Друг другу подорожники

Убийство с помощью вашего любимого доктора!

      Время перевалило за полночь, но медик и инженер СИН не глядели на часы, не вводили в соблазн покемарить ни себя, ни друг друга. Они обменивались шприцами и подписанными склянками, искали шовные нити, тайком согревали под стацем руки, леденеющие от волнения. Рождество оборачивалось для них чередой испытаний на крепость духа, выносливость и философское хладнокровие. Людвиг первым же нарушал принцип отстранения, в его тонком и дребезжащем голосе «Мы его теряем» впервые звучало с неравнодушным надрывом. Весь год в рабочие будни ему резали спину, срубали голову, его фаршировали пулями и осколками вдали от убитых защитников – а под покровом звёздного неба он носился у нагруженной врагами кушетки, терял многих и по несколько раз. Больше не чурался подарков как милостыни или подачек, ими и набивал нижние полки холодильника.       Медик забирался во вспоротое туловище с иглой или скальпелем и сбавлял мощность лечебной пушки, и когда она остывала, Делл карабкался на табурет, осматривал её и где-то подкручивал болты, редко опуская глаза на склизкое и разноцветное мясное ассорти. Так и проводили ночи после боёв – или вечера́, если не затягивались плановые процедуры у постоянных, но лёгких пациентов с этого и другого общежития. Кое-кому не мешало тоже влиться в круговерть, запечатлеться в ежедневном графике осмотров, но Людвиг вовремя запретил себе распыляться, бегать за всеми и наседать с рекомендациями.       То «неудачно садились» на агрегаты, то отмораживали уши, то спали с открытым окном для закаливания и потом кашляли медику в лицо, то не могли достать рыбную косточку, то увядали от рези в печени, голове и «где-то тут», то передавали по цепочке красное и сиплое горло – и подзывали Людвига на карте, складывали пушки, заявляли о намерении проведать. За исключением немногих он всех привечал у себя, особенно когда те заботились о самочувствии заранее. А если над красными старался их медик, то Людвиг зависал с анатомической практикой надолго – и, признаться, почти не приглашал Делла на помощь, не тревожил, тот сам являлся как мотылёк на свет из-под двери медкабинета.       — Мистер Конагер, – «Ой?» – я забыл препарат по-английски, а отойти не могу. Покажите, что в шкафу есть. – Людвиг сидел по локоть в межтканевой жидкости и крови, встряхивал головой даже в полной тишине, чтобы не задремать, и напоминал одного из своих ныне спящих голубей. Помнить латинское, немецкое и только не английское название было его извечной проблемой, и она постепенно решалась. «Вот?» – Я не вижу отсюда, – буркнул Людвиг и поправил запястьем очки, – подойди.       — А что это? – Он угадал с третьей попытки, отколол верхушку ампулы – и отвернулся от содержимого подрывника КРС, изрядно сожжённого алкоголем; не услышал ответа сквозь своё «Э-э-эк». Инжи полностью заменил бы доктора только в чрезвычайной ситуации, однако с месяцами дружеского, безвозмездного сотрудничества он привыкал к хирургии. Он вспомнил, что на пару с медиком ни разу не добрался до кухни с момента телепортации домой, а остатки еды были поделены ещё позавчера, на середине предыдущей мелкой операции. Уточнил, понадобится ли в ближайшие десять минут, вышел и вернулся с тарелкой бутербродов. Не узнал, осатанели они Людвигу или нет, и на всякий случай заместил пару ингредиентов сливочным соусом.       — О, как раз вовремя, не повредит. – Медик неуклюже выпрыгнул из-за «рабочего стола», поспешил к Деллу, но не выхватил сэндвича, наклонился и взял за плечо. – Я уже начинаю падать, – и чмокнул в щёку так, чтобы сослаться на добродушную неадекватность на фоне утомления.       — Тогда я…       — Ничего не надо, мистер Конагер, вы есть будете со мной?       — Не, пока нареза́л, перехватил кое-что.       — Хорошо.       «Мужеложники… – хрипнул Демоман, что отходил от наркоза, больше спиртного, чем местного медикаментозного. – Фу».       — Лежи под своей анестезией! – плюнул в него Людвиг хлебными крошками и только. Делл возмутился как свидетель неприглядных последствий этой заявляемой нетерпимости, но медик отодвинул его рукой.       — Вы уже час канителите, сантименты разводите, я всё слышу.       «Невозможно, ты был в медленной фазе!» Людвиг упёрся кулаками в койку, вспыхнувший гневом, и напугал инженера.       — Заткнись. В этих стенах ты никто! у нас свои порядки…       — Хех, не в обиду скажу, но с таким акцентом ты похож на Гитлера.       — Замолчи. – Медик оставил скомканный сэндвич, смыл его начинку с перчатки и нездоровый румянец с лица, вернулся к работе. Извинился перед Деллом беглым взглядом, виноватым вздохом.       — Если ты так быстро отошёл от наркоза, то я не знаю, чем ввести в него обратно без передозировки. Терпи.       — Мне вообще не больно.       — А так?! – И сам струхнул, оглох от пронзительного вопля Демо и не успел предупредительно шикнуть.       — Ладно-ладно, убедил. Делай что знаешь. Но уж попробуй не убей.       «Угу».       Людвиг включил стац, отвлёкся на инъекции в поражённые органы, не дочитал записку Делла: «Вам лучше доесть и отдохнуть» и не потрудился улыбнуться с былой нежностью.       Небо посветлело, заря расстелилась бликами по лесенке запылённого серебряного жалюзи. Людвиг, далёкий от анестезиологии человек, редко решался на увеличение дозировок, потому что стремящееся к нулю давление приковывало его к пациенту подчас суток на двое. Он крепко, но в силу профессии и характера недолго обижался на тех, кто на свою беду умалчивал об излиянии накануне, добивался общего наркоза и не мог проснуться. Сегодня же медик был вправе осуждать себя и одного себя: желая заткнуть Демо, не учёл конфликт препарата с его алкоголизмом.       Он закидывал сонных голубей на чердачок, порхал по кабинету белой птицей с тонкими лапами без перчаток и когтей, старался не звенеть стеклом, не трещать медиганом и не раскачивать пилы на этажерках, чтобы не разбудить Делла. Насилу внушил ему, что скоро закончит и ляжет, но не прогнал со скамейки, позволил «быть настороже». Людвиг не отлипал от показателей датчиков, хватал холодные чернокожие руки и накачивал их адреналином, искал сначала отметку в блокноте о группе крови Демо, а к поиску собственно пакета не надеялся приступить.       Когда инженер проснулся сам по себе, то застал Демо на прежнем месте, зашитого, полуобнажённого, лениво помаргивающего под лампой – и белого Людвига с пивом, что держался свободной перевязанной рукой за штангу кушетки и взаимно поглядывал на Делла.       — Что? – хрипнул он, морщась от ледяного напитка. – Мы справились.       — Вы…       — Нет, мы. – У Делла не нашлось слов, и Людвиг пролепетал ещё, покрутил запотевшую бутылку, не первую за утро: – На кроветворение хорошо влияет... Будете со мной?       «Док?» – загробным голосом выдохнул Демо.       — Как ты? Скорее жив, чем мёртв? – Он чуть не сбил поправляемые очки с носа.       — Это что такое? – «Где?» – Слёзы?       — Раствор для глаз. – Людвиг отлетел к окну и приоткрыл так, чтобы голуби не вылетели; заглянул за жалюзи, крикнул: – У нас вагонетка сегодня?       — У вас выходной.       — Nein, – он обернулся с вызовом. – Тогда и вам отгул нарисую!       — Я выспался и к работе готов, а вы отдохните, заслужили.       — Если увижу тебя сегодня на карте, то с респавна не выпущу, ты понял? – пробормотал Демо, про себя надеясь на больничный. Людвиг смешался как молодой учитель под прицелом тридцати глаз. Опрокинул в себя пиво, с хитрым «Ну вас!» схватил ранец стоковой пушки, выскочил, и через минуту его под мышкой принёс пулемётчик. «Я не знал, мне свою кровь перелить или как, или сначала слить эту… этот компот из всего, а то и сразу оба, – рассказывал медик ассистенту, пока валялся на койке, ловил в охапку голубей и засыпал. – Решил накатить, а потом два надреза у Демо сделать: одну трубку от своей вены, другую в ведро. – Инженеру было тяжело слушать, но он сидел до последнего слова. – И то направление кровотока перепутаю, впихну не туда, то вену мимо прорежу, всю кожу разорву, стацем мелко-мелко заделаю, а уже никакой, уже никуда не попадаю, половину флексоров чуть Демоману не выкорчевал, до обеда бы не уложил…»

***

      Людвиг посередине боя без раздумий и сверок с расписанием соглашался на встречу, но никого не ждал на крыльце, либо забывая о приёме, либо увлекаясь бытом. Пациентов из RED впускали через главный вход как своих, они самостоятельно брели на второй этаж – и дивились безмятежной тишине. Наёмники здесь ютились в общих комнатах, но не гремело скандалов, брани и громких жалоб, и секрет заключался в мирном договоре или строгом обхождении капитана BLU... Ныне солдат шумел в медкабинете, проникнув туда вне очереди на правах союзника и начальства, а Людвиг спокойно пугал его терминологией. Снайпер КРС остался в коридоре подслушивать и узнавать, что такое статус леталис.       — Как-как?       — Status letalis, сэр. Наступит, если вы не бросите курить.       — Кто, я?! Кхэ-кхэ!       — Вы. Когда рак в лёгком свистнет или гнойная гангрена, всем будет не до уклонизма.       — Кхэ, кто тебе сказал, крыса?       — Что будет рак?       — Что я курю! Брешет мне в глаза и не краснеет. Кхех.       — Меня не обманешь.       — Меня тоже! Сам врёт, кхе-кха, не завирается!       — Я покажу ваши рентге…       — Мне не нужны подтасовки!       — Зачем же мне подтасовывать… – Его голос затихал.       — Тебе лучше знать, фриц, – Джейн закашлялся, – как меня со свету сживать.       — Что?       — Что слышал. Делай что просят. – Осипший командир умудрялся сотрясать стены по-прежнему.       — А я вам велел сироп отхаркивающий два раза в день пить. Пьёте?       — Этот шмурдяк ни заесть, ни разбавить, он приторный!       — Увы.       — Не пневмония, так диабет.       — Чтобы начать ингаляции, – Людвиг запищал или так послышалось за закрытой дверью, – надо расчистить забитые лёгкие, вы понимаете?       — Так они обратно, кхех, забьются. Какая разница?       — Не должны. – «Ну, а ты говоришь!» – Если вы подготовите почву для ингаляции!       «Давай, медсестричка, выругайся как следует, перейди на ты», – хмыкал Ман-Ди, поглядывал на часы и не злился, потому что спешить было некуда, совершенно некуда, он бы заглянул и завтра, и в уикенд.       — Идиот, можешь другое лекарство предложить?       — А вам понравится?       — Там и решим.       Людвиг зазвенел баночками, защебетал: «Мы упустили время, но больше трёх, слышите, в воде не растворять!»       — Так быстрее не вылечусь?       — Нет! – пискнул Людвиг. – Отравление нам не нужно.       — Ещё и отравить меня задумал. Смотри, фашист, когда расколешься, Мише не плачься. – Джейн зашёлся в лающем кашле, клацнул дверной ручкой и наткнулся на снайпера. – А ты что?       — Кариес сверлить. Знаете, торты на Рождество, конфеты, а ещё у Дональда День рождения.       — Вот ещё умник с зубами, тоже сиропа отведал? Подбирай слова у медика, – он закрыл губы ладонью не от Ман-Ди, а от пустого коридора, – а то на органы пустит, на научные цели. Не в духе сегодня.       — Я найду общий язык, не бойтесь.       — Валяй. – И ушёл, кашляя и громыхая мокротой на целый этаж. Ман-Ди шагнул в медкомнату, и Людвиг улыбнулся ему и с чувством хватил кулаком о стол.       — В его случае ракета – это лекарство!.. Залетай, садись, показывай, где тебя газировка ужалила.

***

      Медик условился с солдатом на пересадку, в знаменательный день очутился над его раздетым телом, хрипящим на все лады, и затаившиеся в душе циничные подколы уже не показались безобидными и голословными. У него появилась абсолютная власть над Джейном, то опекающим, то ненавидящим его… Он поднял глаза на инженера:       — Давай его убьём?       — Что? Я… я правильно понял?       — Боюсь, что да. – Ассистент лёг поперёк кушетки и выдернул пилу из его перчатки:       — Когда ничего не получится! Не сейчас! – И Людвиг стиснул зубы:       — Да, разумеется.       Людвиг вытаскивал лёгкие через брюшную полость, без стыда отрывая от сосудов и закладывая хладагентом, осматривал, искал, с помощью чего мог бы их спасти: вытолкнуть слизь, расправить бронхи и провентилировать – и сбивался на дурные воспоминания, и решал: «Dieser Dreckskerl verdient nichts Gutes».       «Ты подло сбежал и оставил семью в войне и при диктаторской власти, как это низко!»       «Я бы в лучшем случае кончил в концлагере».       «Но на родине!»       «Тогда я бы никому из вас не помог!..»       — Мне посидеть с вами? Герр Людвиг.       — А?       — Проследить, чтобы вы его не убили?       — Мне лень. – «Помочь?» – Нет, можете идти спать. Остаётся чуть-чуть.       — Герр Людвиг…       — Ты тоже мне не доверяешь?       Он соскочил с табурета, так наклонил гудевшую голову, что тень от лампы нарисовала на его бледном лице дьявольскую маску. Инжи бросился вон, дверь захлопнулась, и Людвига ожгла воспалённая совесть. Под ним ждал трансплантации лидер BLU, ворчливый, но всё же не свирепый. Сколько раз он справедливо называл его гомосексуалистом и наедине, и прилюдно, сколько раз Людвиг мечтал растоптать его до принятия мер или самому скрыться с позором подальше от человеческих глаз. В юношеские годы на месте Джейна не просто огласили бы настоящее имя медика, его главный порок. Людвиг запихал внутрь два новых органа, подвёл медиган на подходящий угол и не успел переключить на срастание тканей, уснул; захлебнулся в слизи и поволокся прочищать очки, нос и дёсны.

***

      — Только я знаю, что в этом шприце, – цедил он над следующими пациентами будто изголодавшийся хищник, которому не перепало от Джейна. – Так что не выступай.       Члены КРС забывали о дружеском общении и молчали, терпели небрежные тычки иглами, ныли от жгучей боли, когда на открытые раны в животе что-то капало и, густо стекая, оставляло известковый след. «Птички…» – бывало, шептали наёмники, и Людвиг гневно стряхивал голубей со стола. Он и сам не заводил беседу, бормотал про себя, закатывался в сдавленном нервном хохоте, раскачивавшемся как прибой, и едкая жидкость ручьями лилась в раскрытую брюшную полость.       — Что там, я не умру?       — Башка не отвалится, – он вытирал синяки за очками, пачкал линзы, – хотя бы твоя. Посмотрим, как Господь тебя любит.       — Чего?!       — Я тут бессилен, тебя спасёт воля божья, а не мои пьяные кривые руки. Либо понадеемся на твой иммунитет, либо всё испорченное оторву и выкину. Помолись, здесь нечего восстанавливать.       — Герр Людвиг.       — Да, мистер Конагер.       — Извините за вопрос, а который день у вас руки пьяные? – Делл полоскался в антисептике и промывал там инструменты, присматривал за автоклавом. Людвиг не нашёлся. – Сопьётесь.       — Да, пожалуй.       — И вы говорите, крови на всех не хватает. Знал бы я, у кого какая группа, свою бы предложил.       — Не надо! – Медик на него тоже чуть не крикнул: «Заткнись!», вовремя удержался. – Хе-хе, любезный, здорово тебе пульс участил, но несвоевременно.       — Это плохо?       — Постараюсь катастрофы не допустить. Не ускоряй пульс, я сказал, хлещет везде!       — Что-то делаете не так? – подбежал Инжи.       — Я по специальности еле университет закончил, а здесь прогревай под стацем воспаление в… этом. Забыл.       — Людвиг! Режешь, а не знаешь что! – заволновался оперируемый солдат RED.       — По латыни intestinum tenue, на немецком Dünndarm, на английском не помню.       — Дён-что? – откликнулся Инжи. Людвиг приподнял над уровнем грудной клетки блестящий розоватый комок мяса с синими и красными прожилками, вдоль надрезанный в нескольких местах и слегка обтекающий кровью.       — Малый, тонкий, тощий… что?       — Кишечник это, – криво усмехнулся Делл.       — Да! – щёлкнул пальцами Людвиг.– А знаете, мистер Доу, почему там воспалилось?       — Ну?       Медик сложил внутренности и гордо протянул ему со стола плошку с белыми нитками:       — Троянский солдат, пришёл не один.       — Это кто? Или что?       — Я плохо разбираюсь в гельминтах, – «Чё-о-орт…», – но хочу у вас спросить: вы когда готовить по-человечески научитесь? Уже четвёртый с питомцами.       — Всех из меня убрал?!       — С поливитаминами могу глистогонных отсыпать, и ты остатки дома выведешь. – «Людвиг!» – Я спать хочу.       — Доделай сейчас, вдруг что не сладится. Заплачу сколько хочешь.       Медик переглянулся с инженером, растёр слипающиеся глаза. «Нет, зашивай и расходимся, он завёл и пусть сам прощается с ними», – намекал тот, но Людвиг не обратил внимания.       — Что-то с праздников осталось?       — Дикая утка, запечё… – «Genug!» – Понял, хе-хе, Ман-Ди тыквенный пирог готовил.       — Кусок мне занесёте. Два.       «А живность на корм голубям?» – «Дурной». Шаги позади замедлились, и вспыливший инженер, уходя, хлопнул дверью не так громко, как намеревался. Посовестился, вернулся через час волнительной бессонницы и застал Людвига спящим под халатом на опустевшей койке.

***

      Никто не верил в его исступлённые хихиканья и сгущения красок, в его крокодильи слёзы из-за уроненных ножниц и штативов, надколотых ампул, разлитых кружек какао, осточертевших птиц. Не переживал за здоровье пациентов и Делл, пока Людвиг с рыком «Пожили, и хватит!» не вкалывал в чужие вены всё подряд в надежде, что что-нибудь сработает, и не всхлипывал: «Мёртвый под стацем полежит, не сгниёт, я новые органы разыщу и пересажу…» В пятнадцатых числах после всех именин и национальных праздников, всенощных бдений под лампами и лучом медигана у Людвига освободилась тонна времени, и в стенах медпункта оно совсем не длилось. А прожигать его в гостиной перед пустозвонным телевизором и в обнимку с друзьями, трещавшими о его больном виде... Убирать и кварцевать кабинет не хотелось ещё больше. Доктор мечтал, чтобы его проведали, и с тем не находил сил для разговора, вставания с кушетки, элементарного мытья пола, кормёжки голубей и полива тьмы хлорофитумов. Книги выпадали из рук на плиточный пол, что превращался в зловонное минное поле, голодные птицы сталкивали очки с этажерки и, как бы извиняясь за балаган, пощипывали уши.       Если приходили за лечением, Людвиг звал Делла, просто чтобы флегматичный голос укрощал в нём неистовое, но изнуряющее бешенство, не всегда громкое. «Я разонравился… – приговаривал он, вправляя разведчику КРС запястье. – Больно делаю. В другой раз сюда не идите, передавайте моему коллеге привет».       — Заглохни уже, а? – Скаут не изменял себе, и Людвиг защемлял ему нерв то ли ненароком, из-за заваленного в своё время зачёта по ЦНС, то ли в назидание, и раздражался. Делл вскочил и затыкал разведчика пальцем: «Ещё замечание, дружок, и я тебе выверну вторую руку! И медик её не приделает!»       — Да ну, мужик, и ты не в настроении? Удачно я припёрся.       — Травить вас буду за такое уважение! – «Герр Людвиг!» – Яд выпишу, кто не послушается и опять ноги об меня вытрет… Jawohl?       Инжи добился смягчения тона, и поэтому не отозвался, мало оскорбил этим друга. Когда Людвиг залатал растяжение, на пару часов закрепил тугой повязкой и отпустил скаута без проклятий вслед, он обратился ещё:       — Вы это несерьёзно говорили?       — Что, про яд? И в мыслях не было… вырвалось. Извиниться перед вами как заочно перед ним? – Неказисто улыбаясь, он прошёл на носочках до шкафчика, убрал остатки бинта.       — Не стоит. Герр Людвиг, – и он повысил голос: – Kannst du… – На него давно не оборачивались так резко и с таким любопытством, – spazieren mit mir?       «Gehen», – тихо завершил Людвиг.       — Что?       —«Пойти прогуляться»? – Он кивнул во второй раз; Делл стыдливо отгородился:       — Чёрт-чёрт-чёрт…       — И глагол на последнем месте. Точнее, «gehen» на последнем... Эх. – Повисла неловкая пауза. – Мистер Конагер, я не могу, – и настало время Инжи оборачиваться.

***

      Будь Людвиг щенком или маленькой собачкой, рыскал бы по общежитию с поджатым хвостом и не поднимал ушей. Чтобы не заплетать язык, не спотыкаться о звуки на немецкий манер, не болтать лишнего, он притворялся, что не слышит обращённых к нему слов, пока товарищи не вставали на пути или не звали «Медик!» из дальнего угла базы. Он тщательно отбирал слова и оценивал обстановку, всеми способами не дискредитировал себя как мирного и дружелюбного свидетеля Третьего рейха, держал за зубами свои обыкновенные шутки – профессионально-врачебные и, за что их по-особенному ценили, неуместные. Команда отдохнула от напоминаний о том, что кости мокрые и что из-за чихания может лопнуть артерия в мозге, ценой вынужденной изоляции Людвига по надуманным самоуничижительным поводам.       Он не мог увести из гостиной бесхозное радио – ему бы аукнулась замершая скорбь по немецкому народу, одураченному и извращённой пропагандой, не мог читать – промочил бы страницы слезами насквозь, и перебрать служебные архивы – устанет на первых пяти документах и свалится на койку, плюс бумаги разлетятся по замаранному кабинету, юркнут под шкафы. Лишь на четвёртый день пришло осознание, что он заездил уши автоматическими отказами от чая и ужина, пролежал до жути нескончаемые часы, одетый, небритый и с пустой головой. Крепкий сон редко навещал его и одаривал не лучшими видениями, чем в былые неспокойные времена. Людвиг стоял посреди равнодушной толпы в платье, изорванном до белья и голого торса, и с браслетом в роли обручального кольца, что пережимал волосы на предплечье и набивал кисть застойной кровью, сидел как влитой. На следующую ночь или в пасмурный вечер он мчался по разрушенному городу (и мнил себя Уберменшем на зарождении его военного дрезденского безумия) неизвестно куда, словно от настигавшего его психоза, и понимал, что обречён; вылетевшие стёкла трещали под подошвами, люди кричали под завалами, но Людвиг не вмешивался, его остервенелый бег замедлялся, а разум постепенно проваливался в небытие… и медик просыпался с колотящимся сердцем и в высохших слезах.

***

      В ночи приотворилась дверь мастерской, голубые маячки на настольных охранных пушках уставились на Людвига как лазерные указки, одна воспроизвела звук турели, от которого по старой памяти оборвалось сердце, и затрещала без мини-патронов. Загорелось бра над раскладным креслом, сонный Инжи не сразу отпустил шнурок. При тёплом рассеянном свете маленькая турель прекратила стрелять и с писком завертелась.       — Здравствуй… – пролепетал Делл, онемевший Людвиг кивнул и застрял у порога. – Чего-то хотел?       — Не разбудить. – Медик, сутулая и умильно взъерошенная фигура в рабочем халате, пожал плечами.       — Что, операция?       — Нет-нет! Просто… – и сложил руки.       — Присаживайся. Оба понимали: ни к чему было «выкать» и изображать друг перед другом формальную почтительность, приправляя ей крепкие приятельские отношения, особенную интимную связь. Инженер согнул ноги, не накрытые одеялом либо простынёй, и Людвиг рухнул на вторую половину кресла, перебрал голые пальцы, лёг и приобнял Делла.       — Рассказывай, – шепнул тот и нежно обхватил руками в ответ.       — Ein verflucht Unsinn снился… – Медик попытался заиграть с его интересом к языку. – И во сне это продолжается. – «Хирургия?» – Ja. Мы доставали десяток пуль из нашего Шпиона, он умер под стацем, а мы дальше их вынимали… Делл прижал его к себе, погладил по сальной запущенной стрижке и уловил не очень игривые, усталые мурлыканья.       — Вынули хоть?       — Да, долго возились и вынули, все до одной.       — Молодчина.       Людвиг всхлипнул с облегчением. «Сейчас это звучит глупо, мы могли со Шпионом не торопиться, луч исправно работал, und mein Gott, чего нам стоило все пули из разных частей тела достать и ничего не нарушить…»       — Всё позади, доктор.       «Всё позади…» – эхом откликнулся Людвиг, уткнулся в ночную рубашку Инжи, тот потушил свет. Делл не решился уточнить, кто вне респавна всадил очередь в Спая и изрешетил ему дорогой костюм, и раздеть медика для его комфорта. Они сопели друг на друга, вволю шевелились и размещали согнутые ноги, отодвигались от края постели, делили ямку на середине перьевой подушки. Становилось душно при закрытом окне, со двора базы не доносилось ни единого снежного скрипа.       — Я рад, что ты вышел, сынок. Клянусь.       «Сынок?» – пробормотал медик и шмыгнул. Шершавые мозолистые ладони снова легли на его затылок, вжали его лицо в грудь – и пропитали ночнушку горячими слезами. Почудилось даже, что Людвиг тихо заскулил, обрёл наконец то, чего ему изрядно недоставало в Америке, а то и в родной Германии.       — Как тебе Ман-Ди сказал? – зашептал Инжи. – Если можешь плакать, пользуйся этим.       — Так себе дар, – Людвиг не совладал с внутренней дрожью.       — Но тебе же легче?       — Хи-хи-хи, да. Спасибо…       — Со мной ничего не стесняйся, лечи себя как умеешь, – и обнял крепче, стерпел мутный шум в обескровленной левой руке под Людвигом. Полежал, сам задремал под размеренный механический писк, почесался носом о лоб и растрёпанный вихор медика, рассмешил его как ребёнка. – А всё-таки сходим, развеемся. Покажу, как у нас хандру лечат. – «Я не смогу». – За ноги вытащу из подземелья, тебе напрягаться не придётся. Прогулки – лучшее средство, я обещаю, как огурчик вернёшься.

***

      Медик, наперёд зная положительный ответ Инжи, захватил с собой Архимеда, за пазухой зимнего пальто донёс его до уединённого места – сломанного бурей многолетнего дерева неподалёку от обрыва над протяжённой балкой, кое-где заросшей кустами. Туда они шли под раздосадованные оханья Делла, задирая ноги и набивая рассыпчатым снегом ботинки и голенища сапог; поочерёдно прокладывали дорогу и менялись через сто-двести метров, робко упрекали про себя снайпера КРС за то, что не бродил здесь до них. Людвиг брёл полусогнутый, волновался за намокавший двойной слой носков и обрушенный иммунитет. И поднимал голову и находил себя в гуще колючек, врезался в молодые ясени и скидывал на шапку-ушанку и за шиворот сугробы, что валили его с ног. Отпущенный голубь недолго кружился между стволов, следил лапками, клевал белоснежные хлопья, отряхивался, подёргивал и качал головой и возвращался к Людвигу на шерстяной пастельно-серый рукав.       Инженер расчистил вязаной рукавицей наклоненное бревно, Людвиг остановился перед бескрайним простором, рыхлым от снежного покрывала. Кустарники, развесистые и редкие, скученные и одинокие, высокие и некрупные, заполонили буерак; медик не видел их чёрных оголённых палок, как ни щурился. Он снова дал Архимеду полетать, проводил его в грязно-молочное небо.       — Тут останемся?       — Давай. – Людвиг сел и упёрся каблуком в сук, чтобы не скатиться по обледенелому стволу. И он, и Делл не скучали за созерцанием голубя, что приземлился и ныне дёргал клювом сухостой, с воркованием косился на двух друзей-хозяев, купался в ледяных кристаллах.       — Ты как? – Медик выдержал паузу, засмотрелся на Архимеда, вспомнил про вопрос и буркнул: «Свежо». – Я не про то, что первозданная природа моментально тебя оживит…       — Мистер Конагер, – Он намекнул на прежние обращения, но из-за формы подачи напоролся на ожидание конца реплики; произнёс и заранее стушевался: – У моего состояния есть и плюсы.       — Какие?       И Людвиг пустил идиллию под откос: «Мне не хочется ни с кем... В общем, не навещают неуместные желания».       — Угу.       — Нелепицу сказал, хе-хе, извини.       — Нет, это мне трудно судить о влечении.       — Никогда не испытывал его?       — Его из меня насильно выжимали. – «Как?» Делл сжал кулаки в варежках и сунул промеж бёдер, будто продрог. – Я, может, и рад был развить дружбу в нечто большее с кем-нибудь – парнем, девушкой, неважно – но потихоньку, шаг за шагом, а не с места в кровать, и не отдаляясь от учёбы. Так, чтобы сначала хорошо познакомиться, привязаться душой. А они требовали всего и сразу, вынь да положь, «выбирай здесь и сейчас». Они – это старшаки знакомые, которые положили на меня глаз и не спускали до защиты диссера.       — Преследовали? – Он подманил голубя, погладил и убаюкал на руках.       — Как сказать… – Инжи не глядел на них. – Мы частенько сидели в читальном зале, обменивались книгами и, чего уж, они на халяву подбрасывали мне ответы на контрольные…       — Sehr schlau, – улыбнулся он.       —… и кое-что похуже. Такой срам понапишут и мне в учебник подложат, что когда сдавал в библиотеку, каждый обтряхивал по сотне лет, мало ли что.       — И фото?       — Угу, ни капли стеснения у засранцев, – он не рассердился на воспоминания. – Как у меня экзамен на носу, они дразнятся, не отлипают. А я, может, если бы постепенно крутил с кем-то роман, и на постель бы согласился, но не так с бухты-барахты.       — Они предлагали как, с ними всеми одновременно?       — Как только не заманивали к себе, обещали и нежно, и жёстко, и такую акробатику, что сложно вообразить. И обижались, когда я предпочитал им семинары с дополнительной литературой. Звали на все общажные вечеринки, по три раза на неделе, притом зачётной. Я не понимаю, на какой тяге их до меня приняли в магистратуру и как потом написали кандидатские – и вполне пристойные, я на них ссылался.       — Ты не хотел потерять их, старшаков?       — Этого бы не случилось, они не прекращали давить. Я спасался только на каникулах, дома, в Хемпстеде.       — Но не бросал их…       — Они были единственными, кто подошёл и познакомился. Если по чесноку, они неплохие люди. Не тупые, раз так далеко зашли в образовании, но уж очень назойливые как комары.       — Их манила твоя неопытность? – и осёкся.       — Без понятия, но если так, то… она заметна?       Людвиг смерил его взглядом, его, миниатюрного, со светлой бородкой, с веснушками на щеках и пухлом носу, с ясными голубыми глазами, не видевшими бедствий и разврата; в какой-то синевато-серой шапке с помпоном, в белом свитере с высоким воротом под курткой с инженерской эмблемой. Техасский друг, в отличие от коллеги из RED, прямо-таки дышал простодушием и неуязвлённой честью.       — Тебя-то она, я надеюсь, не привлекает? – Он продолжал искривлённым тоном оборачивать пустяковое волнение в шутку.       — Ни за что!       — Спасибочки.       — Ты не в моём вкусе… в этом отношении.       — И не стоит извиняться, – развеселился Инжи и заразил этим Людвига, – мне так лучше. Никаких глупых выспренных кличек, никакой моральной кабалы, свобода выражений и никаких… кхм, постельных обязательств.       — Почему так строго?       — Я ни разу не был в отношениях, но мне кажется, – он чуть не оборвал на полуслове, – что они с дружбой рядом не стояли.       — Наверное. И я не знаю. – Медик выбросил Архимеда на очередную прогулку, и его кувырнуло в полёте на холодном ветру. Облака сгустились до туч, с веток посыпались летучие столбы снега; назревала метель.       — Тоже неопытный?       — Да, в своём роде. Такую любовь у нас не приветствовали. – Он сдвинул затёкшие ноги и оперся на бёдра как Инжи, уставился вперёд.       — А где ты учился?       — В Германском Рейхе. Кхм, в Бонне, на гинекологической эндокринологии. – «Ух ты…» – С одной стороны, изучал медицину, но держался подальше от мужских тел. С другой стороны, хотел узнать, почему я такой.       — Почему ты любишь мужчин?       — Да, и не могу никак иначе. Зато мою врачебную этику, видимо, считали такой безупречной, что меня с лёгкостью допускали в женский корпус общежития – или они знали, что мои исследования менструального цикла требуют непрерывного наблюдения за самочувствием, – он усмехался, – но я больше дружил с девушками, чем изучал их.       — И мужская часть тебе завидовала?       — Разумеется, я это чувствовал, и я, дурак, для отвода подозрений не мог сочинить байку о том, как переспал хотя бы с одной. Я был чрезмерно наивен и не подкован в гетеросексуальных сношениях. И… кажется, мне не удавалось скрывать чувства к кому не надо.       — Поперёк природы не пойдёшь, да?       — Природы… какое ненаучное слово. Я угнетал её как мог, пока мой объект обожания не выпустился бакалавром и не уехал на медицинскую практику в Дахау, а дальше в мои идиотские грёзы включился весь поток, двадцать пять парней, и это было мерзко.       — Ты… заставлял себя об этом не думать, и всё?       — У меня непозволительно слабая воля, – тарахтел Людвиг и не пытался сгладить грубый акцент, чертил палкой иероглифы и дразнил Архимеда. – На третьем курсе мы затронули репродуктивную систему, и после изучения вытяжек, подходящих под мои цели, я доставал их и испытывал на себе.       — Насколько радикально подходил к делу?       — Experimentum in proprio corpore vili, что называется, сам себе лабораторная крыса. Никто бы в тридцатые годы не сознался в гомосексуализме и не отдался на растерзание такому непутёвому медику, как я. Я поступал на эндокринологию, чтобы вытравить влечение досуха, даже если это будет стоить мне потенции и здоровья. Я думал, что наихудший исход извинит мои соблазны перед… перед любым сколько-нибудь симпатичным маскулинным парнем, хоть убеждённым партайгеноссе, хоть… Да хоть лаборантом, хоть профессором, мои фантазии не знали рамок приличия.       — И чем это тебе обернулось?       — То расстройством желудка, то железобетонной апатией, головными болями, вялостью, бессонницей, хронической тошнотой, всем, чем угрожала гормональная передозировка. Я сбегал с занятий несколько раз на неделе или на дню и уже не срывал их, это продолжалось месяцами, и меня перестали догонять и приводить в чувство в туалете. Там я с голубями и познакомился. Они ждали за окном, когда я очнусь, впущу их, покормлю зёрнами, поиграю с ними до перемены или пока не оправлюсь настолько, что смогу вернуться в аудиторию и досидеть там до звонка.       — Но университет же медицинский, – осторожно перебил Инжи. – Неужели не хватились?       — Хватились, но не выбили из меня ничего. И чем оперировали: «Тысячелетнему рейху ценны арийские медики, существа низшей породы – вот ваш расходный материал на благо немецкой науки!» – Он переводил на ходу, сбиваясь. – И открыто указывали на еврейских студенток, на мою хорошую знакомую... Тогда мне впервые и твердили, что для постановки верного диагноза нужен второй медик.       Делл поймал его за бок, обнял одной рукой, и он не извернулся. Перед ним раздавался в три стороны рисунок от следов подошвы, импровизированный ветвистый символ.       — Говорили: «Возомнили себя умнее всех, а сами зачёты с третьей попытки сдаёте! А туда же, экспериментатор». Если скажу, что от достойной подготовки меня отвлекали постоянные болезни и мысли о возлюбленном, то это прозвучит как жалкое оправдание. Я не питал интереса к непрофильным дисциплинам, а с укреплением режима постороннего мусора нам прибавляли и прибавляли. Снимали с учёбы ради поездок в крупные города на марши, демонстрации, промывание мозгов, тогда я и побывал в Берлине единственный раз, когда его по самые крыши обвешали полотнами со свастикой и когда евреям со звёздами на одежде плевали в лица…       Инженер воздержался от вопросов, хотя не всё было предельно ясно.       — Прихожу к мнению, что за недостаточно зверские опыты с неарийками мою лицензию и изъяли через месяц, как я с горем пополам завоевал её и диплом. Меня муштровали в гестапо последние три года, как я зачастил с гормонами и как мой дорогой Эрих узнал секреты. Я «случайно» браковал анкеты, – Людвиг откровенничал в тон зашумевшей нахмуренной погоде, – кочевал между родителями и сёстрами, искал всяческие причины не вскидывать руку, хе-хе, не сдавался – и вот пришли с обыском, вывернули квартиру наизнанку. Грета выручила меня и сказала, что эротические мужские фотографии принадлежат ей, но почему-то лежат в моих папках... Тогда и разорвали лицензию на наших глазах, пригрозили мне пистолетом, чтобы не кинулся подбирать лоскуты.       — А почему пришли, что-то случилось?       — Их терпение лопнуло, давно держали на мушке; и за то, к чему имел склонность, и за то, чего бы я никогда не устроил, и за сомнения в гражданской позиции. В гинекологической клинике меня больше не ждали, только в концлагере, как и добрую часть приятелей. Собирал чемоданы в Америку и звал с собой Талию, подругу из общежития, хотел спасти от нацистов. Она наотрез отказалась, выбрала семью, не доучилась и вернулась в Кобленц, но уже в «еврейский дом», и я не знаю, где она сейчас, жива ли, связала ли судьбу с другой женщиной, как хотела….       «Понятно». Облачная дымка потемнела в сумерках, подкралась метель, и её неуверенный хлыст стегал по лицам, заносил снегом очки. Людвиг прервал рассказ и наклонился к Архимеду, Инжи застучал по нему рукавицами, обметая его, хлопнул по ушанке, пока тот не поднялся.       — И как давно ты в Манн Ко?       — С пятьдесят… второго. Мистер Грэхем, который служил в Администрации до мисс Полинг, постучал в мой гостиничный номер, зная обо мне практически всё: что я немец из потерянного поколения, медик-бакалавр, переезжаю с птицами из штата в штат и нигде не могу трудоустроиться – и настоял, что я подхожу им в наёмные убийцы и должен немедленно перебираться в общежитие BLU. Один из самых безумных дней в моей жизни.       — Самый безумный, в твоей-то. – Они поспешили выбраться на исхоженные лесные тропы, пока не занесло следы и линию горизонта.       — Ich bin fertig, – воскликнул вдруг Людвиг, заталкивая птицу в зимнее пальто. – Теперь я кое-что спрошу.       — Давай, конечно.       — Ты не отвергаешь любовь как возвышенное чувство?       — То, что происходит под одеялом, мне, по правде, отвратительно. А без него я кому дался? – Делл перекрикивал ветер, что свистел сквозь шапку, и спотыкался о снежные кручи, протягивал короткие руки Людвигу и… ощущал нечто умопомрачающее, однако ещё робкое. Он позволил бы другу вещать дальше, ведь в трудной дороге он не застынет от дум в каменном бездействии, но беспокоился из-за свежей соли на его юношеских ранах. Другой вопрос «А зачем вы ассистируете мне, мистер Конагер?», к большой досаде, слишком рано вверг их в оковы устных формальностей и застал врасплох. – Я там лишний?       — Нет, я спрашиваю, зачем. Или почему.       — Меня занимают ваши медицинские труды, – выпутался он. – Герр Людвиг.       — Und die deutsche Sprache? – Медик нырнул по колено на обочину тропинки, чтобы взять инженера за руку. «Йа…»