Спасение утопающего

Лучи знойного солнца, будто лезвие ножа, хотели срезать кожу, содрать её живьем. вокруг не было ничего, ни единого места, где можно было укрыться. Прятаться негде. Только если головой в песок. Песок. Он везде. Он всюду. Кажется, даже легкие уже наполовину заполнены им. Обманчиво мягкий, переливающийся блеском, он таит в себе лишь боль: от жара, от бесконечности, от одиночества. Безмолвным странником бродит человек по раскаленной пустыне днями, ночами, днями, ночами... Человек ли? Без дома, без имени, без истории — он лишь отдаленный силуэт человека, сам не понимающий кто он такой. Он неведомое существо, отчаянно пытающееся жить, хотя ему это не дано. Не жизнь, а существование. Жалкое. Бесцельное. Бессмысленное. Крупинки песка, забившиеся в обувь, неприятно саднили, раздражали кожу, но он шел — снимать нельзя, иначе обожжется о землю. Существо не помнило как оно здесь появилось, зачем и куда шло. Но надо идти — выбора нет, иначе умрешь. Нестерпимо хотелось пить. Нестерпимо хотелось есть. Хотелось увидеть хоть кого-нибудь, хоть что-нибудь, кроме бескрайних песочных полей, вздымающихся вверх пеленой пыли от легкого дуновения воздуха. Голова очень болела. Не то от перегрева, не то от переживаний, которые свалились также неожиданно, как и его появление из ниоткуда. Зачем давать чувства тому, кто не понимает зачем они ему даны? Ему бы хотелось не чувствовать всей этой боли, страха, ужаса и глубокой печали, томящей его сердце. Он не знает что с этим делать, никто не написал ему инструкцию и не напишет. Было бы лучше если бы он был железным роботом без души, тогда у него хватило бы смелости со всем покончить. Тогда он бы встал на колени, лег прямо на желтый песок и уснул вечным, беспробудным сном. Но, увы, судьба имела на него другие планы. Ему хотелось жить и он шел вперед в известную неизвестность. Куда уставшие глаза глядят. Дни сменялись ночами. Ночь была его спасением. Хоть земля под подошвой не остывала окончательно, все ещё больно ошпаривая, но луна, приходящая на смену солнцу, ласкала своей неприкосновенностью, успокаивала своей холодностью. Сон в такие минуты был самым блаженным даром, самым грандиозным подношением, к нему беспомощному червяку, посаженному в металлическую банку. Он спал глубоко, размеренно дыша. Он нежился моментом, пока мог, пока вновь не всходило солнце... Он шел уже третьи сутки и так ни на что не наткнулся. Бесполезно. Давным-давно снятый пиджак ютился на голове, закрывая собой шею, плечи, а рукава закрывали нос и рот. Так он шел, окружив себя иллюзией безопасности, миражом контроля над ситуацией. Бесполезно. Глаза покраснели от песочной пыли, ставшей вздыматься всё чаще и чаще. Странно, что здесь ветер был намного сильнее, чем там где он шел до этого. На долю секунды его это даже обрадовало — что-то новое. Он зажал рукавом нижнюю часть лица поплотнее и наперекор ветрам, не остановился, а стал идти на дрожащих ногах лишь быстрее. Странный темный силуэт появился на горизонте. Боже, что это? Странник остановился и постарался приглядеться. Вытянутый, узкий, недвижимый. Что это? Часть силуэта двинулась: маленькая черточка, исходящая из него, поднялась вверх и коротко пошевелилась, будто… помахала? Это рука? А этот силуэт — это человек? Настоящий человек. И никакой он не тёмный, как казалось секундой ранее! Очень даже светлый, почти ангельски белый! Неужели он раньше не заметил свет его обволакивающий? Неужели всё закончилось? Он был уверен, что тот, кого он увидел поможет ему выбраться из этого пугающего места. Странник отвергал все сомнения, что это может быть обычный мираж, игра его больного, раздраженного сознания. Этого не может быть! Он побежал. Побежал навстречу другому человеку, стоящему в белом плаще и дружелюбно раскинувшему ему навстречу руки — нет, не человеку! Богу! Если он сам ничтожное подобие человека, то тот, кого он видит, никто иной как сам Господь Бог, увидевший его страдания и пришедший к нему на помощь. Он бежал так, будто не было всех этих голодных, истощающих дней, будто солнце и песок ему не помеха. Всё это в прошлом! Он дошел! Он справился! Это конец! Это…. конец? Его бег резко прекратился, отчего странник чуть не потерял равновесие. Он пошатнулся и посмотрел вниз. Песок затянул его по щиколотки. Ноги непроизвольно дернулись, пытаясь выбраться, но все сильнее увязали в земле. Нет… Нет-нет-нет-нет-нет! Что происходит? Он поднял голову и посмотрел на своего Бога. Только сейчас он заметил, что его глаза были красного цвета. Страннику показалось, что он улыбнулся. Нет же, он смеялся?… Его Бог смеялся. Почему он смеется? Он смеется над ним? И вправду… Так злорадно, торжествующе. Это не Бог — это Дьявол! Странник стал проваливаться под землю все быстрее. Песок завалил его уже по пояс. Ужасающееся сердце стучало как колокол. Он кричал. Он звал на помощь. Руки, вытянутые далеко вперед, пытались в глупой попытке зацепиться за землю, удержать себя, но песок лишь мягко проходил сквозь пальцы. Ему было страшно умирать. Он не знал что такое жить, а потому умирать было ещё страшнее. Он знал, что умрет, если песок утянет его вниз с головой и он продолжал отчаянно расчесывать пальцами землю, пока его сдавливало со всех сторон, заставляя хрипеть. Пиджак уже распластался по поверхности. Он вытягивал шею вверх, насколько хватало длины его лебединой шеи. Крупинки саднили горло, сыпались прямо внутрь тела. Казалось, его легкие потрошили изнутри. Он больше не мог кричать. Зажмуренные глаза напоследок устремились в горизонт. Человек пропал. На его месте остался лишь ясный небосвод. Он ушел. Помощь не придет. Он снова один. Теперь уже навечно… — Сигма! — послышался голос где-то вдалеке, еле внятный, будто бы тот, кто был его владельцем носил на голове противогаз. Какие синее ясное небо… — Сигма, это кошмар! — голос стал четче. В нем послышались знакомые подскакивающие на конце интонации. Он где-то раньше слышал этот голос. Кошмар?… Сигма с тяжестью разлепил мокрые от слез веки. Он тяжело дышал, а сердце плясало польку в ускоренном темпе. На затылке, успокаивающе поглаживая, примостилась узкая ладонь, а взмокший лоб был уткнут в чужое плечо. Гоголевское. — Дурашка, я уже хотел было на тебя ушат воды вылить! Но я до последнего этот момент оттягивал, потому что ты наверняка бы разозлился от такого! А ты и сам знаешь какой ты страшный в гневе! Ухххххххх! — быстро затараторил Гоголь, как заведений моторчик, прямо над ухом, отчего Сигма, ещё не отошедший от пробуждения, поморщился. — Потише, пожалуйста, — устало вздохнул он. Реальность постепенно к нему возвращалась — Он дома. Дома у Коли, который приютил его после разорения казино из-за сокрушительного налета Ищеек. Он спал на кровати, в выделенной ему отдельной комнате, а теперь сидел, заключенный в кольцо объятий… Всё хорошо… — Окей! — Гоголь стал говорить и вправду тише, но вовсе не меньше, — Я сплю, никого не трогаю и вдруг крики! Сразу понял, что твои, тут же кроме нас никого! Логично же? Логично! Ну так вот, на часах четыре, а ты уже горлопанишь! Я подскочил, побежал к тебе, а ты весь мокрый, ворочаешься, вертишься, как уж на сковородке да все кричишь, мычишь и плачешь. Мне знаешь как страшно было! — с особой театральной интонацией воскликнул он, все ещё одной ладонью гладя Сигму по голове, а другой по спине, прижимая к себе, — Я тебя и зову, и трясу! А ты все никак не просыпаешься! Пытался тебя поднять, но ты ребеночек уже вымахал не особо махонький, да и брыкался много — только усадить получилось. Ну и короче, так и получилось… Сигма повернул голову слегка в бок, лбом задевая подбородок Гоголя. Он оглянул его насколько скудный обзор позволял: сидит на краю кровати, подогнув под себя одну ногу, и в ночной пижаме в клеточку. И вправду посреди ночи к нему подорвался?… Сигма почувствовал как его уши зажглись, покрываясь краской: не то от стыда, что так нагло потревожил чужой покой, не то от смущения, что о нем вправду беспокоятся. В любом случае, ему было приятно, что он здесь… Он вытянул руки и обнял Гоголя поперек талии, скрестив пальцы у него за спиной. Как тепло и хорошо было ему в эту минуту. Никакой пустыни, никакого песка: только они вдвоем в тихой, безмятежной полутьме утра…. Они просидели так минуты две. Наконец, Коля слегка пошевелился, шурша простыней под ногой. Он не расцеплял объятий, но явно уже высиживать в таком положении больше не мог. Ух, неугомонная натура! — Э, ну так что, может в партейку в «Дурака»? М? Или хочешь чаю заварю? Хочешь какао сделаю? Можем включить телик и посмотреть целиком какой-нибудь ситком, я как раз один нашел! Оооо, у меня же есть где-то «Твистер»! — заклокотал блондин, уносящийся все глубже и глубже в дебри своей безграничной фантазии. Сигма закрыл его рот ладонью. Он уже выпутался из сети рук и сидел прямо перед ним. Гоголь недоуменно вздернул бровь вверх. — Спасибо, что ты рядом, — волнующе ласково прошептал Сигма, глядя ему прямо в глаза, и повел ладонью по его лицу, остановив её на щеке. Гоголь замер. Было почти слышно как невидимые шестеренки закрутились в его непредсказуемой голове. Но вдруг… он улыбнулся. Он всегда улыбался — широко, ярко, весело — как шут. Но эта улыбка была другая. Она была мягкая, простая, еле заметная. Настоящая. — Я всегда буду рядом, — ответил он спокойно и снова потянулся к Сигме. Так они и провалялись до самого рассвета. Молча и в обнимку.