К обеду Ярен старался побаловать соседку гостинцем — рыбкой на палочке, круассаном с миндалём, засахаренным розанчиком. Однажды гоблинёнок принёс биирийского пряничного коня. Конь, с толстой шеей и неохожим крупом в розовых «яблоках» глазури, тут же был поделён по-братски. Голову с белой гривой и глазом-изюминкой Дамаж съела сама, а круп и хвост запихала плохо противящемуся Ярену в рот. Глаза девушки улыбались… После мытья посуды Жан-Батист присаживался к Дамаж на кровать и пересказывал наивные сплетни военки. Потом гоблинята садились за уроки. Инеж устраивала на коленях импровизированный пюпитр из сиденья от табуретки и ещё слабенькой рукой принималась перебелять лекции химическим карандашом. Жан-Батист сидел за столом, ловил тараканов и решал задачки за двоих. За окном шёл реденький октябрьский дождик, со дня на день готовый превратиться в снег.       Однажды утром, за два дня до Самайна, Дамаж проснулась и почувствовала себя совершенно здоровой. Девушка немного поворочалась, сладко потянулась, села на кровати и улыбнулась. Пламенеющий бархат «вертепа», стол с бессмертниками в пивной бутылке, тумбочка для посуды, платяной шкаф с вываливающимися из него немудрящими нарядами и даже битая молью ковровая дорожка показались ей новыми и изумительно нарядными. Перед кроватью на матрасе как верный рыцарь сопел Жан-Батист Ярен, прикрыв глаза рукой с плохой татуировкой. В горле Дамаж закололо.       — Ярен… Яа-а-а-арен… — трусливым шёпотом позвала девушка. Ярен не отвечал.       Дамаж, стараясь не шуметь, на цыпочках слезла с кровати и поцеловала своего спасителя в ладонь. Сердцу в грудной клетке вдруг стало тесно, и Дамаж, чтобы унять волнение, встала на руки. «Боже… боже…» — нечистыми от болезни губами шептала девушка, плохо пахнущие прядки лезли в глаза. В ушах застучало. Акробатка встала в мостик и выпрямилась. Если бы она была красноречива как Леннарт Питерсен, то сказала бы, что выражает предводителю Генералов самую горячую благодарность за все заботы, чувствует себя безмерно обязанной и сделает всё, чтобы вернуть долг сторицей. К счастью, красноречие никогда не входило в число добродетелей Инеж Новаж. Девушка влезла в старые валяные ботики, набросила поверх сорочки куртку Ярена, прихватила из тумбочки хлеб и сыр и отправилась на кухню. На завтрак ожидались гренки.       Вернувшуюся с больничного одногруппницу Генералы не узнали. Отмытая до хруста, со сложно заплетёнными волосами и начернёнными бровями, в огромном пушистом свитере и узких кожаных штанах Дамаж сияла как ливантийский кувшин для шербета. От девушки исходил еле уловимый аромат ветивера. Жан-Батист только протянул удивлённое «О-о» и подвинулся.       Первый неудачный опыт не сломал Дамаж — парадоксально, он придал девушке ещё больше уверенности в своих силах. С первого же дня Жан-Батист казался ей небожителем. Своего ровесника и по сути такого же почти ребёнка с не по возрасту богатой биографией Инеж тут же определила во взрослые. Не такие взрослые, как хозяин её цирка или почти вся военная кафедра, а другие — справедливые, чуткие, снисходительные. Настоящие. Жан-Батист был неуловимо старше всей волей случая собранной тут шпаны — он был добрый. Не шибко сильная в рассуждениях Дамаж даже не могла чётко сказать, в чём эта доброта заключается, но с первого же дня малолетняя нэландская гопота выбрала вожаком Ярена, а не такого же сильного, рослого и дерзкого Гальперина. К своей силе и к силе своего обаяния Ярен относился с превеликим снисхождением, как к чему-то само собой разумеющемуся. Именно это нэландское право сильного и очаровывало иберку. Жан-Батист не гордился своим старшинством, а делал то, что считал нужным. Его забота не была ни долгом, ни обязанностью, она была его частью, как куртка, синие волосы и бесконечные проказы. После инфлюэнции Дамаж заразилась этой бесконечной ровной самоуверенностью. Она знала, что нужно делать, и результат уже не пугал.       Сразу после звонка на большую перемену Дамаж положила руку на плечо Ярена. Юноша вздрогнул.       — Жан… Давай сходим в баню?       Отдельные купальни нэландских общественных бань были весьма популярным местом третьего свидания для гоблинят: можно рассмотреть избранника или избранницу во всей красе и, если не хватит смелости на нечто большее, просто хорошо провести время вместе.       Жан-Батист, уже вдоволь налюбовавшийся на тараканью стройность одногруппницы, с ответом медлил. Обижать отказом не хотелось, но костлявые плечи, ребристая грудь, болезненно выпирающие подвздошные кости, острый лобок и широкий как парадный портал Юнивёрсума просвет между ляжками не вызывали ни самомалейшего желания. В свои неполные 18 Ярен любил человеческих женщин — чем больше, тем лучше. Гоблинёнку нравилось гладить лепную покатость плеч, сжимать тяжёлые и продолговатые как осенние дыни груди и каждый раз ребячливо поражаться, как богатая пышная плоть выходит из его немаленькой разлапистой пятерни; нравился мягкий, похожий на хорошее тесто живот и ноги — словно мраморные колонны; нравилось погружаться в любовницу словно в перину. Седая, поджарая и обезображенная шрамами Мадам-Коммандер вызывала желания больше, чем совсем юная девушка.       — Давай. Прямо в Самайн, ты не против?       Встретиться уговорились в три пополудни у входа в баню, и уже с самого утра Дамаж не находила себе места, придирчиво перебирая разложенное на кровати исподнее. Юбка или брюки? Сорочка или трусики? Выбор был ох как непрост! Увы, выбирать приходилось между заштопанным и залатанным. Ленни, большой знаток по части исподнего и сердечных метаний, вытащил из вороха тряпья шёлковые с почти целыми кружевами панталончики. Щёки Дамаж сделались апельсинового цвета, но Питерсен будто не замечал смущения:       — В них у тебя бёдра чуть более округлые.       — Так ведь всё равно же снимать, — промямлила бывшая циркачка.       — Так ведь всё равно же смотреть!       С верхним Дамаж определилась быстро. Тем временем Ленни перестилал в «вертепе».       — Я сегодня ужинаю у родителей, — произнёс гоблин настолько многозначительно, что понять его превратно было невозможно.       Так далеко Дамаж не заглядывала. Чувство к Ярену не имело ничего общего с чувством к фру Майер — это была одна бесконечная благодарность, которую хотелось выразить делом, в данном случае — телом. Никогда не целовавшаяся Дамаж решила действовать по наитию.       …Никогда не ходивший с девушками в баню Ярен тоже решил предоставить всё воле случая. Конечно, позориться перед одногруппницей не хотелось, но ещё сильнее не хотелось делать то, к чему не лежит душа. И совесть. Близость с Дамаж представлялась юноше страшным грехом, невыносимой и невыразимой мерзостью, нарушением неписаных запретов. «Если на меня полезет, так и скажу, что не могу… Пусть потом хоть перед всем Юнивёрсумом засирает — маленьких не ебут», — Жан-Батист мёрз и разглядывал из окна конки сереющие индустриальные пейзажи. В честь праздника гоблинёнок вёз укутанную в два пакета и три платка тыковку, наполненную тыквенным же кофе. Корицы и сахара юноша не пожалел. Своего моторена для свидания Ингвар Ярен не дал.       К бане гоблинята подошли практически одновременно. Не чувствующий от холода пальцев на ногах Ярен оглядел запыхавшуюся Дамаж в шерстяном, подбитом собакой пальто и в тёплых валяных ботиночках, выудил из платков тыковку и галантно поинтересовался:       — Не замёрзла? На вот, согрейся.       При виде тыковки гоблиница ахнула, всплеснула лапками в кожаных митенках и поднесла оригинальный стаканчик с кофе к губам дарителя.       — Жан, да ну чего ты, не обманывай, пей сам, на конке же из Сандбрюдда ехал…       Полнейшее отсутствие кокетства умилило Ярена ещё сильнее.       В холл зашли, взявшись за руки, как влюблённые. Юноша помог девушке снять пальто, сдал верхнее в гардероб и, страшно смущаясь, пошёл покупать абонемент. Ярен заплатил только за время и отдельную купальню, дрожащим от страха голосом отказавшись от дополнительных услуг в лице банщика или банщицы. Банщица, коротко стриженая гоблиница с вытертой Мёртвой Головой между лопатками и зелёными от старости майорскими погонами, проводила гоблинят в помещение и с ласковым презрением подмигнула Ярену.       В узком, как родная келья, предбанничке купальни начала смущаться сама Дамаж. Подходящей темы для разговора не придумывалось, и гоблиница, глядя на кафель, начала расстёгивать пуговички блузки. Уже оттаявший Ярен попытался начать светскую беседу:       — Ты сама была в нэландской бане? Нет? Многое потеряла. У нас баня это всё равно что кафе или библиотека. Помыться и дома можно, если, конечно, вода есть, а в баню приходят пообщаться. Узнать друг друга получше.       Уже голенькая Дамаж, складывающая одежду в аккуратную стопочку, согласно кивнула.       — Мужики и бабы вместе моются, пиво пьют, разговоры умные разговаривают. У нас в баню с детства ходят всей семьёй, так что позору нету.       — Ага, — пискнула Дамаж, глядя уже раздевшемуся Ярену на щёку.       — А чо, я и батю, и мамашу в чём мать родила видел, а чо такого…       Дамаж съёжилась ещё сильнее и принялась изучать плинтус.       — Да ну что ты какая вся, я же тебя полотенцем обтирал и горчичники ставил. Ничего поперёк нету, всё вдоль, как у всех.       От похабности девушка сжалась ещё сильнее и, неловко перебирая криво поставленными ножками, побрела в купальню. Тут Ярен понял, что перегнул палку. Вообще, обоим гоблинятам идея свидания в бане уже начала казаться несусветной глупостью, но уйти сил не было — жалко было денег, жалко было времени. Тем временем Дамаж уже устроилась на самом краешке купальной каменной лавки и с самым отсутствующим видом рассматривала шайки, корзиночку с мылом, одноразовые мочалки, бронзовые краны и красивого небесного цвета изразцы, гладкие как леденец. Не самый куртуазный кавалер, Ярен всё понял верно и принялся выстраивать мостик над культурной пропастью.       — Дамаж… — юноша присел рядом, но не слишком близко, — можно тебя искупать? У нас принято, что парень и девушка друг друга моют. Сперва я тебя, а потом ты меня… Не, если срам мыть не хочешь, тогда не надо, ты чего!       Полудракониха облегчённо выдохнула, и Ярен принялся наполнять шайку водой. Свою одногруппницу Жан-Батист мыл совсем как братьев и сестёр. Гоблин обливал совсем расслабившуюся Дамаж из ковша и натирал крепко намыленной мочалкой плечики, грудку и ляжки. «С Дамаж худоба… с Дамаж хвороба… » — шептал старый детский заговор Жан-Батист, и девушка смущённо улыбалась.       — А вот я заметил, у тебя пупка нет…       — Ага, нету. Это потому, что я вылупилась, а не родилась.       — Как цыплёнок вылупилась? Из яйца? Да ну не ври!       Дамаж рассмеялась и выплеснула на Жан-Батиста шайку. «Ах ты так! Я тебя!» — на девушку рухнул целый столб воды. Гоблинята упали на лавку и расхохотались.       — Тётя Тала рассказывала, что наш цирк тогда в Сантьяго стоял. Мы тогда уже снимались, наш конюх пошёл слона кормить и увидел у него в кормушке яйцо, большое-большое. Наши драконьих яиц никогда не видели. Он, конечно, сбегал к хозяину, позвал всех. Весь цирк над яйцом сгрудился. И тут я вылупилась — и как заверещу! Звери перепугались, слон затрубил, затопал! Все врассыпную! Только тётя Тала смелая — схватила меня в передник. А потом удочерила… Вот, мама у меня дракон, а папа гоблин.       — А я родился, — Жан-Батист произнёс это с такой доверительной важностью, что Дамаж невольно фыркнула. — Ты вылупилась в Западном Пределе, а я родился в Северном. У меня батя тоже гоблин, ну не чистопородный, а мамка человек. Нас со мной восьмеро.       — Да ты что… — девушка уже без всякого стеснения растирала юноше спину. — Как много! Здорово наверное, когда есть и папа, и мама, и столько братцев с сестричками!       — Тот ещё цирк. Я же старшой.       После купальни гоблинята отправились в общую сауну. Дамаж, уже без всякой неловкости, развалилась на полке и рассматривала голых гоблинов. «Хочешь веничка?» — Дамаж хотела всего. Парил Ярен старательно, так, что девушка только взвизгивала от ударов голика. Потом умаявшийся юноша прилёг рядом. Краем глаза девушка видела почерневшие от влаги волосы, молочно-розовый от жара лоб в рыжих веснушках, литое плечо в хрустальных капельках пота. Своим хвостом гоблиница обвила хвост Ярена. Юноша чуть улыбнулся. Самой улыбки не было видно, но под глазом пролегли еле заметные морщинки. Дамаж чуть привстала на локте и не очень ловко припечаталась своими клыками к клыкам Ярена. Жан-Батист прикоснулся к губам одногруппницы самыми кончиками губ. «Не, дракончик, вот так у нас уже не принято…»       В купальне, наедине, Дамаж целовала Ярена по-настоящему. Гоблин не сопротивлялся, но отвечал на неумелую горячность скорее с нежностью, чем со страстью. Дамаж же оправдывала прозвище целиком. Крепкие смелые пальчики бывшей циркачки скользили по всему телу Ярена, наконец девушка схватила член, но тут же отдёрнула руку будто от горячего. Жан-Батист выдохнул и сослался на очень скользкий кафель. Разгорячённые гоблинята умылись, ещё раз выкупались, окунулись в купель и принялись собираться.       Сонная, лёгкая и опустошённая Дамаж хотела, чтобы этот вечер не кончался никогда. Первые снежинки не спеша опускались на крыши, мостовые и уши прохожих и не таяли, ряженая малышня стучалась по домам и шантажировала горничных и кухарок, взрослые жгли костры прямо на улице, угощались из-под полы и желали всем вокруг тёплого Самайна. Витрины кафе, кондитерских, ресторанов, кабаков, пабов, баров и шалманов светились красным тыквенным золотом и приглашали на тыквенный суп, тыквенный пирог, тыквенный кофе, тыквенное пиво и просто на печёную тыкву. «Сладость или гадость?» — остановил парочку одетый Господином Смерть гоблинёнок с очень даже настоящим гевером через плечо. Конфет ни у кого не было — от Господина Смерть откупились медью. Дамаж прижималась к пахнущему соляркой кожаному плечу и умирала от счастья.       — Ярен, пойдём к нам…       — А этот, дебил многолетний?       — Ленни? Фу, ну зачем ты так. Ленни хороший, он сегодня с родителями ужинает.       По дороге купили пакет макарон, головку сыру, с четверть фунта томатной пасты, бутылку «казёнки» и пару бутылок клюквенного морса. Тыкву оба не любили.       …Общая кухня по случаю праздника была необыкновенно пуста и просторна. Все, кто хотел, уже настряпали угощений, перемыли посуды и теперь разбрелись по комнатам. Пойманный взглядом Дамаж таракан только пошевелил усами, повёл будто в поклоне головкой и быстро удалился под одну из плит. Девушка хихикнула, когтем сковырнула с «казёнки» печатку и плеснула пару капель рядом с плитой. Жан-Батист расхохотался. Какая простота! Какой ребёнок! Где-то заиграл кряхтящий вальс патефон. «Вы позволите, сеньора?!» — «Сеньорита». Дамаж зарделась, тут же отставила можжевеловку к раковине и вложила тощую ладошку в руку юноше. Вальсировали оба отвратительно. Наконец, вдоволь потоптавшись друг у дружки на ногах, гоблинята принялись за стряпню. Широкая душа Дамаж требовала праздника — спагетти гоблиница не пожалела и наварила целую кастрюлю. Ярен тоже не отставал, с сыром не чинился и истёр всю полфунтовую головку. Соуса к спагетти вышел пол-литровый ковш. Трапезу, достойную Королей и всей армии Нэланда, сервировали в комнате, на финистеррских салфеточках из крашеной соломки. Дамаж затушила керосинку и зажгла свечи в подсвечниках из старых бутылок. В будто специально оставленном кувшине Ярен намешал «Минет Короля», для полноценного «Минета» не хватало полыновки и дункеля, но гоблинята об этом совершенно забыли. «Скёль!» — в один голос сказали парень и девушка, глухо чокнулись кружками и принялись за ужин. Нагулявшие в бане зверский аппетит гоблинята со свистом втягивали горячие трубочки, шмыркали носами и даже не пытались прикрыться от летевших в разные стороны капель соуса. Первой со своей порцией покончила Дамаж. Полудракониха исступлённо отвалилась на стул, огладила основательно выпирающий живот и еле слышно простонала: «Я сейчас умру…» Жан-Батист согласно рыгнул и не извинился. Уже не думающая о своём реноме, пьяная от сытости Дамаж кое-как вылезла из блузки и юбки и забралась в «вертеп», Ярен предусмотрительно переставил кувшин с кружками на табуретку и забрался следом. В «вертепе» было загадочно темно и пахло ромашкой. На стене вились и кружились нацарапанные угольным карандашом стихи.       Умру, воскресну, утону, сожгусь…       Расплавленное злато глаз.       Чистейших чувств своих я не стыжусь       И на колени пред тобой готов упасть.       Царица мира, злато Финистерры, Хозяйка Врат,       Услышь мою мольбу…       Пишу стихи — плохие, ежедневно —       Но это всё, что я пока могу.       — Надо же, а дурак-то самокритичный!       Дамаж ткнула соседа кулачком под рёбра.       — Да что ты этого недоноска защищаешь! Он хоть раз для тебя кружку помыл?! Писать стихи любой дурак может: кровь-любовь-морковь-свекровь… Если любишь — делом это показываешь, а не глаза пучишь и стены портишь.       Дамаж похолодела. Дрожащими руками девушка плеснула из кувшина и залпом опрокинула в себя обжигающий коктейль. Показываешь делом… Полудракониха оглядела Ярена и прижалась губами к пахнущему макаронами и можжевеловкой рту, её ладонь, уже без всякого страха, касалась голого бедра гоблина.       — Нет, дракончик, прости. Не могу! Не могу, не хочу и не буду!       Жан-Батист грубо спихнул с себя девушку и приложился к кувшину.       — Ты очень хорошая, Дамаж! Очень, сладкая как апельсинчик. Но ты для меня всё равно что сестра. Я на тебя смотрю — и Эжени перед глазами стоит. Вы обе с ней одинаково тощие и задумчивые... Если я тебя трахну, я же потом жить не смогу. Грех! Смертный!       Ярен не заметил, как допил весь кувшин и отвалился обратно на кровать. Дамаж молчала. Боли не было. В висках не стучало, горло не ширилось и не кололо, в душе стояла как мёртвый штиль тёплая и ровная тишина. Отказ не нанёс обиды. Мир не разбился.       — Я тебя сильно обидел?       — В том и дело, что нет…       Дамаж свернулась комочком и прижалась носом к плечу гоблина.       — Я думала, мне будет больно, а мне совсем не больно… Я больная?       — Нет, ты взрослая.       Ярен нехотя вылез из постели и задул свечи. Снежок всё кружился в окне-бойнице и засыпал обновлённый мир. Гоблин кое-как покурил в форточку, забрался в «вертеп» и вскоре уснул. Ему снилось закатное оранжевое море, фиолетовые скалы, голубые чайки и город, где на улицах растут сладкие и никому не нужные апельсины. Дамаж посапывала рядышком и тоже видела во сне далёкую как мираж Финистерру.       Утром Ленни отпер дверь своим ключом и рассердился: тараканы уже обсидели остатки вчерашнего пиршества. Гоблин сердился и на запах табака, и на пущенный в расход единственный кувшин, и на собственное небольшое похмелье. Когда поэт приоткрыл портьеру «вертепа», досада испарилась сама собой. Он улыбнулся, смахнул мизинцем непрошенные слёзы и ушёл на кухню. И на улице, и на душе было солнечно.